Четвёртая точка. Возрождение

            В 1623 году воевода боярин Фёдор Плещеев при первой же встрече известил прибывшего на место службы тобольского воеводу князя Юрья Яншеевича Сулешева о нераспечатанном указе, и рассказал, за какие вины Тюхин сидит в Туринском остроге. Указ был прочитан дьяком Герасимом Мартемьяновым:
             «... в прошлом во 129-м [1621] году по нашему указу сослан из Москвы в нашей опале в Сибирь в Туринский острог Михайло Тюхин...». И далее:
 «...А ныне указали есмя Михаилу Тюхину быти в Сибири в Туринском остроге в детех боярских, и нашим денежным и хлебным содержанием его  поверстать, и служить в Сибири..., ... а к Москве без нашего указу ис Сибири отпущати не велено».
            «И как вам ся наша грамота придет, и вы б Михайла Тюхина поверстали нашим денежным и хлебным жалованием, в которую статью пригодитца и велели ему нашу службу служити в Сибири в Туринском остроге в детех боярских».
            
             Боярин верно решил, что судя по известным обстоятельствам, ловкий был этот «диак» из Посольского приказу. Ловкий и умный. Принял на себя муку за иных виноватых, вины своей не признал. Но и на других не свалил.
            Князь Сулешев, служивший ранее в сыскном приказе хорошо знал, что такое обычное дознание. Немногие выдержат 70 ударов кнутом. Нам ныне живущим неведомо, что сыромятный кожаный ремень будучи в молоке сваренном, а после на солнце высушенном, то его конец - кожаный кончик палаческого кнута, его охвостье - становится твердым как кость и гибким. И для семидесяти жгучих ударов потребны не менее чем две сыромятины, от крови-то размягчаются до сабельной остроты заточенные оконцовочки! Ударом такого кнута мясо до кости рассекает опытный палач, и кладет умелец рубцы ровно вдоль спины, без промаху. Иному пахарю поучиться свой надел так вспахать!
            А еще две «стряски» на дыбе. Повторная-то «стряска», после вправления вывернутых суставов, сразу, тут же на дыбе, много мучительней первой. А вдогон еще и по спине «огнем зжен» - так раскаленными клещами по иссеченой спине ребра ломали. Отделался легко, жив. Повезло, что Барятинский не свалил на него своей вины. Не успел?
            Только вот чудо-то! В лето 7130 (1622) мая в 16 день тюремное сидение заменили «на житье», что позволило Катерине, жене Тюхина выехать к мужу «в тот же город, где он сослан». Поселенцам, в отличие от преступников, заточенных в тюрьме, дозволялось жить на посаде с семьей. И «государевых денег» вполне хватало для проживания, тем более, что в те времена ссыльных не понужали работами.
            И тут было над чем задуматься. То ли государь Михаил Фёдорович знал и помнил своего «дьяка» и усомнился в его вине, то ли его батюшка, ныне «великий государь и патриарх» Филарет Никитич решил привлечь его к делам насущным. В любом случае следовало проявить дальновидную осторожность!
            И Юрий Яншеевич затребовал из Туры сведения о житье Михайлы. Пусть местный воевода немедля известит о его положении, здоров ли, где и с кем живет. Каков его «живот», потому как следовало определиться, какое жалование положить. Отправил туда верного человека двоеконно, того же казака Якушку Дорофеева, что грамотку с Москвы доставил. И охрану стрелецкую от воров языческих приставил.
            Государем было предложено Михайле содержание по категории Тобольских детей боярских, И он получил в Туринском воеводстве наивысшее жалование! При этом его теперешний оклад был в пять раз меньше посольского там, в Персии, а статус детей боярских был несравнимо ниже, чем у думного (то есть приближенного к государю!) дьяка, который имел свой двор и дом у стен московского Кремля.
            Получив необходимые сведения о бывшем сидельце, князь посчитал, что  Михайле можно поручить наиважнейшее дело –запустить описи и дозор по уездам. Уж больно много в Переднюю Сибирь людей прибыло из Перми, с Чердыни и с Поволжья.
            Боярину Фёдору Кирилловичу Смердову-Плещееву и дьякам  велел готовить подробную роспись, как и что, исполнить должен новоиспечённый  сын боярский.
            А вот с отпиской по указу к государю и боярину князю Ивану Михайловичу Воротынскому, как то в грамоте потребовано не торопился, а прежде велел поболе разузнать про Тюхина. И сколь велика его вина перед государем.
             Стемнело за оконцем. Запалив сальную свечу, князь вспоминал, что известно про посольство Барятинского и опального дьяка. А знать и помнить было очень важно. Для управления человеком надобно знать о нем все!
             Для него было ясно, что бывший острожский сиделец, ломаный дыбой и огнем клейменый, после злосчастного посольства в Персию, не мог испытывать большой любви к коллегам по приказному делу. А тем достоверно было известно, что дьяк не по своей воле отправился на беседу с шахом «с глазу на глаз». То была воля князя Михайлы Петровича Барятинского и увёртливого дворянина Ивана Чичерина. И даже скорее Иван здесь был главным. Только доказать Михайла не мог, а виновного «в измене» назначить нужно было.
            Князь знал Михаила Барятинского еще в бытность им стольником у царя Бориса. Тогда тот в числе многих подписал соборное постановление об избрании на московский трон Годунова. Оттого всё недолгое правление царя Бориса было для него уверенным и обнадёживающим приближением к государю. Воеводствовал во многих городах числился «разрядами» и на был Москве в объезжих головах «от Покровские улицы до Яузы и по Васильевскому лушку». В 1607 успешно отметился в подавление восстания Болотникова.
            А вот в 1615 году в боях с поляками удачи не было. Про..рал битвы на реке Пчельня, под Калугой и против отрядов польского полковника Лисовского на Волоколамске и Ржеве. А ведь в его подчинении были покрывшие неувядаемой славой свои знамена и хоругви  при освобождении Москвы в 1612 году ратные полки князя Дмитрия Пожарского!
            Велено тогда было князю Михаилу идти «наспех, днем и ночью, резвым делом без кошей (здесь: армейский обоз), легким делом и над польскими и литовскими людьми промышлять украдом, ночным временем и всякими обычаи, сколько милосердый Бог помочи учинить».
            Но только князь не оправдал надежд: «и идучи села и деревни разорял, а [в то время] Лисовский многие городы повоевал». За такое «воровство и измену» в том же  году «по Государеву Цареву указу Михайла Фёдоровича…был отрешен от полкового начальства», а бояре приговорили: «князя Михаила Борятинского за его воровство и измену, что он на Лисовскаго и на Литовских людей шол мешкотно, посадить в тюрьму... в Суздале».
            А после, в 126 (1618) году, учитывая его привычку исполнять все указания воинским обычаем (и, конечно, «как Бог позволит»), отправили в «кизылбашские земли» выпрашивать заем у шаха. Но князь в том деле не пережил тягостей и позора, теперь узнать про дела те можно только у Михайлы Тюхина.
            Да, для управления человеком надобно знать о нем всё. Чем больше знаешь, тем легче подчинить человека своей воле. А Тюхин ныне из под огня и кнута государем пожалован, и к жизни возрожден. После пыток и острожного сидения, надо полагать, смирен будет и все как надо исполнит.
            Началось же все с московской грамоты, в которой тобольскому воеводе Юрье Сулешову предписано было Тюхина из острожной тюрьмы освободить и поверстать в дети боярские с окладом «какой пригоже». И дело, подходящее для него, было! Дозор требовала Москва от Сулешева.
            Согласно местного авторства Ю. Сулешева, его «уложения», сибирские крестьяне должны были на каждую десятину своей пахоты возделывать четверть десятины на государевом поле. С целью увеличения пашни основывались новые слободы на плодородных участках..
            В соответствии с воеводским «уложением» каждый новоприборный крестьянин получал для обзаведения хозяйством значительную «подмогу»: пять рублей денег, двух лошадей, корову, двух овец, десять кур, свинью. Для посева им выдавалось по одной четверти ржи (четверть или четь — равна примерно 210–240 литрам) и пол-осмины овса («осьмина» равна половине «четверти»), до первого урожая ежемесячно выделялось пол-осмины  ржи и пол-осмины овса. Пашенные люди должны были за это каждый распахать на государя две десятины под озимую рожь и столько же под яровые культуры, семена для посева также предоставлялись из казны.
            Уложением также предписывалось выделить крестьянам место, «где пригоже устроити церковь, …кладбище и слободу, крестьянам под дворы, и под огороды, и под гуменники и животине на выпуск, чтоб вода и лес было близко…»
К тому времени у Москвы имелось немало сведений о самовольном захвате земель. Земли эти могут быть у «гулящих людей», в «тягло» не записанных. А это  убыток казне. Потому подсчет пашней и пустошей, «порожжих» земель должны выявить опись и дозорный объезд. Дозорщик должен проведать, сколько государевой пашни было и сколько по его дозору пристанет.
            В наказе для Тюхина князь повелел прописать «для поспешания и полного исполнения» пословно требования к проведению дозора и письма.
            Сулешев выучен был в сыскном приказе не упускать ни одной мелочи, особенно в делах, которые вел лично. И потому следовало самому увидеть, расспросить, убедиться в способностях Тюхина. Для того и пригласил новоназначенного боярского сына к беседе. Первому, личному впечатлению боярин доверял больше, нежели послужному списку или рассказам приказных людей. Его жизненный опыт подсказывал, что опросным листам, отпискам, обыскным по ним делам, челобитным, кляузам и доносам верить с осторожностью надо.
            Михайла тоже понимал, что значит дозор, и чем он отличается от поименной переписи населения. И наказ выслушал внимательно, как когда-то статейный посольский список, справленный для получки «денежной казны» от шаха Аббаса. Успех дозорного дела означал экономическую (то есть фактическую независимость края в решениях и в позиции с всё более крепчающей властью Московской господы) свободу. Нет, воле государя это не перечило ни в коей мере, но давала право и возможность отстаивать свои интересы и интересы края.
            
