Смерть после полудня-1

Мы все куда-то бежим — и млад, и стар. Кто с палочкой, кто с костылями... Будто соревнуемся, стараемся обогнать друг друга. Другие мчатся на самокатах и скейтбордах, не сбавляя хода.

Ради чего эта гонка? Что изменится, если ты окажешься впереди, а кто-то так и продолжит идти сзади? В конце пути у всех один удел — яма чуть больше двух метров.

Так зачем мы, словно застигнутые врасплох куры, норовим проскочить перед капотом автомобиля? Ведь итог всё равно один — наваристый бульон. И разве так трудно на минуту остановиться, перевести дух и просто дождаться зелёного сигнала?

Жаркий день конца июля. Я в Союзе художников — на совещании. Но о чём оно? И для кого? В комнате душно: вентиляция — одно название, лишь делает вид, что работает.

Вокруг — шум, споры, доводы. Кто-то отчитывается о проделанной работе… Какой работе? О чём можно отчитываться  художнику? Творчество не измерить цифрами, не уложить в сроки, не вогнать в план. Оно живёт по своим законам, вне графиков и ведомостей.

Я здесь для проформы — просто поставить галочку: «был». С этой ролью я справляюсь безупречно.

— Друзья, на этом, я считаю, можно заканчивать! —выдавил из себя председатель, и в его голосе прозвучала едва скрываемая радость.

Люди натянуто улыбались, неспешно разбредались по углам, нарочно громко двигая стульями —  теперь можно выдохнуть. Впереди ещё неизбежная пустая болтовня, междусобойчики... Так, для пустого провождения времени.   

А я свой срок отбыл. Пора на волю — туда, где жара, но дышится  куда свободнее.

На улице — белое, раскалённое небо, выгоревшее до абсолютной пустоты. Солнце проникает всюду, не оставляя ни единого укромного уголка. Даже в тени не прохлада, а тягучее, плотное пекло. От него хочется спрятаться, исчезнуть, раствориться в какой-нибудь подворотне.

Я выхожу в Лаврушинский переулок. Напротив, за изгородью, стоит Третьяков, сложив руки на груди печально взирает на мир. С отстранённой усталостью, он смотрит на страждущих прикоснуться к большому искусству. 

Не понимаю, как в такую жару можно вообще к чему-то стремиться. Чего-то там хотеть, да ещё и прикасаться. Разве что ради той самой спасительной прохлады. Ради кондиционеров и увлажнителей, тихо гудящих в залах галереи. Ради этой искусственной зимы посреди июльского зноя. Получить возможность на несколько минут забыть, что снаружи мир плавится от жары.

Теперь — домой. Я старательно выбираю теневые стороны улиц. Их не так много, но хватает, чтобы хоть немного укрыться от безжалостного солнца. От его тягучего, обжигающего ультрафиолета.

Здесь, у метро, можно ненадолго перевести дух. Стою в прохладной тени павильона, где воздух кажется чуть свежее, хотя, возможно, это самообман. Достаю из кармана помятую пачку «Winston». Провожу пальцем по глянцевой поверхности — привычное движение. Теперь можно доставать сигарету... В этой короткой паузе есть что-то успокаивающее: где-то фоном шумит город. Здесь же, в тени, время предлагает свои правила, подбрасывая иллюзии некоторого комфорта...

И вдруг в десяти метрах от меня из-за бетонной тумбы показалась женская голова. Она будто вынырнула из укрытия. Я только сейчас обратил на это внимание. Голова лежала на асфальте направленная лицом в небо. «Показалась?» — да. Именно так, ведь виднелась лишь она одна: всё остальное скрывала громоздкая тумба - импровизированная лавочка с рекламой - "Лето в городе". Сперва я принял  голову за корзинку с фруктами стоящей рядом молодой женщины. Настолько странно это всё мне представилось.

Та, которая стояла, озиралась по сторонам. Делала она это вполне спокойно, не суетливо. Но некая напряжённость в её взгляде всё-таки присутствовала. От неожиданности едва не проглотил бычок. Обжигаясь о сигарету, застыл в недоумении. Сколько я прибывал в состоянии лёгкого шока? Не знаю. Но решил получше вглядеться в эту странную мизансцену.

Голова была совершенно неподвижная, без намёка на жизнь. Восковой цвет лица и вытянутый нос заставлял делать самые плачевные выводы. Здесь же  стоял мужчина, будто застывший в нерешительности. А на соседней тумбе, словно в другом измерении, молодая парочка вела непринуждённый разговор. Перебрасывалась фразами, будто рядом с ними лежала отдыхающая на пляже.

Ни звонков, ни криков о помощи, ни суетливых попыток сделать искусственное дыхание… Будто все разом договорились притвориться, что ничего не происходит. Или уже и не было смысла — всё решилось без лишних вопросов? Оставалось только ждать приезда экстренных служб. И этот безмолвный вариант, кажется, устраивал всех.

А город продолжал жить своей обычной жизнью. Люди выходили из метро, из «Вкусно — и точка», другие входили, торопились, оглядывались по сторонам. Да, там, наверное, было вкусно, пахло жареным и сладким, но здесь, под безжалостным, палящим солнцем, была поставлена жирная, окончательная точка.

Как выглядит смерть, я знал — глаза художника редко обманывают: в застывших чертах остаётся какая-то особая тишина, будто пространство вокруг чуть проседает, теряет объём. И этот желтушный цвет лица ни даёт никаких надежд.

Сколько ей лет? Трудно сказать. По этой оболочке, которую душа покинула чуть раньше, чем тело успело осознать случившееся, возраст не определить. Пожалуй, за шестьдесят… Но теперь эта цифра казалась такой же условной, как и всё остальное.

Шумная площадка перед метро словно лишилась звука — гул города отодвинулся на второй план, стал далёким и таким неважным. Да её уже и не было здесь. Разбираться с никому не нужной оболочкой — теперь удел других. К этой проблеме она не имеет отношения. Впрочем, как и ко всем остальным. Она наконец обрела свободу.

Вполне возможно, она не была готова к такому повороту судьбы. Не успела додумать какую-то мысль, не договорила какую-то фразу… Но если вдуматься — какая теперь разница? Если ты уже там, где не нужно ничего объяснять, никого оправдывать, не переживать…

                (продолжение следует)"