Метеорит

1.

Четыре с половиной миллиарда лет назад Солнечная система напоминала гигантскую, никем не контролируемую стройку, где прорабом выступала слепая физика. Вокруг молодой звезды кружились облака газа и пыли, из которых позже слепились планеты. На далеких окраинах этого космического отвала остывал и твердел комок железа и силикатов. В поперечнике он достигал двадцати метров, примерно как средний плавательный бассейн, и не представлял собой ровным счетом ничего особенного. У него не было имени, не было предназначения, не было великой цели. Это был лишний кирпич, оставшийся после возведения миров, обреченный дрейфовать в абсолютном нуле пустоты.

Первые несколько сотен миллионов лет он болтался в поясе астероидов между Марсом и Юпитером. Он являлся частью триллионов других камней, безмолвным скоплением мусора. Юпитер, массивный газовый гигант с его сокрушительной гравитацией, вел себя как беспокойный великан, швыряющий камешки в пруд. Триста миллионов лет назад один из таких гравитационных пинков вышиб булыжник из привычной колеи. Его выбросило на более вытянутую эллиптическую орбиту, заставляя улетать за пределы Марса, а затем снова падать обратно, во внутренние области системы.

Космос по большей части пуст, и шансы на столкновение ничтожно малы. Поэтому камень превратился в бродягу. Он пересекал планетарные пути, проскальзывал мимо красной пыли Марса и время от времени проплывал неподалеку от голубого шарика Земли. А шестьдесят пять миллионов лет назад, когда другой, гораздо более крупный камень, закончил эпоху динозавров, превратив цветущую планету в выжженный шар, булыжник находился на другой стороне Солнечной системы. Ему было все равно. Он не чувствовал ни триумфа, ни скорби. Он просто продолжал свое бесконечное падение по эллипсу.

Пятьдесят тысяч лет назад он прошел достаточно близко, чтобы неандерталец, взглянувший на ночное небо, мог заметить яркую и быструю звезду, прочертившую созвездия. Но неандертальцы были заняты выживанием в ледниковом периоде, и беспокоились о пещерных медведях и поиске достаточного количества мяса для прокорма племени. Они не смотрели наверх.

Десять тысяч лет спустя, когда люди сажали первую пшеницу в плодородных долинах, камень вернулся. Еще пять тысячелетий спустя, пока рабы тащили известняковые блоки для возведения гробниц египетских фараонов, он снова пролетел мимо. Его орбита теперь пересекал земной путь в двух четких точках. Планета проходила через эти перекрестки дважды в год. Они двигались по одним законам, но никогда не оказывались в одной точке. Камень прибывал весной, Земля оказывалась там осенью. Космический промах, повторяющийся с бездумной точностью заводной игрушки.

Орбиты эволюционируют. Каждый пролет рядом с планетой тянет камень за собой, изменяя его траекторию на доли градуса. Сто лет назад, когда братья Райт привязывали моторы к деревянным крыльям, фазовое смещение камня начало сокращаться. Он отставал от Земли совсем ненамного. Пятьдесят лет назад, когда Юрий Гагарин смотрел на континенты из своей тесной капсулы, задержка измерялась месяцами. Двадцать лет назад, когда мир опутывал себя оптоволокном и спорил о проблеме две тысячи, разрыв сократился до недель.

Десять лет назад автоматизированный телескоп в Аризоне, сканировавший небо в поисках околоземных объектов, зафиксировал слабое движение в секторе, где должен был находиться странник. Но программа обработки данных отфильтровала сигнал как шум от пролетающего спутника связи. Компьютер удалил запись, и булыжник продолжил свой путь, никем не замеченный.

Вселенная не имеет дела со случайностями, она имеет дело с математикой. Три года назад гравитационный толчок от Венеры чуть подправил орбиту. Теперь камень пересекал плоскость эклиптики в начале августа, но Земля оказывалась там в конце июля. Разница составляла десять дней. Год назад это было три дня. Шесть месяцев назад двадцать четыре часа. Погрешности схлопывались, невидимая удавка натягивалась.

Вчера разрыв составлял девяносто минут. Сегодня, в душную субботу одиннадцатого июля, математика наконец свела свое уравнение. Камень ударил в верхние слои атмосферы на скорости двадцать километров в секунду. Он нес кинетическую энергию пятисот килотонн в тротиловом эквиваленте, в тридцать раз превышающую мощность заряда, стершего с лица земли Хиросиму. Это был темный, покрытый оспинами кусок железа и никеля, слепой и немой, не знающий ни добра, ни зла, ни капли не заботящийся о загорающих на пляжах Черного моря или о детях, визжащих на водных горках. Он просто летел. И его полет внезапно закончился.

2.

Скандал я услышал раньше, чем вообще его увидел. Да и как не услышать, если кое-кто орал, как резаная курица.

Голос был женский, высокий, с тем характерным визгливым надрывом, который бывает у людей, давно и упоительно привыкших считать себя правыми во всём, начиная от политики и заканчивая выбором шампуня. Я лежал на подстилке, купленной в местном «Фикс Прайсе» за сто пятьдесят рублей, прикрыв глаза козырьком бейсболки «Зенит», которую привёз из Питера как талисман.

Признаться, первые несколько секунд мне казалось, что это просто какая-то мать зовёт ребёнка, заплывшего за буйки. На Центральном пляже Лазурного в разгар августа такое случалось каждые пять минут, и к этому привыкаешь, как привыкаешь к шуму прибоя, крикам чаек и бесконечному басовитому бормотанию аквапарка с редким названием «Посейдон», расположенного чуть в стороне, где с разноцветных горок, петляющих, как серпантин, летели вниз визжащие от восторга дети, и их радостный визг стоял над побережьем непрекращающимся фоном, к которому ухо приспосабливалось минут через десять и потом просто переставало замечать.

Но противный голос не утихал. Он нарастал, и в нём проступало что-то новое, что-то едкое и злое. Я даже приподнялся на локте, желая взглянуть, что там происходит.

Метрах в семи от нас, на такой же похожей подстилке, только ярко-бирюзовой, с логотипом какого-то пляжного магазина, лежали две девушки. Обеим было лет по двадцать, может, двадцать два, и обе были из той породы, при виде которой мужчина моего возраста испытывает сложную смесь ностальгии, восхищения и лёгкой досады на собственное пивное брюхо, что давно не аполлон. Хотя, наверное, мужчины любого возраста обратили бы внимания на них.

Одна была темноволосая, с каре и большими солнечными очками «Рэй-Бэн», которые, скорее всего, были китайской копией, лежала на животе, и тонкие завязки её бикини цвета фуксии были развязаны, чтобы не оставлять белых полос на загорелой спине. Вторая, русая, с длинными волосами, собранными в хвост, сидела, скрестив ноги, и пила что-то через трубочку из пластикового стакана, из тех, что продавали в ближайшей кафешке «Морской бриз» по сто восемьдесят рублей за порцию. Бикини её было белым, с тонкими лямками, которые подчёркивали золотистый загар на плечах и ключицах. Обе были стройные, с плоскими животами и длинными ногами, и я, конечно, посмотрел, потому что я был живой мужчина, а не буддийский монах, но посмотрел мельком, привычно, как смотришь на красивый закат, прежде чем вернуться к своей тарелке с рисом.

Подстилка, на которой сидела моя жена Таня с нашей Валькой, находилась примерно в семи шагах, и этого расстояния было достаточно, чтобы я слышал каждое слово.

Над девушками стояла женщина. Ей было лет сорок пять, может, пятьдесят, и она была из тех, кого моя бабушка называла «сухарь в юбке». Худая, даже костлявая, с острыми плечами, торчащими из закрытого купальника тёмно-синего цвета, из тех купальников, какие носили, наверное, ещё при Брежневе, с высоким вырезом на бёдрах и плотной тканью, не пропускающей ни капли солнца к коже. Поверх купальника на ней было парео, замотанное сейчас вокруг бёдер, цветастое, с какими-то павлинами, и этот наряд в сочетании с поджатыми тонкими губами и сведёнными к переносице бровями делал её похожей на строгую учительницу, которая застала курильщика за школой.

— Я вам ещё раз повторяю, — говорила она, и голос её зло звенел, — вы на общественном пляже, здесь дети, здесь семьи, и то, что вы тут устроили, это ни в какие ворота не лезет.

Темноволосая девушка перевернулась, придерживая лифчик рукой, и посмотрела снизу вверх из-под своих «Рэй-Бэнов».

— Женщина, вы серьёзно сейчас?

— Я абсолютно серьёзно. Мой муж и мои дети не должны на это смотреть. Это пляж, а не стриптиз-клуб.

Русая девушка отставила стакан и тоже посмотрела на женщину, и на её лице было написано такое искреннее, чистое, незамутнённое недоумение, какое бывает у человека, впервые столкнувшегося с проявлением настоящего, клинического идиотизма.

— На что именно не смотреть? Мы в купальниках. Посмотрите вокруг, тут все в купальниках.

Она была права. Центральный пляж Лазурного в час дня выглядел именно так, как и должен выглядеть пляж черноморского курорта в разгар августа. Широкая полоса песка, тянувшаяся от кромки воды до первых строений метров на пятьдесят, была забита людьми так плотно, что яблоку негде было упасть. Подстилки, полотенца, пляжные коврики, надувные матрасы лежали впритык друг к другу, и между ними почти не оставалось свободного пространства, так что если тебе нужно было дойти до воды, ты неизбежно наступал кому-то на край полотенца и бормотал извинения, а хозяин полотенца поджимал ноги и бормотал что-то в ответ, и это был негласный этикет, который все понимали и принимали. Бикини, купальники, плавки, шорты, панамки, кепки, шляпы, зонтики, раскладные стулья, детские ведёрки, надувные круги, мячи, бутылки с водой и пивом, тюбики с кремом от загара, книги в мягких обложках, телефоны в водонепроницаемых чехлах, всё это составляло единое пёстрое полотно пляжной жизни, и в этом полотне два бикини на двух стройных телах были не более вызывающими, чем две капли воды в море.

Но женщина в парео явно так не считала.

— Я не собираюсь смотреть вокруг, — отрезала она. — Я вижу, что лично вы лежите тут практически без одежды, и мой муж пялится, и мои дети спрашивают, почему эти две тёти голые, и мне приходится объяснять. Вы бы хоть прикрылись чем-нибудь.

Темноволосая села, уже откровенно раздражённая, и я заметил, как блеснули капельки пота на её животе, плоском, загорелом, с маленьким пирсингом в пупке, серебряной бусинкой, которая поймала солнце. Впрочем, признаться, я задержал взгляд чуть выше.

— Слушайте, мы пришли на пляж загорать. На пляж. Загорать. Это нормально. Если вам не нравится, то вы можете уйти.

— Это я могу уйти?!

— Именно, так как мы никуда не пойдём. Мы здесь раньше вас легли.

Женщина стояла, открывая и закрывая рот, как рыба, вытащенная из воды, и я видел, как её костлявые пальцы вцепились в край парео, сминая ткань с павлинами. Где-то за ней, метрах в десяти, на подстилке сидел мужчина, видимо тот самый муж, лысый, в чёрных плавках, с безвольным лицом человека, давно переставшего спорить с женой. Он смотрел куда-то в сторону моря с выражением глубокой, экзистенциальной усталости. Рядом с ним ёрзали двое детей, мальчик и девочка лет десяти и четырнадцати, и им, судя по всему, было абсолютно наплевать на чью-либо степень одетости, потому что они были заняты планшетом, экран которого бликовал на солнце.

— Вот ваш муж, — сказала русая, кивнув в его сторону, — вот ваши дети. Забирайте их и идите на другой конец пляжа. Или вообще домой. Мы вам ничего не должны.

Несколько человек вокруг уже повернули головы. Полный мужчина с бородой, лежавший на надувном матрасе, приподнял солнечные очки и смотрел с ленивым интересом. Пожилая женщина в панамке, сидевшая под зонтом, покачала головой, но непонятно было, в чью сторону это покачивание адресовано. Подросток лет пятнадцати откровенно снимал происходящее на телефон, и я подумал, что к вечеру это видео соберёт тысяч двадцать просмотров в каком-нибудь паблике «Типичный Краснодарский край» или «Отдых по-русски».

— Хамки, — выдала женщина. — Бесстыжие хамки. Я буду жаловаться. Здесь должен быть дресс-код. Я найду администрацию пляжа.

— Удачи, — фыркнула темноволосая и легла обратно на живот, снова развязав лямки.

Женщина постояла ещё секунд пять, сжимая и разжимая кулаки, а потом развернулась и пошла обратно к своей подстилке, чеканя шаг по горячему песку, и её тощие лопатки ходили под кожей, как два маленьких демонических крыла. Муж, кстати, при её приближении втянул голову в плечи, словно черепаха, и я почувствовал к нему нечто среднее между жалостью и узнаванием, потому что иногда, в плохие дни, я и сам втягивал голову в плечи, хотя моя жена, к счастью, никогда не устраивала скандалов на пляже из-за чужих купальников.

Я лёг обратно и закрыл глаза. И почти сразу услышал, как Таня перевернулась на бок. Нет, даже скорее это почувствовал, понимая, что она поворачивается в мою сторону и сейчас что-то скажет. Как-никак, мы прожили вместе не один год.

— Ну и? — спросила она тоном, который я слишком хорошо знал, тоном, не предвещающим ничего хорошего.

Я не открыл глаз.

— Что,— ну и?

— Понравились?

Вот тут надо было, конечно, включить дурака. И я его включил.

— Кто?

— Девочки, — проговорила Таня ласково, даже слишком ласково, так ласково, что этой лаской можно было резать стекло. — Ну, те самые. На которых ты смотрел.

— Я не смотрел.

— Борь. Я тебя умоляю.

Я открыл один глаз. Таня глядела на меня, и на её губах играла та особенная улыбка, которая появлялась у неё в трёх случаях. Когда Валька говорила что-то смешное, когда её ученики писали в сочинениях про Онегина «он был мажор и задрот», и когда она собиралась методично, умело, с наслаждением меня подкалывать. Сейчас был явно третий случай.

— Ну допустим, — произнёс я с той осторожностью, с какой сапёр касается щупом подозрительного бугорка. — Допустим, смотрел. Чисто как на явление природы. Как на закат.

— Как на закат. На два заката.

— Тань…

— Так какая тебе больше понравилась? — перебила она меня, не дав увильнуть. — Та грудастая, с пирсингом? Или та грудастая, без пирсинга?

Я замер. Формулировка была ловушкой. Сказать «с пирсингом», значит признать, что я разглядел пирсинг. Сказать «без пирсинга», значит признать, что я их сравнивал. Сказать «они не грудастые», значит признать, что я оценивал. Сказать «обе». Шутка, конечно, но шутка, за которую можно получить по голове.

— Таня, — проговорил я максимально ровным голосом, пытаясь всё перевести в юмор, в дурашливость, — я вообще не понял, о чём ты. Я лежал с закрытыми глазами, у меня тепловой удар, я ничего не видел, я буддийский монах.

— Буддийский монах в бейсболке «Зенит», — уточнила она.

— Это особая секта. Малоизвестная.

Таня фыркнула. Не обидно, а скорее удовлетворённо, как человек, который поставил галочку в графе «довести мужа до лёгкого заикания».

— Пирсинг, — протянула она задумчиво, — это вообще удобно, наверное. Можно вместо кольца для ключей использовать.

— Тань!

— Что, Тань? Я просто рассуждаю.

Она снова легла на спину и поправила панамку. Не свою, а Валькину, которая опять сползла дочери на лицо. И уже другим тоном, спокойным, почти будничным, добавила:

— Ладно, живи. Но будешь должен.

Я хотел спросить, что именно я буду должен и за что, но передумал. Иногда лучший способ выиграть битву — это признать, что ты её уже проиграл, и просто закрыть глаза. Что я, собственно, и сделал.

Жара стояла такая, что воздух над песком дрожал, и если смотреть вдоль пляжа, фигуры людей в отдалении плавились и размывались, как в дурном сне. Термометр, наверное, показывал бы градусов тридцать восемь, а на песке все пятьдесят, и мне казалось, что моя голова под бейсболкой, промокшей от пота, медленно, но верно превращается в варёное яйцо. Пот тёк по вискам, по шее, собирался в ложбинке на груди, и моя бледная питерская кожа, несмотря на щедрый слой крема «Нивея» с фактором защиты тридцать, который Таня намазала на меня ещё утром, приобрела тревожный розоватый оттенок, предвещающий вечернюю боль и дальнейшее шелушение.

