Лютики на границе нижнего мира

...и вот я снова пишу тебе, хотя ты давно уже не адрес, а направление ветра.

Знаешь, здесь наступил тот странный час, когда небо становится цвета остывшего чая, а тени вещей делаются длиннее самих вещей, будто предметы устали держать при себе свою темноту и отпускают её погулять.

Я сижу у окна. На подоконнике — чашка, в чашке — отражение моего лица, разбавленное сахаром. Пью себя маленькими глотками.
Помнишь ли ты, как мы говорили о смерти? Легко, будто о соседке за стеной, которая иногда стучит нам в стену, когда мы слишком громко пели. Тогда смерть была метафорой, красивым камешком в кармане. Теперь она — камень в моей груди, и я хожу, чуть накренившись, будто корабль с грузом на левом борту.

Я хочу спросить у тебя одну глупость. Такую глупость, за которую в детстве нас ставили в угол, а во взрослости это называют поэзией. Скажи мне: цветут ли лютики на границе нижнего мира? Растут ли там, у самой черты, маленькие жёлтые солнца, как крошечные монетки для перевозчика, — или там только пепел, только серый гравий, только вечная борозда между «есть» и «был»?

Мне важно знать. Понимаешь, если цветут — значит, ты идёшь сейчас по золотому лугу, и твоя одежда намокает от росы, и всё это — не конец, а просто иная погода.

А если нет — значит, я мне надо посадить их здесь, по эту сторону, целое поле, чтобы, когда придёт мой черёд, я могла принести тебе этот букет через порог.

За окном сгущается тот особый синий, что бывает только осенью. Ворон на проводе перебирает лапами, как счетовод. Всё считает, всё считает. Перелистывая страницы, ветер читает книгу, оставленную кем-то на скамейке.

Я оставлю это письмо в кармане пальто. Пальто повешу на крюк. Крюк вбит в стену дома, которого скоро не станет. Так, наверное, и должны путешествовать вести туда, где ты: через исчезновение, через ветхость, через медленное истлевание ткани.

До встречи на границе. Приготовь мне чай, а я принесу лютики.