            -Тебе придется самостоятельно перепись вести, - тобольский воевода не имел больших иллюзий на счет местных управителей, - Помощников посылай по ближним селениям, да за ними проездом проверяй, что б знали, что догляд есть. В дальние места сам поезжай. А спрос за всё с тебя будет. Сил-то хватит ли?
            Михайла после московских застенков и двух лет тюрьмы не выглядел слишком здоровым. Заметно было. От погляда князя не укрылось, что руки с суставами, вывернутыми на дыбной «виске», были ограничены в движениях.
            
            Боярский сын Михайло Тюхин прибыл в Верхотурский город в августе 1623. В помощь ему были приданы «прикащик, подъячий», описчики, дозорщики, и для охранения  стрельцы.
            При первой, по приезду в Верхотурье, встрече с воеводой князем Никитой Барятинским, он представился, обозначил свои полномочия и цель приезда, кои следовали из прямого указания тобольского воеводы Сулешова. Да, и жалование, хлебное и денежное, назначено ему выдать в Верхотурье.
            Надо полагать Михайла расчет держал на помощь, что князь интерес проявит к нему. Как-никак, он последние часы с его старшим братом Михаилом провел на чужбине, в Персии. Ошибся. Подлинные бумаги небрежно отмахнул, стоявшему за спиной льячку. И отправил боярского сына Михайло Тюхина обустраиваться в посаде.