Справа от меня, совсем близко, может быть в паре метров, двое мужчин вели свой разговор, негромкий, но хорошо слышимый. Оба были того типа, который на пляже опознаётся мгновенно. Пузатые, красномордые, с загаром на руках и лицах и молочно-белыми животами, которые выпирали над плавками, как тесто, поднявшееся из кастрюли. Один был в панаме цвета хаки, другой в бандане, и оба держали запотевшие банки «Балтики семёрки», из которых отхлёбывали с тем благоговейным вниманием, с каким сомелье дегустирует бургундское.

— Нет, ну ты вообще видел, что там делается? — говорил тот, что в панаме, и его голос был хрипловатый, прокуренный. — Мы же сначала туда поехали. Ну, как обычно, каждый год туда ездим, жена привыкла, дети любят. Приезжаем, а на берегу, мать его, мазут. Вот такими лепёхами.

Он показал руками что-то размером с тарелку.

— лежит прямо на песке. И вода чёрная. Не вся, но у берега вот такая плёнка радужная, знаешь, как бензин на луже. И воняет. Нефтью воняет, не продохнуть.

— Ну так а я о чём, — отозвался тот, что в бандане, сминая пустую банку. — Я тебе ещё зимой говорил, не лезь туда в этом году. Там же танкеры эти, помнишь, в декабре. Два танкера раскололо, нефть в море, экологическая катастрофа, губернатор по телевизору вещал, что всё под контролем, что ликвидация идёт, что к сезону всё будет чисто. Ну и где это «чисто»?

— Вот именно. Брешет как дышит. «Всё убрали, пляжи безопасны, приезжайте, отдыхайте». Мы приехали, а там ребёнок из воды вышел, так у него ноги в мазуте по самую задницу. Жена в истерику. Пришлось оттирать. Потом сели в машину и сюда, в Лазурный. Тут хоть чисто.

— Пока чисто, — мрачно уточнил бандана. — Течение-то никто не отменял. Гоняет эту херь вдоль всего побережья. Сегодня здесь чисто, завтра приплывёт. А экологи эти, ёлки-палки, одно название. Гранты получают, деньги осваивают, интервью дают. «Мы мониторим ситуацию, мы берём пробы, мы анализируем». Анализируют они. А берег как был в нефти, так и есть. Мониторят, мля.

Он достал из пакета, лежавшего между ними, ещё одну банку, щёлкнул крышкой, и пена поползла по его красным пальцам.

Я их понимал. Мы с Таней тоже рассматривали вариант поехать на привычные места, но жена ещё в мае прочитала в « Вечернем Краснодаре» статью о последствиях разлива, а потом полезла на форумы, и после двух часов чтения отзывов с фотографиями мазутных пляжей сказала: «Нет, Борь, поедем в Лазурный. Там, говорят, нормально».

Сам Лазурный являлся маленьким городком, тысяч на двадцать населения, зажатым между морем и невысокими холмами, и в обычное время здесь было тихо и немноголюдно, но в этом августе сюда хлынул поток тех, кто, как и мы, бежал от нефтяных пляжей, и город трещал по швам.

— Борь.

Я открыл глаза и повернул голову. Моя жена сидела на подстилке рядом с Валькой, и обе выглядели так, как выглядят люди, которые провели на солнце на час больше, чем следовало. Таня была в цельном купальнике тёмно-зелёного цвета, который она купила перед поездкой в «Вайлдберрис», долго выбирая из пятидесяти вариантов и остановившись на том, который, по её словам, «хотя бы не подчёркивает всё подряд».

Ей было тридцать семь, и после рождения Вальки, которое далось нам обоим очень тяжело, четыре года попыток, две неудачи, одна замершая, слёзы по ночам, врачи, анализы, ЭКО, и наконец, наконец, наконец, две полоски, после всего этого её тело изменилось, и она знала об этом, и не могла привыкнуть. Раньше, когда мы только начали встречаться, она была стройной, гибкой, с тонкой талией и длинными ногами, которые я мог бы описать подробнее, но не стану, потому что это воспоминание принадлежит мне одному. Теперь же она располнела, особенно в бёдрах и животе, и на её лице появилась та мягкая, чуть оплывшая округлость, которая бывает у женщин, не успевших прийти в форму после родов, или, вернее, у женщин, которым некогда было приходить в форму, потому что Валька не спала ночами до полутора лет, а потом начались бесконечные простуды, и Таня разрывалась между школой, где она вела русский язык и литературу у шестых и восьмых классов, и дочкой, которую то и дело забирали из садика с температурой.

Я любил её, разумеется, я любил её, но иногда, вот как сейчас, когда в поле зрения оказывалась темноволосая девушка с пирсингом в пупке или русая с золотистым загаром, я ловил себя на взгляде, который задерживался на секунду дольше, чем следовало. И это была не измена, даже не помысел об измене. Это было просто напоминание о том, что время идёт, и ты идёшь вместе с ним, и тебе уже не двадцать, и не двадцать пять, и даже не тридцать, тебе под сорок, у тебя пивное пузо и лысина на макушке, которую ты прикрываешь бейсболкой.

— Борь, — повторила Таня, — я тут думаю, надо бы Вальке фруктов купить. Абрикосы, персики. Она толком ничего не ест в эту жару.

— Давай купим, — пожал я плечами, не вставая.

— Только они тут дерут как не знаю что. Я вчера в «Магните» на Приморской смотрела, так персики двести сорок за кило. Двести сорок, Борь! Это же юг, они тут растут, откуда такие цены?

— Из Турции какой-нибудь, наверное.

А на лотках у бабок ещё дороже, триста, и ещё неизвестно, чем они опрысканы.

— Может, на рынке дешевле?

— На рынке надо торговаться, а я не умею торговаться, ты же знаешь. Стою как дура и плачу сколько скажут. Вот Ленка, помнишь, она в прошлом году в Геленджик ездила, так говорила, что на рынке можно за сто двадцать найти, но надо рано утром идти, к семи. Ну и кто из нас в отпуске к семи утра на рынок попрётся?

Валька сидела рядом с Таней и ковыряла песок пластиковой лопаткой. Ей было пять, и она была маленькой, светловолосой, с Таниными серыми глазами и моим подбородком. Панамка сползла ей на нос, и из-под неё виднелись только губы, обветренные, в трещинках. Она зевнула, широко, как котёнок, и начала хныкать, тихонько, без слов. Просто ноющий, монотонный звук, означающий, что ребёнок устал, перегрелся и хочет спать.

— Ма-а-ам, — протянула она, — жа-а-арко.

Таня достала из пляжной сумки бутылку воды, тёплую, потому что лёд из термопакета давно растаял, и дала Вальке. Та сделала два глотка и отвернулась.

— Борь, час дня. Самое пекло. Надо уходить. Ребёнок сейчас расплачется, и потом весь вечер будет капризничать. Давай собираться.

Я вздохнул и сел. Она была права. Я и сам чувствовал, что перегрелся. Голова была тяжёлая, ватная, мысли ворочались в ней медленно, как караси в мутной воде. Пот заливал глаза, и я протёр их краем полотенца, которое само было мокрым, как тряпка после уборки. Мозги мои под этой чёртовой бейсболкой, казалось, буквально закипали, как вода в кастрюле, и я подумал, что если просижу на этом солнце ещё полчаса, то получу тепловой удар, и тогда отпуск превратится из сомнительного удовольствия в медицинское приключение.

— Ладно, — согласился я, — пойдём.

Я встал, и колени хрустнули, как у старика, и это было обидно, потому что мне было тридцать девять, хотя колени об этом, похоже, не знали. Оглянулся. Море лежало передо мной, синее, сверкающее, слепящее, и на нём, далеко, у горизонта, стояли два сухогруза, неподвижные, как нарисованные. Ближе к берегу, в воде, было столько народу, что, казалось, по головам можно было перейти на тот берег, если бы тот берег существовал.

Дети плескались на мелководье, подростки ныряли с разбега, женщины стояли по грудь и разговаривали, как стоят и разговаривают в очереди за хлебом, только по грудь в воде.

Правее была пристань, деревянная, потемневшая от воды и солнца, с облупившимися перилами, у которой покачивались две моторные лодки и три гидроцикла, ярко-жёлтый, красный и белый, и парень в оранжевом спасательном жилете предлагал покататься за две тысячи десять минут. Его голос доносился сквозь общий пляжный гул, как сигнал маяка.

Дальше, за пристанью, жёлтый «банан» тащил за собой катер, и на «банане» сидели пять человек, вцепившись в ручки, и их крики то становились громче, то затихали, когда «банан» подскакивал на волнах. Рядом надувная «таблетка», круглая, как летающая тарелка, кружилась за другим катером, и девушка на ней визжала так, что было слышно, наверное, до самого Сочи.

Я повернулся в другую сторону. За полосой песка, там, где кончался пляж, начинались строения. Первая линия: кафешки, закусочные, ларьки с чурчхелой, кукурузой и свежевыжатым соком. «Морской бриз», «Шашлык-машлык», «Пончики у Ашота», «Крабовый рай», где, как я подозревал, никогда в жизни не видели настоящего краба. Детские карусели, маленькие, облезлые, с лошадками и машинками, крутились под музыку из динамиков, и музыка была та самая, из детства, «Крылатые качели», только на синтезаторе и слегка фальшивая. Дальше был аквапарк «Посейдон», обнесённый забором из профнастила, из-за которого торчали разноцветные трубы горок, голубые, жёлтые, красные, и оттуда непрерывно доносились крики и плеск.

А ещё дальше, за кафешками, начинался лёгкий подъём, и его перегораживало бетонное сооружение, тянувшееся вдоль побережья на несколько километров в обе стороны, насколько хватало глаза. Это была стена, волнозащитная стена, построенная, судя по всему, ещё в советские времена, и в ней через каждые тридцать метров были прорезаны ступени, выводящие на тротуар и прибрежную дорогу, заасфальтированную, с потрескавшимся асфальтом, за которой начинался частный сектор, дома, магазины, мини-отели с названиями вроде «Южный берег» и «Камелия». Стена была покрыта трещинами, густой паутиной трещин, глубоких и мелких, и местами от неё отваливались целые куски бетона, обнажая ржавую арматуру, торчащую, как рёбра скелета. Видно было, что её давно не ремонтировали. Может быть, вообще никогда не ремонтировали с момента постройки, и она стояла здесь, как старый солдат, который уже не может воевать, но продолжает стоять на посту, потому что никто не дал команду «отбой». Но она всё ещё стояла, эта стена. Всё ещё защищала частный сектор от штормов, от осенних непогод, когда море вздымалось и швыряло волны на берег. Всё ещё стояла.

За моей спиной послышался стук мяча и смех. Я оглянулся. Неподалёку, на свободном пятачке песка, огороженном палками с натянутой между ними верёвкой, молодые люди играли в пляжный волейбол. Их было шестеро, трое на трое, и среди них была девушка, от которой я не мог оторвать взгляд ещё час назад, хотя пытался. Она была высокая, может метр семьдесят пять, загорелая до шоколадного оттенка, с тёмными волосами, завязанными в тугой хвост, и её тело, обтянутое крошечным оранжевым бикини, двигалось с такой грацией, с таким животным, бессознательным изяществом, что смотреть на неё было одновременно больно и приятно. Когда она подпрыгивала, чтобы ударить по мячу, и песок взлетал из-под её ступней, а тёмный хвост волос хлестал по загорелым плечам, я чувствовал что-то, чему не было подходящего слова. Не похоть, нет, а скорее тоску, тоску по тому времени, когда я сам прыгал так, когда мои колени не хрустели, и когда мир был полон возможностей, а не ежемесячных платежей по ипотеке.

Я засмотрелся на одно мгновение слишком долго. Таня, конечно, заметила. Она ничего не сказала, ни слова. Она почти никогда ничего не говорила в таких случаях, но губы её поджались в тонкую линию, и она стала складывать вещи в пакет с чуть большей резкостью, чем это было необходимо, и полотенце она свернула так, будто хотела его задушить.

— Давай подстилку, — произнесла она ровным голосом.

Я поднял ту, стряхнул песок. Валька стояла рядом с Таней, держась за её руку, и зевала снова. Хныканье её стало чуть громче.

— Оденемся? — спросил я.

— Да зачем. Тут пять минут идти. Так дойдём.

Она была права. Наше жильё было в частном секторе, за прибрежной дорогой, минут пять ходьбы от пляжа. Мы снимали комнату у пожилой женщины по имени Зинаида Фёдоровна, невысокой, сухонькой, с седыми волосами, и цепким, оценивающим взглядом, каким смотрят хозяйки на постояльцев, прикидывая, не украдут ли они полотенце или, чего хуже, не начнут ли вести себя непристойно, загорая топлес или блюя в огороде. Дом у неё был старый, из белого кирпича, с виноградной лозой, оплетающей ржавую перголу над двором.

Комнату нам выделили на втором этаже, маленькую, с продавленной кроватью, скрипучим шкафом и кондиционером «Хайер», который работал с таким грохотом, будто внутри него жил маленький злой барабанщик. Зинаида Фёдоровна жила внизу, и с ней жил её сын Геннадий, мужчина лет пятидесяти, с опухшим лицом и мутными глазами, который каждый раз, когда мы сталкивались с ним в коридоре или во дворе, обдавал нас волной перегара такой концентрации, что, казалось, можно было поднести спичку и устроить пожар. Он целыми днями сидел на лавочке во дворе в замызганной майке, пил пиво и смотрел в одну точку, и я ни разу не видел, чтобы он работал, хотя Зинаида Фёдоровна иногда кричала на него из окна что-то про «руки не из того места» и «помидоры не политы».

Мы побросали вещи в два пакета, полиэтиленовых, из «Пятёрочки», и двинулись через пляж. Босиком. Песок обжигал ступни, и я шёл быстро, перепрыгивая через чужие подстилки и полотенца, и Валька шла между нами, держа Таню за одну руку и меня за другую, и ноги её заплетались, потому что она хотела спать и капризничала. Людской гул стоял вокруг сплошной стеной, голоса, музыка из портативных колонок, крики детей, плеск воды, рокот гидроциклов, стук волейбольного мяча, и всё это сливалось в один протяжный, непрекращающийся гул, который был звуком лета, звуком августа, звуком жизни, продолжающейся, несмотря ни на что. С другой стороны батут, на котором прыгали десятка полтора детей. Он ходил ходуном и скрипел, и дети на нём визжали и смеялись, а их матери стояли рядом, уткнувшись в телефоны.

Мы прошли метров двадцать от подстилки, когда я вспомнил, что забыл крем от загара.

— Таня, крем.

— Какой крем?

— «Нивея». На песке кажется оставил.

— Да бог с ним, новый купим.

— Он триста рублей стоит.

Она поковырялась в пакете, а потом выпрямилась, смахивая с лица волосы.

— Да вот он, здесь, твой крем.

Мы шли дальше, к кафешкам, к первой линии строений, за которой была бетонная стена, а за стеной, подъём, дорога, частный сектор и наша комната с грохочущим кондиционером.

Мы шли спиной к морю. Это нас и спасло.

3.

Свет пришёл первым. Я не видел непосредственно самой вспышки, потому что мы шли спиной к морю, но я увидел её отражение. Мир вокруг меня вдруг побелел. Не засверкал, не засиял, а именно побелел, словно кто-то мгновенно, за долю секунды, залил всё пространство жидким, кипящим молоком. Песок под ногами, кафешки впереди, бетонная стена, всё это потеряло цвет и форму и стало белым, ослепительно, невыносимо белым, и тени, только что лежавшие на песке резкими чёрными пятнами, исчезли, будто их стёрли ластиком. Я увидел, как моя собственная тень, секунду назад тянувшаяся передо мной, вдруг метнулась мне за спину, потому что позади возник источник света, более мощный, чем солнце, неизмеримо более мощный, и этот свет бил мне в спину. Я почувствовал жар на лопатках, на затылке, на задних сторонах ног. Мгновенный, обжигающий жар, как если бы кто-то открыл дверцу гигантской адской печи у меня за спиной.

Это длилось секунду. Может, две. Люди, стоявшие лицом к морю, те, кто сидел на подстилках, кто покупал кукурузу в ларьке, дети на батуте, все они увидели вспышку прямо перед собой, и их глаза, расширенные зрачки которых были раскрыты на ярком солнце, поймали этот свет на сетчатку, как фотографическая плёнка ловит свет, и их ослепило.

Я слышал, как люди начали кричать. Не сразу. Сначала была тишина, невозможная, противоестественная тишина, как будто кто-то нажал кнопку «пауза» на пульте вселенной. Пляжный гул, этот бесконечный ровный шум, к которому я привык за три часа, оборвался на полусекунде, и в образовавшуюся дыру хлынуло ничто, звенящая, стеклянная тишина, в которой я слышал только своё дыхание и стук собственного сердца.

А потом начались крики. Они пришли волной, как приходит волна прибоя. Сначала отдельные голоса, вскрики, возгласы, а потом всё слилось в один сплошной, нарастающий вой, в котором было всё: страх, недоумение, боль и первобытный, животный ужас, который живёт в каждом из нас на самом дне, под слоями цивилизации и воспитания, и просыпается, когда привычный мир вдруг ломается.

Я обернулся. Над морем, там, где минуту назад был горизонт, поднимался столб. Он казался огромным. Нет, слово «огромный» не годится. Слово «огромный» я использую, когда описываю грузовик или здание или дерево, а то, что поднималось над морем, было за пределами любых слов, которые я знал. Столб воды, пара, грязи, чего-то ещё, чему я не мог дать название, вздымался в небо с чудовищной, ленивой грацией, как гигантский гриб на ножке, и его верхушка расползалась в стороны, образуя шляпку, как у ядерного взрыва, которые я видел в документальных фильмах, и он был белый внизу, серый посередине и чёрный наверху, и внутри него что-то мерцало, вспыхивало, как молнии в грозовой туче. Он поднимался и поднимался, и, казалось, не собирался останавливаться. Основание его, там, где оно касалось моря, было окружено кольцом белой пены, расходящимся в стороны, как рябь от камня, брошенного в пруд, только камень этот был размером с многоэтажный дом.

«Что это?» — пронеслось недоуменно в голове.

Я стоял и смотрел на это, и моё сознание не могло подобное вместить. Мой мозг, мозг менеджера по закупкам компании «ПетроЛогистик», привыкший к таблицам в «Экселе», к счетам-фактурам и накладным, к совещаниям по понедельникам и отчётам по пятницам, этот мозг смотрел на столб, поднимающийся из моря, и не мог найти для него ячейку, папку, категорию. Это не укладывалось ни в одну из привычных моделей реальности. Это было, как если бы я открыл холодильник и нашёл внутри живого тигра.

Потом я ощутил, как земля задрожала. Не как при землетрясении, так как я никогда не был при землетрясении, но я смотрел видео в интернете, и там всё тряслось, падало, ломалось. Это было другое. Это была вибрация, глубокая, утробная, как будто сама планета загудела, как огромный камертон. Песок под моими босыми ногами задрожал, и я почувствовал эту дрожь ступнями, коленями, бёдрами, позвоночником, затылком. Она прошла через всё моё тело снизу вверх и отдалась в зубах, в челюстях, в черепе. Мелкие камешки на песке подпрыгнули, как горох на сковороде. Вода в бутылке «Бонаква», которую Таня держала в руке, задрожала мелкой рябью, и я увидел эту рябь, и мой мозг, мой тупой, рассчитанный на «Эксель» мозг, наконец-то выдал первую осмысленную мысль.

«Что-то упало в море».

— Борь! — крикнула Таня, и в её голосе был такой страх, какого я никогда в нём не слышал, даже когда нам сказали, что беременность замерла, даже тогда. — Борь, что это?!

— Не знаю, — ответил я честно, и мой голос казался чужим, хриплым, далёким. — Не знаю.

Валька заплакала. Не захныкала, как раньше, а заплакала, в голос, тонко, пронзительно, как сирена, и этот звук, крик моей дочери, пробил ступор, в котором я находился, как пуля пробивает стекло.

Я подхватил её на руки. Она была совсем лёгкая, горячая, мокрая от пота, и она вцепилась мне в шею так, что ногти впились в кожу, но я не чувствовал боли, я в тот момент вообще ничего не чувствовал, кроме этого всепоглощающего, парализующего непонимания того, что происходит.

Вокруг нас творилось что-то невообразимое. Люди вскакивали с подстилок. Кто-то бежал к морю, кто-то от моря, кто-то стоял на месте, вертя головой, как сурикат. Женщина рядом с нами, толстая, в цветастом купальнике, стояла и кричала, просто кричала, без слов, открыв рот, и крик её был похож на вой пожарной сирены. Мужчина с бородой, тот самый, что наблюдал скандал, вскочил и побежал к воде, зачем-то побежал к воде, и я хотел крикнуть ему «куда ты, дурак?!», но не крикнул. Парень-подросток, который снимал ссору на телефон, теперь снимал столб над морем, и на его лице была не паника, а возбуждение, почти восторг, и он кричал кому-то: «Снимай! Снимай это! Это же метеорит! Это метеорит!»

«Метеорит? — подумалось мне. — Это что, как в Челябинске?»

Я посмотрел на Таню. Она стояла рядом, бледная даже сквозь загар, и её рука, та, что не держала пакет, тряслась мелкой дрожью, сжимая и разжимая пальцы.

— Нам нужно идти, — проговорил я неуверенно. — Нам нужно уходить.

— Куда?

— К дому. Да, точно! К дому, подальше от моря!

И мы пошли, а точнее, я пошёл, быстрым шагом, почти бегом, прижимая Вальку к груди одной рукой и волоча пакет с вещами другой. Таня шла рядом, босая, по горячему песку, и мы огибали людей, которые стояли и смотрели на море, стояли и снимали на телефоны, стояли и кричали, стояли и плакали.

А потом нас догнал звук. Это произошло секунд через пятнадцать после вспышки, может, двадцать, я не считал. У меня не было секундомера, у меня не было ничего, кроме дочери на руках и жены рядом, и я шёл к кафешкам, к стене, к дороге, к дому, и звук пришёл сзади, как поезд приходит из тоннеля, сначала далёкий гул, рокот, а потом, нарастая, превращаясь в рёв, в грохот, в удар. Он обрушился на нас со всей своей мощью.

Я знаю, что такое гром. Я знаю, что такое взрыв петарды. Я знаю, что такое рёв двигателя самолёта, взлетающего в Пулково. Но вот только это было не похоже ни на что. Это был не звук. Это был физический удар. Низкочастотный гул, настолько глубокий, настолько мощный, что он прошёл через мои кости, через мои органы, через каждую клетку моего тела. Я почувствовал, как мои рёбра завибрировали, как какие-нибудь гитарные струны, почувствовал, как задрожали внутренности, как лёгкие сжались, как сердце пропустило удар. Это было не в ушах, это было везде, это было внутри меня, и я задохнулся, потому что воздух вокруг меня вдруг стал твёрдым, плотным. Он ударил мне в спину, как стена, и я полетел вперёд, всё ещё держа Вальку, полетел на песок. Таня полетела рядом, и пакет вылетел из её руки, а мир после этого перевернулся.

Я упал на бок, прикрывая Вальку телом. Песок забил мне рот, нос, глаза. Ударная волна прошла надо мной, как каток, тяжёлая, давящая, горячая, и вместе с ней летело всё, что не было прибито к земле. Зонты, шезлонги, полотенца, пластиковые стулья из кафешек, пустые стаканы, бутылки, чья-то панамка, чей-то телефон, чья-то детская лопатка, всё это неслось по воздуху, как во время урагана, и я слышал, как что-то тяжёлое ударилось о землю рядом с моей головой, а потом что-то другое, стеклянное, разбившись, и осколки прошуршали по песку, как стая стеклянных змей, расползаясь во все стороны со скоростью света.

Звон разбитого стекла. Да, это были окна кафешек. Все, одновременно, все стёкла в прибрежных строениях вылетели внутрь и наружу, и осколки полетели вниз, на людей, которые стояли рядом, которые покупали кукурузу, которые сидели за столиками с пивом и шашлыком, и потом, потом я видел, какие раны оставляют осколки витринного стекла, и это было хуже, чем всё, что я мог себе представить.

Навесы кафешек, лёгкие конструкции из труб и ткани, улетели, как кукольные домики в ураган. Деревья, которые росли у входа в аквапарк, переломились, как спички. Вывеска «Морской бриз», которую я видел каждый день, пролетела по воздуху и врезалась в бетонную стену с таким грохотом, что я услышал его даже сквозь общий рёв.

А потом ударная волна прошла, и настала тишина. Нет, даже не тишина. Тишины не было. А был звон в ушах, такой пронзительный, такой непрекращающийся, будто кто-то засунул мне в голову камертон и со всей дури ударил по нему молотком. И сквозь этот звон пробивались другие звуки: крики, стоны, плач, треск, шипение, и всё это было приглушённым, далёким, как если бы я слушал мир через подушку.

Я поднял голову. Мир изменился. Пляж, который минуту назад был пёстрым, весёлым, полным жизни, теперь выглядел так, будто через него прошёл великан, раскидав всё, что только возможно раскидать. Зонты валялись плашмя, согнутые, переломанные. Шезлонги были опрокинуты и раскиданы. Подстилки, полотенца, одежда, всё это лежало вперемешку, в хаотичных кучах, смешанное с песком. Пластиковые стаканы, бутылки, обрывки ткани, куски дерева от разбитых ларьков. И люди. Люди лежали на песке. Некоторые поднимались, некоторые нет. Женщина в цветастом купальнике сидела на песке и держалась за лицо, и из-под её пальцев текла кровь. Мужчина без рубашки стоял на четвереньках и тряс головой, как собака, вылезшая из воды. Ребёнок, мальчик лет семи, стоял босиком на битом стекле и плакал, и кровь из порезов на ступнях оставляла на песке маленькие красные кляксы.

«Господи!»

— Таня! — крикнул я. — Таня!

— Я здесь, — раздалось слева, и её голос был слабый, задушенный, как будто она говорила сквозь вату. — Я здесь, Борь. Я тут.

Она лежала на боку, в трёх метрах от меня, присыпанная песком, и на её плече краснела ссадина. Волосы были набиты песком, а лицо оказалось серым, как у мертвеца, но главное, она была жива, она шевелилась, она смотрела на меня.

— Ты цела?

— Да. Кажется, да. Плечо ободрала.

— Встать можешь?

Жена попыталась и села, морщась. Я подполз к ней, всё ещё держа Вальку, которая кричала так пронзительно, что у меня звенело в голове от её крика поверх звона, который и без того там стоял.

— Нужно уходить! — крикнул я. — Нужно уходить отсюда прямо сейчас!

Я не знал, почему я это говорил. Я не знал, что произошло. Я не знал, метеорит это, бомба, авария, конец света. Но что-то внутри меня, что-то древнее, дочеловеческое, что-то, что жило в моём стволе мозга, в той его части, которая помнит саблезубых тигров и извержения вулканов, это что-то кричало мне: «Уходи от воды. Уходи от моря. Уходи сейчас, или ты умрёшь». И я послушался, потому что этот голос был громче любого разума.

Я встал. Колени тряслись. Валька на руках весила, казалось, тонну. Я протянул руку Тане, она схватилась, и я потянул, и она встала. Потом качнулась, схватилась за моё плечо.

— Пакеты, — огляделась она. — Вещи.

— К чёрту вещи! Идём! Скорее!

Мы пошли. Босиком, по песку, заваленному стеклом, обломками, чужими вещами. Я чувствовал, как стекло впивается в ступни, мелкие, острые осколки, но боли не было, адреналин отключил боль, как выключают свет, щелчком тумблера, и я шёл, держа дочь на руках. Таня шла рядом, хромая, потому что ей тоже досталось, и мы шли к стене, к ступеням, к дороге, к дому.

Вокруг нас был ад. Люди бежали. Десятки, сотни людей поднимались с песка и бежали, и проблема была в том, что они бежали в разных направлениях. Одни бежали от моря, как мы, к стене, к дороге, к спасению. Другие бежали к морю, бежали обратно к берегу, и я не мог понять зачем, пока не увидел женщину, которая бежала к воде с перекошенным лицом и кричала имя, просто имя, «Даша! Даша! Дашенька!», и тогда я понял: она бежала за своим ребёнком, за ребёнком, который был в воде, когда ударила волна, и теперь плавал вниз лицом. И она была не одна. Десятки людей бежали к воде, потому что их дети, мужья, жёны, матери, отцы были в воде, в море, и они бежали за ними, и ничто в мире не могло их остановить.

Другие не бежали вообще. Они стояли и снимали на телефоны. Они стояли, подняв смартфоны вверх, экранами к морю, и снимали столб, который всё ещё поднимался над горизонтом. Их лица освещал голубоватый свет от экранов, и в их глазах было не осознание, не понимание опасности, а нечто другое, какое-то тупое, завораживающее возбуждение, как у мотылька, летящего на огонь. «Ты это снял?!» «Скинь мне!» «Это метеорит, точно метеорит!» «Это ядерка, мужик, ядерка!» «Нет, это НЛО, я видел как это херня падала!» Голоса перебивали друг друга, и в этих голосах не было страха, потому что мозг, человеческий мозг, удивительная штука, он защищает себя от ужаса, отказываясь его принимать, он превращает катастрофу в зрелище, в контент, в видео для «ТикТока», и люди стояли и снимали, и теряли секунды, и минуты, и жизни.

А потом с неба начал падать дождь. Только это был не дождь в привычном смысле этого слова. Первые капли упали на мою спину, крупные, горячие, тяжёлые, и они были не прозрачные, а бурые, грязные, и несли с собой запах, которого я не забуду до конца жизни, запах серы, гнилых водорослей. За каплями пошёл песок, мелкий, серый, колкий. Он падал сверху, как снег, только горячий, и забивал глаза, нос, рот. Я закрыл Вальку бейсболкой, прижал её лицо к своей груди и шёл, шёл, шёл, не останавливаясь.

— Вперёд! Идём! Не останавливаемся!

Грязная вода лилась с неба всё сильнее. Она была горячей, не обжигающей, но ощутимо горячей, градусов пятьдесят, может, шестьдесят, и когда она попадала на кожу, то кожа вспыхивала болью, как при ожоге, не сильном, но неприятном, и я слышал, как вокруг люди кричали от этой боли, от горячей грязной воды, которая лилась с неба и покрывала всё вокруг слоем серо-бурой жижи. Не знаю, может, на разных районах пляжа, горячесть была различной, так как некоторые люди получали ожоги, очень жуткие, страшные. Нас же просто обжигало.

Видимость упала почти до нуля. Я видел метров на пять перед собой, не дальше, и мир в этих пяти метрах состоял из силуэтов, бегущих, ковыляющих, ползущих, и из грязного, горячего, воняющего дождя.

Кто-то налетел на меня сбоку, плечом, и я покачнулся, но устоял. Мужчина, большой, голый по пояс, промчался мимо, ничего не видя перед собой, и врезался в опрокинутый столик кафе. Столик загремел по бетону, и мужчина упал, взмахнув руками, ударившись головой. Я не остановился, я не мог остановиться, я шёл вперёд.

— Борь, я не вижу! — крикнула Таня. — Песок в глазах! Я ничего не вижу!

Я схватил её за руку. Левой рукой я держал Вальку, правой, Таню, и таким образом я тащил и вёл их обоих, ощущая, как ступни мои горели от стекла и горячего бетона, потому что мы уже дошли до строений, до разрушенных кафешек, и песок под ногами сменился плиткой, усыпанной обломками, стеклом, кусками жести от сорванных навесов.

Людской поток становился всё плотнее. Все двигались в одном направлении, к стене, к ступеням, к дороге, и это было хорошо, это значило, что инстинкт самосохранения работал хотя бы у части людей, но это было и плохо, потому что ступени в стене были узкими, рассчитанными на два-три человека, и к каждым ступеням хлынула толпа.

Я увидел проход справа, метрах в десяти, и потащил Таню и Вальку к нему. Толпа двигалась, давила, напирала. Я чувствовал, как чьи-то тела прижимаются ко мне сзади, чьи-то локти упираются в мои рёбра, и чей-то горячий, панический выдох обжигает мне затылок. Я вжался в толпу, и толпа вынесла меня к ступеням. Я ступил на первую ступеньку, мокрую, скользкую от грязи, и чуть не упал, но удержался, вцепившись свободной рукой, той, что держала Таню, в перила, ржавые, шатающиеся.

— Танька, держись за меня! За пояс, за что хочешь, держись!

Она вцепилась мне в плавки, и я полез вверх, по ступеням, четыре, пять, шесть ступеней, и смог выбраться наверх, на тротуар. Таня выбралась за мной, и теперь мы стояли на прибрежной дороге, а сзади, внизу, на пляже, были люди, крики, хаос, ад.

Но мы были не одни. Толпа лезла за нами, через все ступени, через все прорезы в стене. Люди карабкались по бетону, падали, поднимались, карабкались снова. Женщина в красном купальнике поскользнулась на верхней ступени и полетела вниз, на тех, кто лез за ней. После этого раздался крик, и люди попадали, как домино, но я не смотрел, я уже бежал по дороге, босиком по горячему, обжигающему асфальту, и Таня бежала рядом, хромая, а Валька кричала у меня на руках, и грязный дождь хлестал нас по спинам.

Мы успели пробежать метров двести по дороге, вглубь от моря, к частному сектору, когда я обернулся. И увидел волну.

4.

Она не была красивой. В фильмах про цунами волна всегда красивое. Обычно это гигантская, идеально гладкая, изумрудно-голубая стена воды, на которую камера смотрит снизу вверх, и зритель ахает, и это зрелище вызывает не столько ужас, а сколько восхищение, потому что в кино даже смерть красива, даже конец света фотогеничен.

Но в жизни это было не так. Волна, которую я увидел, была грязной. Бурой, пенной, кипящей, как каша в перегретом котле. Она надвигалась на берег не как стена, а как живое существо, как огромное, бесформенное, бурлящее животное, которое ползло на сушу, пожирая всё на своём пути. Она была метра три, может четыре, не такая уж и высокая по меркам тихоокеанских цунами, которые я видел в документальных фильмах на «Нэшнл Географик», но на пологом побережье, где от кромки воды до первых строений было пятьдесят метров ровного песка, а подъём над уровнем моря составлял два-три метра на километр, этих трёх-четырёх метров было вполне достаточно.

Волна шла быстро. Я не знаю, какова была её скорость. Шестьдесят километров в час, может, сорок, я не физик, я менеджер по закупкам, но я видел, как она прошла пятьдесят метров пляжа за несколько секунд, и впереди неё бежала полоса белой пены, как слюна бешеной собаки, и эта пена уже лизнула первые подстилки, первых людей, первые крики.

Те, кто был в воде, исчезли. Я не видел, как это произошло, потому что грязевая завеса и расстояние скрыли от меня детали, и слава богу, что скрыли, потому что я думаю, что если бы я видел, как волна накрыла людей в воде, сотни людей, десятки детей, женщин, мужчин, которые минуту назад плескались, смеялись, бросали мячики, стояли по грудь и разговаривали, как в очереди за хлебом, я думаю, что мой разум не выдержал бы этого, и сломался бы, как ломается карандаш, тихо, с сухим щелчком.

Волна прошла через пляж и ударила в строения. Кафешки, ларьки, карусели, всё это было сметено, как картонные коробки, и обломки полетели вперёд вместе с водой. Теперь волна несла в себе не только воду, грязь и песок, но и столы, стулья, куски дерева, куски металла, куски того, что раньше было «Морским бризом» и «Крабовым раем». Батут, на котором десять минут назад прыгали дети, пролетел по воздуху, подхваченный водой, как гигантская тарелка-фрисби, и ударился о стену, после чего лопнул, обвисая на бетоне, как мокрая тряпка. Маленькие тела разлетелись во все стороны, тут же накрытые стихией и поглащённые ей без остатка.

Стена. Волнозащитная стена, старая, потрескавшаяся, с ржавой арматурой и отваливающимися кусками бетона. Стена, на которую я смотрел с праздным любопытством, думая о том, что её давно не ремонтировали. Эта стена приняла на себя удар волны. Я услышал, я физически услышал, как она застонала, этот бетон, как гигантские плиты, которые были скреплены друг с другом арматурой и цементом, задрожали, затряслись, и от них полетели куски, крупные, размером с чемодан, и мелкие, как щебень. Пыль взлетела столбом, и стена, старый солдат, который стоял на посту полвека, стена дрогнула.

Но выстояла. Не целиком, нет. В двух или трёх местах, насколько я мог видеть сквозь грязевую завесу, стена проломилась, и вода хлынула в проломы, как вода хлынет в пролом в дамбе, мощно, неостановимо, с рёвом, который перекрыл все остальные звуки. Через ступени, через те самые проходы, по которым мы только что поднялись, вода поднялась тоже, и выплеснулась на дорогу, начиная течь к частному сектору.

Но основную массу воды стена задержала. На секунды, на минуты, не знаю, но задержала, и эти секунды и минуты стоили жизней, сотен жизней, потому что за это время люди, которые бежали по дороге, успели уйти чуть дальше.

Мощный поток, подхватывал припаркованные автомобили, отрывал от дорожного покрытия и бросал их друг об друга, на стены домов. Кто-то делал попытки уехать, но тщетно. Машины не могли справиться со стихией.

Мы были уже далеко, метрах в трёхстах от стены, когда вода догнала нас.

Она была не высокой. Здесь, на дороге, на небольшом подъёме, она была по щиколотку, потом по колено, и она оказалась мерзкой, холодной, особенно после горячего грязевого дождя. Вода казалась ледяной, грязной, с обломками, с мусором, и она прибывала, медленно, но неуклонно, как прибывает вода в ванне, когда ты забыл закрыть кран.

— Выше! — крикнул я. — Надо выше!

Я не знал, куда идти. Частный сектор вокруг нас был одноэтажным в основном, и если вода поднимется ещё, эти дома затопит, как консервные банки. Мне нужно было что-то высокое, что-то капитальное, и я вспомнил, что видел на этой улице, на Приморской, трёхэтажную гостиницу «Камелия», бетонную, советскую ещё, с облупившейся штукатуркой и балконами, на которых сушилось бельё.

— «Камелия»! — крикнул я. — Гостиница! Туда!

Мы побежали по воде, по обжигающему асфальту, по которому теперь текла грязная морская вода, и вода поднималась, уже по колено мне, а Вальке, если бы она стояла, то была бы по грудь. Я нёс дочку над водой, руки мои дрожали от усталости. Таня бежала рядом. Вода хватала её за ноги. Один раз она споткнулась, и упала, и я выпустил её руку, и жена упала лицом в эту грязную воду. Я крикнул, и после этого она поднялась, отплёвываясь, с залитым грязью лицом.

— Валю бери! — крикнула она. — Не бросай Валю! Я сама!

Я не хотел её бросать. Я не хотел бросать ни одну из них. Но у меня было две руки, и в одной была дочь, а в другой была жена, и я не мог нести обеих. Просто не мог, так как это было физически невозможно. Я выбрал дочь, потому что ей было пять лет, и она не умела плавать, а ещё она кричала так, что это был уже не крик, а хрип, потому что она орала до хрипоты. Её маленькие пальцы впились в мою шею так, что потом, потом, когда всё закончилось, на моей шее были синяки от этих пальцев, маленькие, круглые, фиолетовые, как виноградины.

Мимо пронесло водой визжащую собаку, завертело и утащило дальше. Я повернул голову и увидел как здание хлипкого магазина с грохотом сложилось, рухнув в бурлящий поток. Внутри находились люди. Я это прекрасно слышал.

«Ещё чуть-чуть, — билось в моей голове. — Ещё чуть-чуть».

Меня волной ударило в спину, протащило под водой, обдирая колени и локти, но каким-то чудом я смог вынырнуть, не потеряв дочку. Отплёвываясь, заметил, как рядом пронесло несколько тел. Живые они были или мёртвые, сказать не мог.

«Ещё совсем немного. Только шаг, и потом один».

С трудом продираясь через поток, сквозь многочисленный мусор, мы наконец добежали до «Камелии». Вход был открыт, дверь висела на одной петле, видимо, её вышибли те, кто добежал раньше нас. Внутри, в холле, было темно, электричество вырубилось, и пахло сыростью и штукатуркой. На полу была вода, уже сантиметров десять. Я побежал к лестнице, поднимаясь на второй этаж. И на третий, и после на крышу, потому что лестница вела и на крышу, а дверь на эту самую крышу была открыта.

Здесь уже было человек двадцать. Все мокрые, грязные, в купальниках, в плавках, босые, окровавленные, с безумными глазами. Я скользнул взглядом по мужчине с разбитой головой. Кровь текла по его лицу и шее. Он сидел, прислонившись к вентиляционной трубе, и его глаза были закрыты. Девушка, молодая, лет двадцати, в рваном бикини, прижимала к себе ребёнка, чужого ребёнка, которого, видимо, подобрала где-то. Ребёнок плакал, и она плакала. Оба качались вместе, как маятник.

Я опустил Вальку на бетон крыши. Она не отцеплялась, так как её пальцы были сведены судорогой. Я разжимал их, один за другим, и она кричала, а я всё говорил: «Тихо, тихо, зайка, тихо, папа здесь, папа здесь». Мой голос дрожал, и я не был уверен, что папа здесь поможет, что папа вообще может хоть что-то сделать.

Я обернулся и почувствовал, как страх пронзил мой мозг. Тани не было. Она ведь только что находилась рядом, или мне так казалось, что находилась рядом.

— Таня! — крикнул я. — Таня!

5.

На пляже, в те самые минуты, когда мир раскололся надвое, время перестало течь единым потоком. Оно разбилось на тысячи крошечных, индивидуальных осколков, и в каждом из этих осколков чья-то жизнь отсчитывала свои последние секунды, превращаясь в безумный калейдоскоп боли, паники и животного ужаса. Катастрофа не выбирала, кто прав, а кто виноват, кто красив, а кто уродлив, кто молод, а кто уже пожил своё. Ударная волна и последовавший за ней океан грязи уравняли всех.

В пятидесяти метрах от берега, там, где вода казалась спасением от невыносимой жары, смерть пришла первой. Денис, двадцатидвухлетний студент из Краснодара, подрабатывающий на пристани, как раз пересчитывал скомканные купюры. На нём был ярко-оранжевый спасательный жилет, надетый прямо на голое, загорелое до бронзового блеска тело. Он только что отправил в море очередную партию отдыхающих на жёлтом надувном «банане». Сейчас на банане визжали от предвкушения пять девушек, явных подруг. Денис улыбался, слушая их смех, когда небеса внезапно разорвались светом.

Вспышка была такой силы, что вода вокруг мгновенно потеряла свой цвет, превратившись в слепящее белое зеркало. Денис не успел даже зажмуриться. Сетчатка его глаз выгорела за долю секунды, оставив после себя лишь кроваво-красное марево и пронзительную боль, прошившую мозг от глазных яблок до самого затылка. Он выронил деньги и закричал, инстинктивно вскинув руки к лицу, но крика своего не услышал, потому что следом за светом пришёл гидроудар. Метеорит, врезавшийся в мелководье в пяти километрах от берега, мгновенно испарил тысячи тонн воды. По морскому дну прошла акустическая судорога, и грунт завибрировал от чудовищного давления ударной волны.

Деревянная пристань под ногами Дениса не просто сломалась, а взорвалась щепками, подброшенная неведомой силой снизу. Вода вокруг стала обжигающе горячей. Это была не фигура речи. Она действительно начала обжигать кожу, поднимаясь волнами раскалённой жижи, от которой шёл пар. Девушки на банане, чьи стройные ноги только что беззаботно болтались над водой, ослепли одновременно с Денисом. Их смех оборвался, сменившись тонкими, режущими слух воплями. Катер, тянувший банан, подбросило на возникшем из ниоткуда водяном горбе высотой в три метра и перевернуло, размазав водителя о приборную панель. Девушек швырнуло в бурлящую воду. Их спасательные жилеты, призванные удерживать на поверхности, стали ловушками. Они барахтались вслепую, захлёбываясь пеной, в панике царапая друг друга длинными ногтями с красивым маникюром, пытаясь найти опору там, где её не было. А затем пришла настоящая волна, грязная, набитая песком, камнями и обломками, и просто стёрла их, перемолов нежные тела вместе с пластиком и деревом в единую кровавую кашу.

На самом пляже, на огороженной площадке, игра в волейбол остановилась за мгновение до катастрофы. Алина, та самая высокая брюнетка в крошечном бикини, от которой невозможно было оторвать взгляд, как раз зависла в прыжке над сеткой. Её тело представляло собой совершенный механизм, натренированный, гибкий, покрытый блестящей плёнкой пота. Тонкие полоски ткани врезались в упругие ягодицы, а грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Она занесла руку для удара по мячу, и в этот момент мир вспыхнул.

Ослеплённая, потерявшая ориентацию в пространстве, девушка рухнула на песок. Она приземлилась неправильно, всем весом на подвёрнутую правую ногу. Раздался сухой, мерзкий хруст ломающейся кости, который потонул во всеобщем внезапном молчании. Девушка закричала, хватаясь за вывернутую под неестественным углом лодыжку. Трое парней, игравших с ней, тоже упали, катаясь по песку и закрывая лица руками.

Через пятнадцать секунд, когда люди только начали осознавать, что ослепли, ударила воздушная волна.

Она пришла со скоростью хорошего урагана. Волейбольная сетка, сорванная со столбов вместе с металлическими креплениями, хлестнула одного из парней по лицу, сдирая кожу до кости и обвиваясь вокруг его шеи. Алину просто покатило по песку. Её идеальное тело, секунду назад вызывавшее восхищение, теперь безжалостно обдиралось о ракушки, мелкие камни и мусор. Купальник слетел, затерявшись в вихре песка, но ей было уже плевать на наготу. Воздух выбило из лёгких. А когда с неба обрушился обжигающий грязевой дождь с температурой около шестидесяти градусов, то кожа Алины начала слезать лоскутами. Горячая грязная вода обжигала её до мяса, залепляя ослепшие глаза, забиваясь в рот, мешая дышать.

Вокруг бежали люди. Безумное, слепое стадо, движимое одним лишь инстинктом. Чья-то тяжёлая пятка опустилась прямо на сломанную ногу девушки, вырвав из её горла булькающий, полный невыносимой муки вопль. Следующий бегущий наступил ей на грудь, ломая рёбра. Она умерла от удушья и болевого шока ещё до того, как первая линия цунами добралась до волейбольной площадки.

Чуть дальше, на бирюзовой подстилке, конфликт из-за морали и открытых купальников завершился самым гротескным образом. Маргарита, худая женщина в закрытом синем купальнике и парео, продолжала кипеть от праведного гнева, возвращаясь к своему мужу из туалета, когда вспышка ударила ей прямо в глаза. Она замерла, вытянув руки вперёд, словно слепая нищенка.

— Олег! — завизжала она. — Олег, я ничего не вижу!

Её муж Олег, человек с намечающейся лысиной, сидел лицом к стене и потому не ослеп полностью. Он увидел, как небо над морем почернело, а затем увидел приближающуюся воздушную стену, несущую в себе тучи песка. И вместо того чтобы броситься к жене, с которой прожил двадцать лет, он вскочил, позабыв обо всём, и побежал к бетонным ступеням, бросив Маргариту стоять на месте.

Ударная волна настигла её спиной к морю. Тяжёлый пляжный зонт, вырванный из песка у соседней подстилки, полетел по воздуху как исполинское копьё. Металлический штырь зонта пробил спину женщины чуть ниже левой лопатки, прошил лёгкое и вышел из груди, разорвав плотную ткань её скромного купальника. Женщина рухнула на колени, изрыгая кровь на цветастое парео с павлинами. Её глаза были широко открыты в слепом, немом удивлении перед собственной смертью.

Две девушки, с которыми она только что ругалась, Вика и Даша, тоже не спаслись. Стройная шатенка Вика, та самая, с пирсингом в плоском животе и распущенными завязками на спине, в момент удара попыталась встать. Волна ветра подхватила её подстилку, швырнув девушку лицом в песок. Завязки её бикини окончательно разлетелись, оставляя её обнажённой по пояс. Но стыд исчез в ту же секунду. Даша, русая девушка в белом купальнике, вцепилась в её руку.

— Бежим! — орала та сквозь оглушающий гул, тяня подругу за собой.

Они попытались влиться в поток людей, рвущихся к спасительным ступеням в бетонной стене. Но обе были босиком, полураздетые, скользкие от крема для загара и пота. В обезумевшей толпе стройность и красота не имели значения, а имела значение только масса и грубая сила.

Какой-то здоровенный мужчина, расчищая себе путь, отшвырнул Дашу в сторону. Она упала на разбитые осколки бутылки, глубоко распарывая бедро. Вика попыталась её поднять, но толпа напирала сзади. Десятки ног в шлёпанцах и кроссовках прошлись по ним. Девушки кричали, цепляясь друг за друга, их загорелые тела покрывались синяками, кровоточащими ссадинами и грязью, пока они не исчезли под месивом паникующих, давящих друг друга тел, превратившись в ступени для тех, кто лез поверх них.

Мужчины с пивом, Сергей и Анатолий, обсуждавшие грязное от нефти море, встретили свой конец среди обломков. Когда пришла воздушная волна, то тяжёлый металлический мусорный бак, стоявший неподалёку, сорвало с креплений. Он врезался Анатолию прямо в живот, сминая его рыхлое, обгоревшее на солнце тело и отбрасывая на несколько метров. Сергей попытался подбежать к товарищу, но тут с неба хлынул горячий грязевой дождь. Дышать стало невозможно. Воздух превратился в густую, пахнущую серой и гнилью жижу. Сергей упал на колени, пытаясь откашляться, выблёвывая выпитое пиво пополам с грязью. А когда подошла вода, то она не была похожа на волну прибоя. Это была чёрная, маслянистая стена, несущая в себе трупы людей, куски кафешек и автомобили. Море, от которого они бежали, всё-таки достало их, проглотив вместе с их жалобами на экологию.

На первой линии строений, в кафе «Морской бриз», паника приняла форму локального ада. Заведение было забито людьми, прятавшимися от полуденного солнца. Официант Тимур, молодой парень с модной стрижкой, нёс поднос с тремя ледяными мохито к столику у огромного панорамного окна. За столиком сидела молодая пара, девушка в лёгком сарафане поправляла макияж, глядя в экран телефона.

Когда вспышка озарила пляж, все в кафе на секунду замерли. Кто-то даже рассмеялся, решив, что это спецэффект от аниматоров. Но затем земля под ногами завибрировала так, что бокалы на барной стойке начали лопаться сами по себе. Тимур повернул голову к окну. Он увидел, как толпа на пляже вдруг легла на песок, словно по команде, а затем стекло перед ним перестало существовать.

Ударная волна вдавила панорамное окно внутрь кафе. Огромные листы закалённого стекла не просто разбились, они превратились в шрапнель, летящую со скоростью двести километров в час. Девушке в сарафане снесло половину лица прежде, чем она успела моргнуть. Другому мужчине осколок вонзился в глаз и он упал, дико завывая, катаясь по полу.

Тимур почувствовал, как десятки острых лезвий вонзаются в его грудь, руки и шею. Его отбросило на барную стойку. Поднос звякнул где-то в стороне. В кафе погас свет, и пространство наполнилось визгом.

Люди, изрезанные стеклом, метались в темноте, спотыкаясь о перевёрнутые столы и стулья. Кровь лилась на светлую плитку пола, делая её невыносимо скользкой. Изрезанные ступни и тела, оставляли после себя бурые следы. Множество посетителей было убито сразу, ещё разлетевшимся окном.

А когда через несколько минут вода ударила в здание, она просто смыла этот окровавленный клубок кричащих людей в глубину подсобных помещений, затопив их под самый потолок.

Аквапарк «Посейдон», чьи яркие горки возвышались над пляжем, стал смертельной ловушкой для самых маленьких. На вершине самой высокой жёлтой трубы, закрученной серпантином, стоял пятнадцатилетний Максим. Он обожал эту горку за крутые виражи. Инструктор дал отмашку, и Максим оттолкнулся, начиная скольжение вниз по текущей воде. Вспышка застала его на первом повороте внутри полуоткрытой трубы. Парень ослеп на мгновение, но вода несла его дальше.

Ударная волна ударила по хлипким пластиковым конструкциям аквапарка сокрушительным молотом. Опоры подломились. Жёлтая труба лопнула прямо под Максимом на высоте десяти метров. Он вылетел в пустоту, всё ещё находясь в позе скольжения, и рухнул на бетонную дорожку внизу, сломав позвоночник. Вокруг рушились другие горки, погребая под пластиком и металлом десятки детей и родителей. Вода в бассейнах аквапарка задрожала от сейсмического толчка, выплёскиваясь за борта вместе с купающимися, разбивая их о плиточные края.

Те, кто успел добежать до прибрежной дороги, столкнулись с новой проблемой. Улица была забита машинами. Водители, ослеплённые вспышкой, давили по тормозам, врезались друг в друга, создавая мгновенные заторы. Люди в панике бросались в свои раскалённые на солнце автомобили, надеясь, что металлическая коробка спасёт их.

Семья из четырёх человек заскочила в белый кроссовер. Отец лихорадочно дёргал ключ зажигания, мать кричала на детей на заднем сиденье. Они заблокировали двери, считая себя в безопасности, пока не увидели в зеркало заднего вида надвигающуюся бурую стену воды.

Волна не ударила в машину. Она просто приподняла кроссовер, как пластиковую игрушку, и понесла его вперёд, вращая в потоке грязи и обломков. Вода мгновенно залила выхлопную трубу, двигатель заглох. Кроссовер врезался в ствол старого тополя, затем в него сзади влетел грузовик с продуктами. Металл смялся, стёкла лопнули под давлением воды, и мутный, грязный поток хлынул в салон, мгновенно заполняя его до крыши. Люди внутри бились в окна, захлёбываясь, глотая жижу, понимая, что их спасительная капсула стала их гробом.

Глядя на всё это, даже находясь на возвышении, можно было сойти с ума. Мир, казавшийся таким прочным, таким знакомым, рухнул за несколько минут, превратившись в мясорубку, из которой не было выхода.

***

Ирина Валерьевна Кожевникова, сорока двух лет, медсестра в местной поликлинике, проводила свой выходной на пляже вместе со своей дочерью Машей, пятнадцати лет. Маша лежала на подстилке в наушниках, листала ленту в телефоне и игнорировала мать. Ирина сидела рядом под зонтом, потому что боялась сгореть, и читала книжку в мягкой обложке, какой-то детектив про маньяка и следователя.

Вспышку она увидела краем глаза. Подняла голову от книги и посмотрела на море. Там поднимался столб, белый, огромный, и Ирина подумала сначала, что это облако, необычное, красивое. Потом поняла, что облака так не поднимаются. Облака медленные, ленивые, а это росло быстро, как гриб после дождя, только гриб размером с небоскрёб.

— Маш, — позвала она, толкая дочь в плечо. — Маш, посмотри.

Дочка не слышала. Наушники в ушах, музыка, телефон. Ирина выдернула у неё один наушник.

— Маша, я говорю, посмотри!

Дочь повернула голову, недовольно скривилась, но посмотрела. Увидела столб и села.

— Мам, это что?

— Не знаю.

Вокруг люди начали вставать, показывать пальцами, говорить. Кто-то громко спросил, не извержение ли это вулкана. Кто-то ответил, что вулканов здесь нет, это Краснодарский край, а не Камчатка. Кто-то предположил, что это учения, военные учения, взорвали что-то в море. Голоса перебивали друг друга, и никто ничего не понимал.

Правда, были и такие, кто закрывал ладонями глаза, будто они ослепли разом. В основном те люди, которые находились в тот момент лицом к морю.

Ирина встала. Медицинское образование, двадцать лет работы в поликлинике научили её не паниковать, оценивать ситуацию спокойно, действовать. Она посмотрела на море, на столб, на небо. Небо светлело, белое, потом серое. Столб рос. Что-то было не так. Что-то было очень не так.

Земля дрогнула. Ирина почувствовала это ступнями, коленями, всем телом. Зонт над ней качнулся, и песок под подстилкой вздрогнул мелкой рябью.

— Мам, — встала рядом дочка, схватив её за руку. — Мам, мне страшно.

— Не бойся. Сейчас разберёмся.

Ирина огляделась. Ближайший выход к дороге был метрах в тридцати, через толпу, через завал подстилок, зонтов, людей. Если начнётся паника, то протолкнуться будет сложно. Если это землетрясение, а похоже, что именно оно, нужно уходить от строений, от стен, от всего, что может рухнуть. На пляже рухнуть нечему, кроме стены. Значит, от стены тоже подальше.

Она взяла Машу за руку крепче.

— Идём. К воде.

— Куда к воде?

— Подальше от стены. Если начнёт рушиться, завалит. У воды безопаснее.

Они пошли к морю. Вокруг толпа начала двигаться, кто-то к берегу, кто-то от берега, и в движении этом не было логики, а был только страх, и Ирина старалась не смотреть на лица, потому что эти самые лица были перекошены, глаза широкие, рты открыты, и видеть чужой страх значило впустить его в себя.

Они дошли до воды. Женщина остановилась метрах в пяти от кромки, где песок был влажный, плотный. Обернулась. Пляж кипел. Люди бежали, кричали. Она видела, как у кафе что-то сверкнуло, и поняла, что это стёкла. Стёкла вылетели.

Потом пришёл звук. Удар. Она почувствовала его грудью, как чувствуешь удар барабана на концерте, когда стоишь близко к сцене. Воздух дрогнул, сжался, ударил её по всему телу, и она пошатнулась, но устояла. Маша рядом вскрикнула, зажала уши. Ирина тоже зажала, но уже поздно. Звон в ушах, высокий, пронзительный, непрекращающийся, как после взрыва петарды рядом с головой.

Женщина видела, как падали те, кто стоял, как опрокидывались зонты, шезлонги. Видела, как от строений летят обломки, стёкла, куски дерева. Видела, как мужчина, стоявший рядом с кафе, упал, и на него упал кусок навеса, железная труба, и он перестал двигаться, пронзённый насквозь.

Маша плакала. Мать обняла её, прижала к себе. Сама не плакала, потому что привыкла не плакать, медсёстры не плачут, медсёстры действуют. Но внутри у неё всё сжималось, холодело, и мысль билась в голове: «Что происходит? Что происходит?»

С неба начал падать дождь. Бурый, горячий. Капли обжигали кожу, и Ирина сняла с себя парео, лёгкую накидку, которую носила поверх купальника, и накрыла им Машу, закрывая голову, плечи. Сама встала под этот дождь, и капли били её по лицу, по рукам, и они были мерзкие, пахли гнилью, серой. А ещё обжигали.

Она подняла глаза. Столб над морем перестал расти и начал оседать, расползаться в стороны облаком. Из облака и лился дождь. Ирина подумала, что это вода, морская вода, которую взрыв выбросил вверх. Значит, взрыв был в море. Значит, это не вулкан, не учения. Что тогда? Метеорит? Она слышала про Челябинск, где метеорит упал, и там тоже была ударная волна. Стёкла вылетели, люди пострадали. Но там метеорит упал на сушу, а здесь в море. В море метеорит. Что будет, если метеорит упадёт в море?

Волна. Она вспомнила. Документальный фильм, который смотрела год назад, про Японию, про цунами. Там метеорита не было, там было землетрясение, но принцип тот же. Вода смещается, и образуется волна, огромная, которая идёт на берег. Цунами.

«Господи!»

Ирина посмотрела на море. И увидела волну. Та шла от горизонта. Линия белой пены, тянущаяся слева направо на всю ширь видимого моря. Женщина смотрела на эту линию, и сердце её сжалось, остановилось, а потом забилось так быстро, что закружилась голова.

«Это оно. Цунами».

Она развернулась.

— Маша. Маша, слушай меня. Нужно бежать. Сейчас. Быстро. Волна идёт.

Дочка посмотрела на неё непонимающе, потом на море, потом снова на неё.

— Мам…

— Не разговаривай! Бежим!

Ирина схватила дочь за руку и побежала. К берегу? Нет, от берега. К стене, к дороге, вверх, подальше от воды. Она бежала босиком по песку, и песок был горячий, обжигал ступни, но она не чувствовала боли. Маша бежала рядом, спотыкалась. Её рука выскальзывала, но Ирина держала крепко, тащила.

Толпа бежала тоже. Все, кто понял, что происходит, бежали в одном направлении, к стене, и толпа была плотная, давящая. Ирина пробивалась сквозь неё, локтями, плечами, толкая, отпихивая. Мать с ребёнком на руках преградила ей путь, и женщина оттолкнула её в сторону, жёстко, не извиняясь. Мужчина налетел на неё, и она толкнула его тоже. Некогда было извиняться, некогда быть вежливой. Нужно было выжить. Спасти своё дитя.

Они добежали до ступеней в стене. Толпа хлынула наверх, и Ирина втиснулась в толпу, тащя Машу. Они лезли вверх, прижатые со всех сторон. Кто-то наступил Ирине на ногу, и она почувствовала боль, острую, и поняла, что это стекло, осколок стекла впился в пятку, но не остановилась. Лезла дальше.

Поднялись наверх, на дорогу. Женщина оглянулась. Волна была близко. Она шла по пляжу, сметая всё. Зонты, шезлонги, людей. Ирина видела, как несколько человек побежали последними, и волна догнала их, накрыла, и они исчезли.

— Дальше! — крикнула она. — Бежим дальше!

Они побежали по дороге. Ирина хромала, кровь текла из пятки, оставляя красные капли на асфальте. Маша рядом задыхалась, и лицо её было красное, мокрое от пота и грязного дождя. Они бежали метров сто, двести, и женщина оглядывалась, смотрела, где волна.

Волна ударила в стену. Ирина услышала грохот, увидела, как столб пыли взлетел вверх. Стена треснула. В одном месте она проломилась, и вода хлынула в пролом. В другом месте устояла. Вода полезла через ступени, через проходы, и потекла по дороге.

Ирина остановилась, тяжело дыша. Лёгкие горели. Маша рядом согнулась пополам, держась за колени, кашляла.

— Всё, — с трудом проговорила женщина. — Остановилась. Смотри, остановилась.

Вода текла по дороге, но медленно, не так быстро, как на пляже. Она растекалась, теряла силу. Дошла до них, до их ног, облизала щиколотки, холодная, грязная. Поднялась по щиколотку, по колено, и остановилась.

Ирина стояла по колено в воде посреди дороги и смотрела на море. На пляж, которого больше не было. На строения, которых больше не было. На людей, которых тоже не было. Вместо всего этого была вода, бурая, грязная, и обломки плавали в ней, и что-то ещё плавало, что-то тёмное, бесформенное, и Ирина не хотела думать, что это.

Рядом плакала дочка. Ирина обняла её, прижала к себе. Сама не плакала. Просто стояла и смотрела на воду, и в голове была пустота, звенящая, белая пустота, в которой не было мыслей, не было чувств, ничего не было, кроме звона в ушах и холода внутри.

***

Ближе к берегу, там, где вода едва доходила до груди, плавала Елена. Ей было сорок пять лет, она работала главным бухгалтером в небольшой строительной фирме в Воронеже и только в этом году, после тяжелого развода и долгих месяцев депрессии, наконец-то почувствовала себя живой. Она купила дорогой слитный купальник изумрудного цвета, который удачно скрывал складки на животе, и сейчас лежала на спине, раскинув руки, отдавшись легкому покачиванию волн. Она думала о том, что жизнь, в сущности, только начинается, что дети выросли, а муж, променявший ее на двадцатилетнюю, остался в прошлом, как дурной сон.

Свет вдруг залил небеса, и Елена зажмурилась, решив на долю секунды, что у нее просто подскочило давление. Но даже сквозь плотно сомкнутые веки свет был невыносимо ярким, оставляя кроваво-красные пятна. Затем вода вокруг нее вдруг начала странно себя вести. Она завибрировала, зашипела тысячами мелких пузырьков, как минералка в стакане, и стала стремительно нагреваться, обжигая кожу. Женщина перевернулась на живот, пытаясь встать на дно, но грунт под ногами сильно затрясся.

Через пятнадцать секунд воздух разорвал оглушительный грохот. Ударная волна ударила по воде и по людям, стоявшим на берегу. Елену оглушило, ее сбило с ног и швырнуло в бурлящую, ставшую неестественно горячей воду. Вокруг нее барахтались другие люди, десятки людей, которые внезапно оказались в хаотичном водовороте. Рядом с ней проплыл надувной круг в виде розового фламинго, за который цеплялась чья-то окровавленная рука. С неба начал сыпаться горячий грязный дождь, обжигая плечи и спину. Елена попыталась встать, опираясь на руки, и в этот момент она увидела то, что надвигалось на них со стороны открытого моря.

Это не было похоже на волну из красивых фильмов. Это была грязно-бурая, кипящая, изрыгающая пар и обломки гора воды высотой в три этажа. Она шла, перемалывая само море, с утробным гулом, похожим на рычание миллионов разъяренных зверей. В этой стене воды Елена увидела искореженный пластиковый банан, чьи-то оторванные конечности, доски, мертвую рыбу и целые облака раскаленного песка, поднятого со дна.

Женщина замерла, стоя по пояс в воде, которая уже начала стремительно подниматься, прижимая ее ко дну. Страха не было, так как мозг просто отключил эту функцию за ненадобностью. Было только бесконечное, ледяное понимание того, что ее жизнь, та самая жизнь, которая только начала налаживаться, заканчивается прямо здесь. Она успела лишь закрыть глаза, прежде чем миллионы тонн кипящей воды обрушились на нее, мгновенно раздробив кости и стерев ее существование с лица земли, перемолов тело о каменистое дно и выбросив то, что от нее осталось, далеко на берег.

На самом пляже, там, где песок обжигал ступни, а воздух пах кукурузой и сладкой ватой, творился ад, который человечество не видело со времен библейских легенд.

Девятнадцатилетняя Марина работала в прибрежном кафе с ироничным названием Морской бриз. Она стояла у фритюрницы, покрытая тонким слоем пота и въевшегося запаха масла, и жарила очередную порцию картошки фри для пузатого мужчины в плавках леопардовой расцветки. Марина ненавидела это место, ненавидела эту жару, ненавидела свою униформу, дурацкую кепку с логотипом краба. Она мечтала накопить денег, уехать в Питер, поступить на дизайнера и никогда больше не видеть этих потных, красных от солнца курортников.

Она как раз вытряхивала золотистые ломтики картофеля в металлическую миску, когда мир за окном кафе вспыхнул белым. Марина застыла, моргнула, пытаясь прогнать цветные пятна, поплывшие перед глазами. Мужчина у стойки тоже обернулся. Его толстое лицо выражало тупое недоумение.

— Че за херня, — медленно проговорил он, и это были последние слова в его жизни.

Ударная волна ударила в витражное окно кафе спустя несколько секунд. Стекло, огромное, от пола до потолка, не просто разбилось, оно взорвалось, превратившись в тысячу невидимых лезвий, летящих со скоростью пули. Мужчину в леопардовых плавках просто смело. Тело отбросило к противоположной стене, превратив в кроваво-мясной фарш.

Марину спасла стойка, принявшая на себя основную часть осколков, но ударная волна, ворвавшаяся в тесное помещение кухни, сделала нечто худшее. Она опрокинула огромную промышленную фритюрницу, в которой кипело двадцать литров старого, раскаленного масла. Тяжелый металлический аппарат перевернулся в воздухе, и кипящая масляная волна обрушилась прямо на девушку, которая от неожиданности упала на спину.

Марина закричала, и этот крик был страшен, это был звук живой плоти, которая варится заживо. Масло попало ей на лицо, на руки, на грудь, мгновенно сжигая кожу до мяса. Она каталась по грязному кафельному полу, усыпанному стеклом, размазывая по себе кипящий жир. Её руки судорожно царапали собственное лицо, сдирая омертвевшую плоть вместе с остатками мечтаний о Питере и дизайнерском факультете. Сквозь агонию она слышала, как рушится крыша кафе, как ломаются деревянные балки, как кричат люди снаружи, но ее личный ад был страшнее всего, что происходило вокруг. Она умирала в луже раскаленного масла, захлебываясь криком, пока обвалившийся кусок потолочного перекрытия не прекратил ее мучения, раздавив ей череп.

Оксана, молодая женщина тридцати лет, сидела у самой кромки воды со своим трехлетним сыном Денисом. Денис, пухлый, светловолосый малыш в ярко-желтых плавочках, строил замок из мокрого песка с помощью пластикового ведерка и лопатки. Оксана смотрела на него с той глубокой, щемящей нежностью, которую может испытывать только мать. Она поправляла ему панамку, вытирая испачканный нос, и думала о том, что ради таких моментов стоит жить, стоит терпеть усталость, безденежье и недосып.

Вспышка застала их именно так, в момент тихого семейного уюта. Денис удивленно поднял голову, выронив лопатку. Оксана инстинктивно подалась вперед, закрывая ребенка своим телом.

Когда пришел звук и удар, женщину сбило с ног, вдавив лицом в песок. Она почувствовала, как тяжелый горячий воздух пронесся над ней, срывая одежду, царапая кожу летящим мусором. Но ее единственной мыслью был Денис. Она шарила руками вокруг, ничего не видя из-за поднявшейся пыли и песка, забивающего глаза.

— Денечка! — кричала она, срывая голос, выплевывая грязный песок. — Денис! Сынок!

Ее руки нащупали маленькое тельце. Денис плакал, громко, испуганно, но он был жив. Оксана подхватила его на руки, прижимая к груди так крепко, словно хотела впитать его обратно в себя, спрятать в своей утробе от этого сошедшего с ума мира. Она вскочила на ноги.

Вокруг начиналась паника. Люди, обезумевшие от животного ужаса, бежали во все стороны. Это была толпа, утратившая человеческий облик, превратившаяся в единый, слепой организм, движимый только страхом смерти. Крупный мужчина с окровавленным лицом врезался в Оксану, едва не сбив ее с ног. Женщина в порванном парео пробежала мимо, крича что-то нечленораздельное.

Оксана побежала прочь от воды, к выходам с пляжа, к спасительному бетону набережной. Денис вцепился в ее шею маленькими ручками, и его слезы текли по ее плечу. Женщине казалось, что она бежит так медленно, как в кошмарном сне, когда ноги вязнут в вате. Песок засасывал ступни, дыхания не хватало, легкие горели от раскаленного воздуха, наполненного запахом серы.

А потом с неба пошел дождь. Это была вода, поднятая метеоритом, смешанная с грязью, песком и расплавленной породой, и теперь она возвращалась обратно. Дождь был горячим, почти кипящим. Крупные, тяжелые капли бурой жижи падали на людей, оставляя на коже красные ожоги. Оксана застонала, когда первые капли ударили ее по спине и плечам. Она нагнулась, стараясь полностью укрыть Дениса, жертвуя своей кожей ради него. Каждая капля обжигала, как прикосновение раскаленного утюга, но она продолжала бежать.

Она почти добралась до лестницы, ведущей на набережную, когда увидела, что там творится. Узкий проход был забит людьми. Они лезли друг по другу, давили, топтали упавших. Мужчины отталкивали женщин, старики падали под ноги толпе, и их крики тонули в общем реве паники. Оксана остановилась, понимая, что с ребенком на руках она просто не выживет в этой мясорубке. Их затопчут насмерть.

Она обернулась и увидела волну. Цунами уже поглотило половину пляжа. Вода, черная, вспененная, несущая в себе смерть, неотвратимо приближалась. В этот момент Оксана поняла, что бежать некуда. Слева толпа, убивающая друг друга, сзади море, убивающее всех остальных.

Она опустилась на колени прямо на грязный, мокрый песок, усыпанный чужими вещами. Женщина не смотрела на надвигающуюся стену воды. Она смотрела только на своего сына. Денис плакал, его личико было перемазано грязью и слезами. Оксана дрожащими руками обхватила его лицо, прижимаясь своим лбом к его лбу.

— Я люблю тебя, мой маленький, — шептала она, и ее голос был спокоен, удивительно спокоен посреди этого ада. — Мама рядом. Мама с тобой. Не бойся, зайчик, сейчас все пройдет. Мама не отпустит.

Она закрыла глаза, крепко-крепко обняв своего мальчика, защищая его до последней секунды, пока рев волны не заглушил все звуки в мире, и тяжелая, беспощадная масса воды не стерла их, унося с собой их жизни, их любовь, их несыгранные игры и непрожитые годы.

Мир ломался, крошился и истекал кровью. Природа, слепая и равнодушная в своей космической мощи, забирала жизни без разбора, не интересуясь, кто был прав, кто виноват, кто молод, а кто стар.

На дороге, идущей параллельно пляжу за бетонной стеной, в своей старой Ниве сидел местный житель, старик по имени Григорий. Он привез продавать домашнее вино и чурчхелу. Григорий курил папиросу, глядя в приоткрытое окно, когда небо над морем взорвалось светом. Старик, переживший много потрясений в своей долгой жизни, даже не вздрогнул. Он медленно выпустил дым, наблюдая, как вырастает водяной гриб.

Когда ударная волна достигла дороги, она перевернула Ниву вместе с ним. Машина кувыркалась по асфальту, сминаясь, как консервная банка. Григорий оказался зажат между сиденьем и вдавленной крышей. Грудь оказалась сдавлена рулем, сломавшим ему ребра. Он не мог дышать, но его глаза смотрели сквозь разбитое лобовое стекло на то, как люди бегут по дороге, как рушится бетонная стена, как вода переливается через преграду и устремляется на улицы курортного городка.

Вода, мутная, заполненная мусором, достигла машины. Она начала заливаться в салон через разбитые окна, поднимаясь все выше. Сначала она коснулась его ног, затем пояса. Вода была ледяной внизу и горячей на поверхности из-за смешения слоев. Григорий не кричал. Он знал, что это конец, и принял его с тем фатализмом, который свойственен людям, слишком долго живущим у моря. Когда вода сомкнулась над его лицом, он просто закрыл глаза, позволив тьме навсегда погасить боль в раздавленной груди.

Каждая жизнь, оказавшаяся в тот день на побережье Лазурного, была историей, оборванной на полуслове. Космический камень, летевший в пустоте миллионы лет, не имел ни цели, ни злого умысла. Он просто подчинялся законам физики, гравитации и слепому случаю. Но для тех, кто оказался на его пути, он стал абсолютным злом, разрушившим их крошечные, хрупкие миры, оставив после себя лишь кипящую грязь, разрушенные здания и тысячи безымянных тел, медленно раскачивающихся в мертвых волнах изменившегося навсегда моря. В этом хаосе не было героев и злодеев, а были только куски плоти, раздавленные жерновами равнодушной вселенной, и крики, навсегда застывшие в раскаленном воздухе.

6.

Я пытался понять, куда могла подеваться жена. Ведь она следовала за мной. Наверное, всему виной волна, та, небольшая, которая сбила с ног и жену утащила. Но почему тогда Таня не позвала на помощь?

— А ну постой здесь, милая, — наклонился я к дочери.

Валя тут же принялась хныкать и снова лезть на руки, не желая отпускать меня. Мало того, что исчезла мама, так ей не хотелось потерять ещё и отца, оставшись в одиночестве среди незнакомых людей.

— Ну всё, всё, я тебя снова держу. Только не надо плакать.

Люди, что находились на крыше, все смотрели в сторону пляжа. Точнее, того места, которое ранее было таковым. Там вода уже отступала, оголяя улицы, асфальт, раскиданные машины, утаскивая с собой различный мусор.

— Что произошло? — спросила одна из женщин в цветастом купальнике. — Это взрыв? Бомба?

— Метеорит, — проговорил парнишка со смартфоном, который смотрел на экран, водя по нему пальцем.

— С чего ты взял? — поинтересовался кучерявый мужчина, загорелый до черноты.

— Я видел, как эта хрень рухнула в море. Там, далеко. И после этого всё началось.

— Я тоже видела, — подтвердила слова парнишки девушка.

Я попытался мысленно понять масштаб трагедии от метеорита. Хотя, в Челябинске там были выбиты стёкла, но здесь последствия гораздо сильнее. Возможно, из-за того, что этот упал в море, недалеко от берега, вызвав разрушительную волну.

«Таня, Таня, — мысленно повторял я. — Куда же ты делась?»

Думать о страшном не хотелось, поэтому я быстро гнал такие мысли.

— Я говорю точно, что это метеорит, — продолжал настаивать парень, но я его не слушал.

Держа на руках дочку, я чуть приблизился к краю крыши, глядя на последствия. Некоторые дома горели, изрыгая из себя чёрный жирный дым. Внизу, куда ни падал взгляд, валялись трупы. Их были десятки, если не сотни. Очень много. А скольких ещё утащила за собой вода при отступлении. Даже отсюда в самом море плавали тела, обломки от различных забегаловок, шезлонгов, стульев и прочего.

— И что нам делать? — поинтересовалась девушка в бикини, которая сидела с ребёнком.

— Ждать, — ответил загорелый мужчина.

— Чего ждать?

— Помощи. Не знаю, МЧС, врачей, армии.

— Почему армии? — не поняла женщина в цветастом.

— Не знаю. Всегда так обычно происходит. Когда какая-нибудь катастрофа, прибывает армия.

Я приблизился ещё, заглядывая за край. Идти можно, хотя ямы до сих пор заполняла вода, но это уже не проблема. Единственное, чтобы не порезать себе ноги об острое.

«Нет, я не смогу просто стоять и ждать».

Взгляд вновь заскользил дальше и дальше, желая отыскать знакомую фигуру в купальнике, но тщетно. С другой стороны, я даже был этому рад, так как живых виднелось слишком мало, а вот мертвецов…

— Пойдём немного пройдёмся, — предложил я дочери.

Она ничего не ответила. Валя устала, находилась в стрессе и ещё в бог знает в чём. Ей бы по-хорошему сейчас нужен покой и крепкий сон. Но покой, как говорится, нам только снится.

Отойдя от края, я направился обратно к лестнице. За моей спиной продолжали переговариваться люди, не обратив на мой уход никакого внимания. Думаю, они ещё не понимали всего произошедшего. Да и я сам пока не понимал.

На этаже ниже также находились люди. Я сразу же наткнулся на явную семейную пару, что стояла у стены, держась за руки. Неподалёку, обнимая себя за плечи, глядя через разбитое окно, покачивалась женщина в одном полотенце, прикрывающее тело. Она бросила на меня пустой взгляд, после чего отвернулась, вновь уставившись на апокалипсис за стенами гостиницы.

Спустившись на первый этаж, мокрый, с перевёрнутой мебелью, забитый людьми, я вышел из дверей, ощущая сильный запах гари. Дом горел не один и даже не два. Особенно в районе Нахаловки. Там просто полыхало, благо тот находился довольно далеко от нынешнего моего места нахождения и пока не представляло опасности.

«Что делать? Просто бродить и искать Таню. Но где?»

Я сомневался, что уже развернули места для приёма пострадавших. Хотя вдали уже слышались завывания автомобилей. И вроде даже показался шум от вертушки.

«Может, нужно идти домой, где мы снимали комнату?»

Глядя себе под ноги, куда ступаю, я с осторожностью направился по улице, обходя смятые автомобили и лежавшие тела. Хотя я пытался не смотреть, но взгляд все равно задерживался на искажённых лицах с открытыми глазами и ртами. Некоторые были изуродованы, с переломанными конечностями, когда, видимо, их швырнуло волной обо что-то твёрдое. Скорее всего, это те, кто в момент катастрофы находился на пляже.

Я невольно задержался у парнишки с разбитой головой, который лежал вниз лицом. Потом поглядел на ребёнка лет десяти, насквозь пронзённого забором с острыми кольями. Его просто насадило волной, как какую-нибудь бабочку. Вот только он не был бабочкой.

Ещё дальше лежала женщина с ужасно вывернутой ногой. Такое ощущение, что кости внутри, где находилось колено, переломались, и конечность держалась только на одной коже. Она также не подавала никаких признаков жизни.

— Не надо, не смотри, — отвернул я дочку от ужасного зрелища.

Но как бы я ни отворачивался, трупы валялись повсюду. Мужчины и женщины, старики и молодые, и даже много животных, домашней скотины. Правда, в пяти метрах от меня на сарае сидела рыжая кошка и спокойно вылизывалась, будто ничего не произошло. Она мельком поглядела на меня, после чего принялась заниматься своим делом дальше.

Я дошёл до поворота, обходя внедорожник с выбитыми окнами, без пассажиров, и устремился к дому, где мы снимали жильё. Да, люди попадались, израненные, потерянные и даже внешне невредимые. Были разные. В основном те, кто успел сбежать или кто находился в частном секторе, куда не достала волна.

Совершенно голая женщина, с белыми незагорелыми следами от купальника, сидела на камне и раскачивалась, что-то бормоча себе под нос. Вид она имела неадекватный. Мимо пробежал мужчина, расплёскивая грязную воду под ногами, стремясь куда-то с ошеломлённым лицом. Ещё дальше, старик, держа в руке смартфон, просто пялился на море. Стоял и пялился, ничего не делая. А рядом, у его ног, лежало тело девочки лет восьми, вниз лицом, прямо в луже.

Никто нас не останавливал. Мы спокойно прошли до дома, войдя в зелёную калитку. Хозяева отсутствовали, а огороды полностью залиты водой. Деревья с абрикосами осыпались, а цветы Зинаиды Фёдоровны все погублены.

«Интересно, где они есть?»

Я прочапал босым в нашу времянку, заходя внутрь, кладя Валю на диван. Потом принялся рыться в сумках, отыскав кроссовки и шорты.

— А где мама? — спросила дочка.

— Она пока занята, — неопределённо ответил я, морщась от боли в ступнях.

Наверное, я порезал их хорошо, так как внизу всё жгло. Главное, не занести какую-нибудь дрянь к себе в кровь. Хотя это сейчас казалось малой из проблем.

— А когда придёт мама?

Ох уж эта детская настойчивость, которая вцепляется посильнее любого клеща.

— Не знаю. Скоро.

— А когда скоро?

— Валюша, я не знаю. Как только, так и сразу.

— Это минута или час?

— Скорее час.

— А час это много?

— Так себе. Нормально.

Морщась, я поднялся на ноги, оглядывая беспорядок в комнате. Смартфон отсутствовал, так что позвонить нереально. Я попытался припомнить, где он мог быть. Скорее всего в пакете с потерянными вещами. Имелся ещё ноутбук, но вряд ли сейчас можно поймать интернет.

— Так. Теперь обувь.

Я нашёл в сумке детские сандалии и надел дочери, поднимая её. Валя не хныкала, не капризничала. Она просто была послушной. Возможно, понимала всё происходящее.

Я ещё раз огляделся. Вещи тащить не буду, решил я, а вот паспорта сунул в карман шорт, и деньги с карточками тоже.

— Ладно, пойдём.

— Куда? — спросила дочка.

— На улицу.

— Искать маму?

— Типа того.

Мы вышли обратно под открытое небо, и держа дочку за руку, я направился со двора, двигаясь по улице.

— Пап, смотри, птица.

Взгляд скользнул на ворону, которая сидела на колесе перевёрнутого автомобиля и смотрела краем глаза на проходящих мимо неё людей. При нашем приближении, она недовольно каркнула и сорвалась с места, хлопая крыльями.

— Да, птица.

Я прошёл мимо рухнувшего старого дома, через который открывался вид на пляж. Вновь эта жуткая картина с плавающими телами и мусором. А вдали, в нескольких километрах от берега, я заметил два сухогруза или танкера, как они правильно назывались, я не знал. Оба явно терпели бедствие. Не знаю, в чём причина. Может, волна, а может и нечто иное. Один, даже отсюда видно, тонул, а другой горел.

— Помогите, — донеслось откуда-то.

Я остановился и завертел головой. Люди были, живые, но они находились далеко. А голос раздался где-то рядом.

— Помогите, — вновь кто-то позвал.

— Эй! Где вы?

— Помогите.

Я поймал примерное направление и двинулся к частному дому, частично разрушенному. И, не пройдя и десятка метров, увидел девушку лет двадцати пяти, которая лежала под упавшим сараем, заваленная досками.

— Помогите, пожалуйста.

Поставив Валю, я поспешил, разглядывая незнакомку. Девушка была одета в верхнюю часть чёрно-белого купальника и короткие шорты. Правая нога её оказалась придавлена, так что она не могла её вытащить.

— Вы в порядке?

Глупый вопрос в нынешней ситуации, но ничего лучше я не нашёл.

— Нога. Мне кажется, что она сломана.

Обойдя с другой стороны, нагнувшись, я откинул лист шифера, а потом, ухватившись обеими руками, смог отодвинуть и часть бревна на пару сантиметров. Девушка громко застонала, прикусив губу. Тем не менее, дело было выполнено. Нога свободная, но, кажется, действительно сломана.

— Давайте я вам помогу.

Признаться, я даже не представлял, что делать в такой ситуации. Может зафиксировать ногу, но каким образом? Или лучше попытаться найти помощь? Вот только вряд ли это сделать сейчас легко.

Обхватив девушку, я прижал её к себе, и довольно неуклюже поставил её вертикально, придерживая за талию. Она громко застонала.

— Вроде всё.

Да, нога сломана, это стало видно сейчас. Кость сместилась, что видно даже визуально, хотя плоть не прорвало. Я не мог представить, какие мучения испытывает эта незнакомка.

— Спасибо. О, господи, спасибо.

— Как вас зовут?

— Настя.

— Хорошо, Настя. Сейчас я вам помогу. Вы держитесь за меня, и, не ступая на ногу, мы сейчас пойдём, поищем помощь. Договорились?

Она утвердительно кивнула, утирая с лица слёзы и пот, размазывая грязь.

— Валюш, давай, держись за меня.

Дочка уцепилась за мои шорты, и так, неуклюже, мы медленно направились по дороге. Настя прыгала на одной ноге, а я придерживал её за талию.

Мы шли, и я чувствовал, как с каждым шагом воздух вокруг нас менялся. К запаху гари, который стоял над городом с самого начала, примешивалось что-то новое, довольно резкое, химическое. Газ. Где-то рядом был повреждён газопровод или сорвало вентиль с баллона, и теперь невидимая струя выходила наружу, смешиваясь с воздухом.

Я ускорил шаг, насколько это было возможно с Настей, прыгающей на одной ноге и вцепившейся мне в плечо, и с Валей, которая семенила рядом, держась за мои шорты.

Улица, по которой мы шли, выглядела так, будто по ней проехал гигантский бульдозер, сгребая всё в одну кучу. Асфальт был вспорот в нескольких местах. Это сделала вода, отступая, она вырвала целые пласты дорожного покрытия, обнажив щебень и песок. В образовавшихся ямах стояла мутная, маслянистая вода с радужной плёнкой на поверхности. Там плавали обрывки ткани, чей-то сандаль, детский надувной круг с головой утёнка, пустая пластиковая бутылка. Всё это медленно кружилось в грязном водовороте, поблёскивая на пробивающемся сквозь гарь солнце.

Столбы электропередач лежали на земле, перегородив проезжую часть. Провода, оборванные и скрученные, свисали с них, как спутанные волосы, и кое-где ещё искрили, рассыпая голубые вспышки. Один такой провод упал в лужу, и вода вокруг него мелко дрожала, будто живая. Я обошёл это место как можно дальше, прижимаясь к забору.

Сам забор был бетонный, старый, с выцветшей голубой краской. Волна ударила в него с такой силой, что он пошёл трещинами, и в самой широкой из них, шириной в ладонь, застряло тело. Мужчина. Его протащило потоком, ободрав плоть, и вбило в эту щель, как пробку в бутылку. Он висел там, неестественно изогнувшись. Одна рука подвёрнута за спину, голова запрокинута, рот открыт. Я отвёл взгляд и почувствовал, как Валя сильнее вцепилась в ткань моих шорт. Она ничего не сказала. Просто смотрела вперёд.

Мы миновали ещё один перекрёсток. Здесь стояла маршрутка, перевёрнутая на бок. Окна выбиты, из салона вытекала какая-то бурая жижа. Внутри, кажется, кто-то был. Я видел руку, прижатую к стеклу изнутри, неподвижную. Рядом с маршруткой лежала женщина на спине. Её тело было покрыто слоем серого ила, который уже начал подсыхать и трескаться на солнце. Ил был везде. Он покрывал дорогу, стены домов, машины, деревья. Он был похож на цемент, который схватился и теперь медленно твердел.

— Надо быстрее, — пробормотал я сквозь зубы, но Настя только застонала в ответ, и я понял, что быстрее не получится.

Мы поравнялись с двухэтажным домом, у которого обрушилась передняя стена. Комнаты были видны как на ладони, словно кукольный домик, с которого сняли фасад. На втором этаже висела кровать, зацепившись одним краем за обломки перекрытия. На кровати лежал плюшевый медведь, почему-то совершенно чистый. Внизу, в том, что раньше было кухней, стоял холодильник, и его дверца была распахнута.

Где-то впереди, метрах в трёхстах, что-то громко хлопнуло, и в небо взметнулся столб оранжевого пламени. За ним последовал ещё один хлопок, глуше, но мощнее, и я ощутил, как земля дрогнула под ногами. Дом, который мы только что прошли, за моей спиной, жалобно скрипнул, и с него посыпалась кирпичная крошка. Я обернулся. Он стоял, но по фасаду пошла новая трещина, змеёй поползшая от фундамента к крыше.

Запах газа усилился. Теперь он был отчётливым, невыносимым, и у меня запершило в горле. Я прикрыл нос и рот ладонью и жестом показал Насте делать то же самое. Валя закашлялась, и я прижал её голову к своему бедру, пытаясь хоть как-то прикрыть.

— Надо уходить отсюда, — проговорил я глухо. — Если рванёт, то тут всё сложится.

Мы прошли ещё метров сто. Я видел, как из разрушенного одноэтажного дома вылез мужчина, голый по пояс, с окровавленным плечом. Он посмотрел на нас мутными глазами и, ничего не сказав, побрёл в противоположную сторону. За ним тянулся кровавый след. Я не остановился.

На углу стояла легковушка, вмятая в фонарный столб. Капот смят в гармошку, лобовое стекло покрыто паутиной трещин, но не выбито. Внутри, на водительском сиденье, сидел человек. Он не шевелился. Подушка безопасности раскрылась, но это ему не помогло. Боковое стекло пробил кусок арматуры, который вошёл прямо в салон. Я не стал присматриваться.

Повсюду валялись вещи. Обычные, повседневные, нелепые в своей обычности. Чей-то чемодан, раскрытый, из которого вывалились футболки и джинсы, перемешанные с илом. Детский велосипед с погнутым колесом. Книга в мягкой обложке, разбухшая от воды. Кошелёк, из которого высыпались банкноты. Пляжное полотенце с надписью «Сочи», накрывшее что-то небольшое. Я не стал поднимать полотенце, чтобы проверить, что под ним.

Впереди, за поворотом, я увидел наконец то, что искал. Там, на небольшой площади перед зданием администрации, стояли три машины МЧС и одна скорая. Вокруг суетились люди в оранжевых жилетах. Кто-то разворачивал палатку, кто-то носил носилки. Я увидел, как двое спасателей вытаскивали из-под обломков женщину, живую, она шевелилась и что-то говорила. И в этот момент я понял: вот оно. Здесь будет лагерь. Здесь будут списки. Здесь я найду Таню.

Я перехватил удобнее Настю, которая уже почти теряла сознание от боли, и мы пошли туда. Валя всё так же держалась за мои шорты. Она молчала. Она вообще перестала задавать вопросы, и это пугало меня больше, чем запах газа и плавающие в воде трупы.

Я доковылял до площади, и первое, что бросилось в глаза, так это то, что нас не замечали. Совсем. Мы стояли в десяти метрах от трёх машин МЧС, от скорой с распахнутыми задними дверцами, от людей в форме, которые сновали туда-сюда, и никто, ни один человек, не повернул головы в нашу сторону.

— Эй! — крикнул я. — Помогите!

Мой голос потонул в общем шуме. Где-то справа ревел двигатель. Это спасатели запускали генератор. Слева, надрывно воя сиреной, отъезжала ещё одна скорая, гружёная, и её колёса пробуксовывали в грязи. Кто-то кричал в мегафон, но слов было не разобрать. Только усиленное динамиком эхо металось между полуразрушенных зданий.

Настя висела на моём плече мёртвым грузом. Её лицо посерело, губы побелели, и она уже не стонала. Валя всё так же цеплялась за мои шорты.

— Помогите! — заорал я снова, на этот раз громче, срывая голос.

Мимо прошёл спасатель, молодой парень, лет двадцати пяти, в каске и с какой-то аппаратурой в руках. Он даже не посмотрел на меня. Он спешил к груде обломков, из которой торчали чьи-то ноги, и на ходу кричал кому-то:

— Где носилки? Носилки давай сюда, быстро!

— Дерьмо! — выругался кто-то рядом. — Стена уходит! Отходим!

Я повернул голову и увидел, как трое спасателей отбегали от покосившегося здания. Один из них, мужчина лет сорока с погонами, махал руками и орал:

— Всем назад! Назад, я сказал! Перекрытие не держит!

И тут же, с жутким, утробным треском, часть крыши рухнула внутрь. Взметнулось облако кирпичной пыли, серой и плотной, как туман. Я прикрыл рот ладонью и потащил Настю дальше, к скорой.

— Да помогите же! — рявкнул я, уже не прося, а требуя.

И наконец один из них обернулся. Это был немолодой мужчина, коренастый, с седыми усами. Он вытирал руки о промасленную тряпку и смотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, который отвлекает от действительно важного дела.

— Чего у вас?

— Перелом ноги. Открытый или закрытый, не знаю. Ей нужна помощь.

Спасатель перевёл взгляд на Настю, на её ногу, и лицо его изменилось. Не то чтобы он стал добрее или участливее, нет, просто в глазах появилось что-то человеческое.

— Давай свою жену сюда, — бросил он и шагнул ко мне, подхватывая Настю с другой стороны.

— Это не жена.

Вдвоём мы потащили её к скорой. Идти было трудно, так как под ногами хрустело стекло, валялись обломки досок с торчащими гвоздями, и я всё время боялся, что Валя наступит на что-нибудь острое.

— Давайте сюда! — крикнул кто-то из скорой, выглядывая из распахнутых дверей.

Это была женщина в белом халате. Правда, сам халат был уже не белый, а бурый, в пятнах крови и грязи.

— Перелом голени, — коротко ответил спасатель. — Шоковое состояние. Забирай.

Он передал Настю санитарке, и та, не теряя ни секунды, втащила её внутрь, где находились другие пострадавшие. Настя что-то пробормотала, кажется, «спасибо», но слов было не разобрать. Дверцы захлопнулись, и скорая, взвыв сиреной, начала сдавать назад, разворачиваясь.

В этот момент где-то совсем близко, может быть, в соседнем квартале, раздался взрыв. Глухой, тяжёлый удар, от которого завибрировал воздух. Где-то закричали, и сразу несколько голосов скомандовали одно и то же:

— Газ! Баллоны! Уходим оттуда!

— Второй расчёт, на Приморскую! Там возгорание!

— Где пожарные, мать их так? Почему до сих пор нет воды?

— Воды нет! Гидранты сухие! Огнетушителями работаем!

Спасатель, который помог мне, сплюнул на землю и вытер лоб рукавом. Я видел, что он уже не здесь, что его внимание переключилось на новые крики, новые задачи. Но я не мог его отпустить. Не сейчас.

— Слушай, — схватил я его за рукав, — слушай, жена пропала. Где собирают пострадавших? Куда везут?

Он посмотрел на меня, не раздражённо, но устало, с той глубокой, запредельной усталостью, какая бывает у человека на двадцатом часу смены, хотя смена его началась, наверное, только час назад.

— Пункт временного размещения, — проговорил он. — В школе разворачивают. Третья школа, по этой улице прямо, потом налево, увидишь. Там и списки будут, и врачи, и всё остальное.

Он махнул рукой куда-то вдоль улицы, уходящей вверх от моря, и уже повернулся уходить.

— Стой! — крикнул я. — А если там её нет?

Он обернулся, но на этот раз уже с раздражением через плечо.

— Тогда в другую школу. Или в ДК. Их несколько разворачивают. Но начни с третьей. Там сейчас самый большой пункт.

И ушёл. Его тут же поглотила толпа таких же оранжевых жилетов, крики, команды, треск переносных раций.

— Смирнов, куда пропал? — донеслось откуда-то. — Разбор завала на углу Советской, срочно!

— Бегу!

— Где список поступивших? Я спрашиваю, где список?

Я остался стоять на месте. Вокруг меня бурлил хаос, крики, стоны, плач детей, рёв двигателей, хлопки и выхлопы, скрежет металла, где-то далеко звук вертолётных лопастей. Пахло гарью, газом, бензином.

— Пап, — потянула меня за шорты Валя, и я опустил глаза.

Она стояла рядом и смотрела на меня снизу вверх. Маленькая, чумазая, в сандалиях на босу ногу, с разводами грязи на щеках.

— Мы пойдём искать маму?

— Да, — кивнул я. — Прямо сейчас.

Я наклонился, подхватил её на руки и двинулся в том направлении, куда махнул спасатель. Дочка обхватила меня за шею, и я чувствовал, как колотится её сердце, часто-часто, как у пойманного воробья.

Улица шла в гору. Здесь разрушений было меньше, только ил под ногами да выбитые окна. Я шагал, перепрыгивая через лужи, и в голове у меня стучала одна-единственная мысль: «Третья школа. Пункт временного размещения. Списки».

Я не знал, найду ли я там Таню. Я не знал, жива ли она. Но у меня появилась цель, и это было лучше, чем брести наугад среди мёртвых тел и шипящих газовых труб. Цель — это то, что держит человека на ногах, когда всё остальное уже потеряно.

Я шёл быстро, почти бежал, стараясь не смотреть по сторонам. Валя прижалась ко мне. Её маленькое тело дрожало, но она молчала. Мы миновали ещё один перекрёсток, потом ещё один. Разрушений становилось меньше, но людей больше. Живых, раненых, растерянных. Кто-то сидел на тротуаре, обхватив голову руками. Кто-то брёл в неизвестном направлении, шатаясь, как пьяный. Женщина несла на руках кота, завернутого в полотенце. Кот не двигался, и только зло зыркал глазами. Мужчина тащил за руку старика, который волочил ноги и бормотал что-то несвязное.

Школа показалась из-за поворота. Это было обычное трёхэтажное здание из жёлтого кирпича, с выбитыми окнами на первом этаже и покосившимся забором. Во дворе стояли автобусы, несколько машин скорой помощи, палатки МЧС. Люди сновали туда-сюда, но здесь уже был хоть какой-то порядок. Кто-то раздавал воду, кто-то раскладывал одеяла на траве.

Я подошёл ко входу, где стоял мужчина в оранжевой жилетке с планшетом в руках.

— Вы по спискам? — спросил он, не поднимая глаз.

— Я ищу жену. Таню. Таня Розова.

Он поднял взгляд, осмотрел меня с ног до головы, задержался на Вале.

— Пострадавших привозят сюда и в больницу. Списки у волонтёров внутри. Идите в спортзал.

Я кивнул и вошёл внутрь.

В спортзале было полно народу. На матрасах, одеялах, просто на полу лежали люди. Кто-то спал, кто-то стонал, кто-то тихо плакал. Воздух был тяжёлым, пахло йодом, потом, кровью. У стены стояли волонтёры с планшетами и блокнотами.

Я подошёл к одной женщине средних лет в красной жилетке, останавливаясь, чуть касаясь пальцами её плеча.

— Мне нужно найти жену.

Она посмотрела на меня устало.

— Фамилия, имя, возраст.

— Розова Татьяна. Тридцать семь лет.

Она начала листать планшет, водя пальцем по экрану. Я стоял и смотрел на неё, не дыша. Валя прижалась ко мне крепче.

— Розова Татьяна… — бормотала женщина. — Нет, такой нет. Может, в больницу увезли? Или в другой пункт.

Сердце замерло и снова застучало, тревожно, быстро.

— А где можно поглядеть список тех, кого увезли в больницу?

— В больнице тоже списки. Но туда в основном тяжёлых везут. А лёгких, сюда или в ДК.

— Может, она без сознания? Может, её привезли, а она не может сказать, кто она?

Женщина вздохнула. Видимо, за это короткое время, что прошло после катастрофы, её уже достали с такими вопросами.

— Послушайте. Сейчас по всем пунктам идёт проверка. Подождите немного. Или сходите в больницу. Третья городская, на улице Ленина.

Я кивнул, разворачиваясь. И в этот момент Валя дёрнула меня за шорты.

— Пап, смотри.

Она показывала на дальний угол спортзала. Там, на матрасе, сидела женщина. Она была бледная, с перевязанной головой, но я узнал её сразу. Это была Таня.

Я бросился к ней, не помня себя от радости. Валя вырвалась из моих рук и побежала впереди, семеня ножками, чуть ли не спотыкаясь, не наступая на лежавших людей.

— Мама! Мама!

Таня подняла голову. Увидев Валю, она заплакала. Я подбежал, упал на колени рядом, обнял их обеих. Таня дрожала.

— Боря… — прошептала она. — Я думала, вы погибли. Я думала, я вас потеряла.

— Мы здесь, — говорил я, не в силах остановиться. — Мы здесь, всё хорошо.

— Волна… — закрыла она глаза.

Жена имела в виду не ту огромную волну, а другую, последствия, которые уже накатывали после. Совсем не опасные волны.

— Помню, что меня сбило. Я ударилась головой. Я видела вас впереди, но не успела позвать. Потом уже очнулась, когда меня несли на руках. И других людей тоже. Какая-то группа мужчин. Не знаю. Я плохо помню.

— Главное, что мы тебя нашли, — гладил я её по волосам. — Ты жива. Ты жива.

Волонтёрша подошла к нам, посмотрела на Таню.

— Вы Розова?

— Да, — кивнула Таня.

— Хорошо, — сделала она пометку в планшете.

Я осмотрел жену. На голове повязка, но кровь уже не сочилась. Рука перевязана, но, кажется, ничего сломанного.

— Тебя в больницу надо?

— Нет, — покачала она головой. — Я уже была у врача. Сотрясение, ушибы. Отпустят домой.

В Питер?

— Да, мы вернёмся в Питер. Как только сможем.

Я кивнул.

— Вот только документы потеряны. Да и вещи жалко.

— Да всё с документами нормально, — похлопал я по карману. Я зашёл к нам, взял их и деньги. Вещи там целые, так что можно вернуться за ними.

Валя, незаметно для нас, уснула у меня на руках. Она была измотана. Её маленькое тело наконец расслабилось. Я держал её крепко, боясь отпустить.

Таня взяла меня за руку, чуть придвинувшись.

— Мы выжили, — прошептала она.

— Да, — ответил я. — Мы выжили.

Но я не чувствовал радости. Я чувствовал только усталость и пустоту. Мы выжили. Но сколько людей вокруг нас не выжило. Сколько семей потеряли друг друга. Сколько детей остались сиротами.

Я посмотрел вокруг. В спортзале было шумно. Люди спали, отдыхали, приходили в себя. Кто-то плакал тихо, уткнувшись в подушку. Кто-то смотрел в одну точку, не моргая. Волонтёры разносили воду и еду. Где-то в углу играла музыка. Кто-то включил радио, и оттуда лился спокойный голос диктора, который говорил о чём-то далёком, не имеющем отношения к этому месту.

Я посмотрел на Таню. Она закрыла глаза, её дыхание выровнялось. Она спала, положив голову мне на колени.

Я сидел и держал их обеих, жену и дочь, и думал о том, как мы будем жить дальше. Как мы вернёмся в Питер. Как я пойду на работу. Как Валя пойдёт в садик. Как мы будем вспоминать этот день. Как мы будем благодарить судьбу за то, что выжили.

Но я знал, что что-то изменилось навсегда. Мы уже не были теми, кем были ещё утром. Мы видели смерть. Мы видели, как легко она приходит. Как один момент может разрушить всё.

Я посмотрел в окно. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжевые и красные тона. Где-то вдали всё ещё дымил пожар. Но небо было чистым. Никаких метеоритов, никаких вспышек. Просто обычный вечер.

Я подумал о том, что завтра будет новый день. И мы будем жить. Потому что больше ничего не остаётся.

Валя пошевелилась во сне, что-то пробормотала. Я поцеловал её в макушку.

— Всё хорошо, — прошептал я. — Всё хорошо.

Таня открыла глаза, посмотрела на меня.

— Пойдём домой, — попросила она.

Я кивнул.

— Пойдём.

Мы встали. Я взял Валю на руки, Таня ухватила меня за локоть. Мы вышли из спортзала, спустились по ступенькам, пересекли двор школы. Нас никто не останавливал.

Мы шли по улице, по которой в обед бежали от цунами. Теперь здесь было тихо. Разрушения остались, но люди уже не метались в панике. Кто-то разбирал завалы, кто-то просто сидел на тротуаре, глядя в одну точку.

Мы шли. И мы были вместе. И это было главное.

Солнце село окончательно. На небе появились звёзды. Я посмотрел вверх. Там, среди звёзд, где-то летели метеориты. Маленькие и большие камни, которые могли убить тысячи и миллионы людей. Но сегодня мы выжили. Но вот что будет завтра, не знает никто.

***

ВЕДУЩИЙ: Доброй ночи. В студии Андрей Соколов. Главные события этого дня.

На Кубани продолжается ликвидация последствий падения метеорита в акватории Чёрного моря. По последним данным регионального штаба, подтверждённое число погибших составляет три тысячи сто сорок два человека. Ещё около четырёх тысяч человек госпитализированы с травмами различной степени тяжести. Спасательные работы в городе Лазурный и прилегающих населённых пунктах продолжаются третьи сутки.

Напоминаю хронологию. В субботу, одиннадцатого июля, в двенадцать часов сорок три минуты по местному времени, над акваторией Чёрного моря зафиксировано падение крупного метеорита. Точка импакта расположена в пяти километрах от береговой линии, между посёлками Лазурный и Приморск. Диаметр космического тела оценивается в двадцать метров, масса, порядка четырёх тысяч тонн. Скорость входа в атмосферу, около двадцати километров в секунду. Энергия взрыва в тротиловом эквиваленте, от четырёхсот до шестисот килотонн.

В результате гидроудара и последующего импактного цунами полностью разрушена прибрежная инфраструктура на участке протяжённостью более восьми километров. Волнозащитные сооружения, набережная, объекты курортной зоны, кафе, гостиницы, развлекательные комплексы, повреждены или уничтожены. Частный сектор пострадал на глубину до полутора километров от береговой линии.

Энергоснабжение в зоне бедствия восстановлено частично. Водоснабжение отсутствует. Газопроводы повреждены в нескольких точках, что привело к серии локальных возгораний в первые часы после катастрофы. Федеральная трасса А-146 на участке Анапа — Новороссийск перекрыта для движения. Аэропорт Геленджика не принимает гражданские рейсы. Взлётно-посадочная полоса повреждена ударной волной.

В зону бедствия стянуты силы МЧС из двенадцати регионов, подразделения военной полиции, медицинские бригады из Москвы и Краснодара. Развёрнуты семь пунктов временного размещения. Работают мобильные госпитали.

В нашу студию по видеосвязи вышел Алексей Игоревич Верховский, доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Института астрономии РАН, специалист по динамике околоземных объектов. Алексей Игоревич, добрый вечер.

ЭКСПЕРТ: Добрый вечер.

ВЕДУЩИЙ: Алексей Игоревич, первый вопрос, который сейчас волнует всех. Почему метеорит такого размера не был обнаружен заранее? У нас же существуют системы мониторинга околоземного пространства.

ЭКСПЕРТ: Системы существуют, но они не всеохватны. Поясню. Основная часть программ поиска околоземных астероидов, в частности американская программа Spaceguard, ориентирована на объекты крупнее ста сорока метров. Такие объекты отслежены практически полностью, а их орбиты известны. Двадцатиметровые тела — это так называемый класс городских болидов. Их в околоземном пространстве, по разным оценкам, от ста тысяч до миллиона. Обнаружить и отследить все, задача, которая пока не решена технически. Кроме того, наш объект, судя по предварительным расчётам, пришёл со стороны Солнца. Это классическая слепая зона для наземных телескопов. Они не могут работать днём и не видят объектов, летящих из-за солнечного диска.

ВЕДУЩИЙ: То есть технически предупредить падение было невозможно?

ЭКСПЕРТ: В данном конкретном случае, да. Предупреждение о подобных объектах исчисляется часами, максимум сутками. Для системного предупреждения нужны космические телескопы, работающие в инфракрасном диапазоне и расположенные в точках Лагранжа. Такие проекты существуют в планах NASA и ESA, но на момент сегодняшних событий ни один из них не запущен.

ВЕДУЩИЙ: Давайте поговорим о самом взрыве. Многие очевидцы сравнивают произошедшее с ядерным ударом. Насколько вообще корректно такое сравнение?

ЭКСПЕРТ: По выделенной энергии, да, сравнение корректно. Пятьсот килотонн — это действительно порядка тридцати хиросимских бомб. Но по механизму поражения отличия существенные. Ядерный заряд даёт мощнейшее проникающее радиационное излучение. Метеорит, нет. Радиоактивного заражения нет и не будет. Поражающие факторы другие. Световой импульс, вызвавший массовые ожоги сетчатки; ударная волна в воздухе; гидроудар и импактное цунами; плюс выпадение перегретого пара и грунта. Именно сочетание этих факторов и дало такую картину разрушений.

ВЕДУЩИЙ: Цунами. Многие спрашивают, почему волна пришла так быстро и почему она была такой высокой.

ЭКСПЕРТ: Импактное цунами принципиально отличается от тектонического. При землетрясении дно океана смещается, вытесняя огромный объём воды, и волна идёт на тысячи километров. Здесь механизм другой. Метеорит пробил водяной столб, создал кратер в море диаметром в сотни метров, вода обрушилась обратно, и этот обрушивающийся столб сформировал расходящуюся кольцевую волну. На мелководье, в пяти километрах от берега, глубина там не превышает двадцати метров, поэтому такая волна не успевает затухнуть. Она приходит к берегу высокой, короткой, с большой кинетической энергией. Три-пять метров высоты у берега — это расчётная величина, которая полностью подтверждается тем, что мы видим на месте.

ВЕДУЩИЙ: Алексей Игоревич, вопрос, который, возможно, не совсем в вашей компетенции, но всё же. Есть ли вероятность повторного удара? В социальных сетях циркулируют слухи о том, что метеоритов было несколько.

ЭКСПЕРТ: Слухи не подтверждены. Спектроскопический анализ следа в атмосфере, данные радаров раннего предупреждения, всё указывает на единичный объект. Вероятность того, что это было семейство фрагментов, существует, но дополнительные фрагменты, если они были, сгорели в атмосфере или упали в море в стороне от берега. Повторных падений не зафиксировано. Вероятность нового удара в ближайшие часы и дни оценивается как крайне низкая.

ВЕДУЩИЙ: И последний вопрос. Насколько вообще реалистичен сценарий повторения подобного в другом месте? Мы видели Челябинск в две тысячи тринадцатом году, теперь Лазурный. Это случайность или тенденция?

ЭКСПЕРТ: Это не тенденция, это статистика. Земля постоянно бомбардируется метеорным веществом. Пыль и мелкие камни сгорают в атмосфере ежедневно. Тела размером с автомобиль падают раз в несколько лет. Двадцатиметровые, примерно раз в пятьсот-тысячу лет. Челябинский болид был пятиметровым. Его энергия, полмега-тонны. Сегодняшний, в тысячу раз мощнее. По меркам геологической истории такие события происходят регулярно. По меркам человеческой жизни, редко, но достаточно часто, чтобы о них помнить. Вопрос не в том, повторится ли это. Вопрос в том, будем ли мы к этому готовы.

ВЕДУЩИЙ: Алексей Игоревич, спасибо за разъяснения.

ЭКСПЕРТ: Благодарю вас.

ВЕДУЩИЙ: Напоминаю телефоны горячей линии для родственников пострадавших. Восемь-восемь-сот, далее код. Линии работают круглосуточно. Пункты сбора гуманитарной помощи открыты в Краснодаре, Новороссийске, Анапе. Координаты, на сайте администрации края.

А теперь о погоде. Завтра на побережье Кубани ожидается переменная облачность, без существенных осадков. Температура днём плюс двадцать семь, двадцать девять. Ветер северо-западный, умеренный.

В следующем выпуске в полночь, репортаж из Лазурного. Наш корреспондент Дмитрий Орлов работает на месте событий.

С вами был Андрей Соколов. До встречи.

КОНЕЦ ВЫПУСКА.