Николетт. Новое от 03. 08. 26

                * * *
И покатилась под колёса дальняя дорога. Едва перестала нависать над душой самозваная надзирательница, едва пахнуло в окно вешними ветрами, тоска и затаённые страхи перед неизвестностью стали отступать.
Неожиданно оказалось, что устроен дорожный экипаж вполне удобно, что каждая мелочь продумана – мягкие сидения, откидной столик, подвесной фонарь.
Дорожная колея петляла меж лугов и полей, время потеряло значение, постоянно клонило в сон – сказывалось однообразие проплывающего мимо пейзажа и невозможность хоть с кем-то перекинуться словом, – и однако опьяняющее, странное в этой ситуации, чувство свободы не оставляло.
Время от времени командир позволял отряду небольшие остановки – размять ноги, справить  «естественные» нужды, дать передохнуть лошадям, да просто  чай на костре вскипятить.
На ночь останавливались на постоялых дворах. Там гостей ждали уютные комнаты, чистые, без намёка на клопов и прочую живность, сытная и вполне вкусная горячая еда. – А как иначе – едва по тракту проскакали королевские почтальоны,  а за ними некие важные персоны, так и начали готовиться к встрече.

 Но чем дальше  на север продвигался отряд , тем более неприветливыми и дикими становились окружающие пейзажи. Привалы стремились свернуть побыстрее, пропало ощущение безмятежности. Конвой подтянулся и был всё время настороже.
Лейтенант попробовал объясниться:
– Мы все должны понимать, что если до сих пор мы ехали по краю обустроенному и мирному, то дальше дорога нам предстоит весьма непростая. И чем круче на север мы заберёмся, тем больше проблем может у нас возникнуть.  Мало ли кто встретится в этих диких приграничных местах Здесь постоянно шныряют какие-то банды – налетят и снова растворятся среди скал. И хотя настоятельница заверила нас, что никто не осмелится напасть на её гостей,  бдительности терять мы не намерены. Я привык больше доверять собственной предосторожности, чем чужим обещаниям.

Первая же ночёвка в местной гостинице показала что здесь их сопроводительные бумаги не значат ничего. Сама гостиница оказалась не особо уютной и не слишком чистой, дамам  отвели одну на двоих комнатушку, с единственной кроватью. На недовольство, высказанное дуэньей, хозяин попытался ответить грубостью, но едва прозвучало слово «монастырь», заюлил, сразу нашёл что-то вроде кушетки. Мисс Стомек  проверила запоры на окнах, придвинула своё ложе к самым дверям, сняла уже довольно помятый бирюзовый балахон и на удивление быстро уснула.

Николетт же никак не удавалось уснуть. Она вспоминала какие-то несущественные мелочи, задавалась совершенно никчемными вопросами, видимо, чтобы гнать из головы важное. В который раз спрашивала себя отчего дорога в загадочную обитель занимает столько времени – не так велико королевство Останьерское, хоть с юга на север, хоть в запада на восток, пора бы уже достичь цели? Что за петли выписывает колея, будто нарочно уводя их от стен аббатства?
Сумбурные, тревожные мысли метались в голове.
Миссис Стомек доблестно защищала своим телом входную дверь и храпела она как лошадь.
Потом случилось что-то непонятное – дверь медленно приотворилась, через загораживающую проём кровать перешагнула, а точнее перетекла шурша юбками, незнакомка в странном, закрывающем лицо чепце, толкнула дуэнью и та, всхлипнув, повернулась на левый бок и перестала храпеть.
Николетт со страхом смотрела на вошедшую, сознавая, что ни пошевельнуться, ни вскрикнуть не может. И что веки тяжелеют и смыкаются сами собой. Та наклонилась, кружево чепца приблизилось к лицу девушки, принцесса ощутила душную сырость, всё завертелось…
Пышные оборки странного головного убора истончились как туман и Николетт увидела, что над ней склонилась… – да нет же – склонился … Барба де Кабра. Он протянул руку, влажную, липкую, холодную, скользнул пальцами по её глазам. Странно  – как могла Николетт видеть его сквозь сомкнутые веки?
Козлобород усмехнулся:– Увернуться от меня хотела? От меня не увернёшься. Не спеша он достал из воздуха белоснежный свадебный шлейф,  и начал  пеленать в него Николетт словно в погребальный саван.
Потом невесть откуда взялась старинная музыкальная шкатулка, зависла в воздухе.
Начала звучать тихая хрустальная музыка. Король, не произнеся ни слова, вышел из спальни и двери закрылись за ним. Под стеклянным колпаком шкатулки закружилась круглая подставка, и стоящие на ней три грациозные, но какие-то неживые фигурки начали плавно двигаться в старинном давно забытом танце. Шкатулка приковывала к себе взгляд, нежные хрустальные звуки словно втягивали сознание туда, под стеклянный колокол.
 И внезапно в одной из фарфоровых танцовщиц принцесса углядела себя. Пока ещё живую. Живую, но надолго ли? В мелодии появились грубые, тяжёлые ноты, нежный звон сменился скрежетом и скрипом.  В пару с каждой танцовщицей  встало нечто уродливое и мерзкое, мало похожее на человека.
Скрежет ввинчивался в уши, ломал что-то внутри, сбивал с ритма сердце.

И когда сердце, подчинившись чужой воле, стало пропускать удары, когда чья-то холодная и липкая рука сдавила его, где-то в совершенно ином пространстве, раздался  судорожный всхлип, а вслед ему трубный победный храп – это повернулась на спину миссис Стомек.
Шкатулка, танцовщицы, уродливые монстры поплыли спугнутыми отражениями в кривом зеркале и испарились. Испарились в единый миг, словно их никогда и не было.
Николетт распахнула глаза. Где она? Что с ней происходит?  Неужели всё что она сейчас пережила, всё что так её напугало – всего лишь сон? Всего лишь морок, порождение накопившихся за эти дни тревог?


– Осталось пересечь небольшую пустошь и мы прибудем на место, – объявил за завтраком лейтенант. –  Дальше нет трактиров, даже таких как этот клоповник, поэтому заночевать придётся среди зарослей вереска. Расставить палатки, организовать дозор – недолгое дело. Нам, старым воякам, привычна бивуачная жизнь, а ваш возок вполне приспособлен для того, чтобы можно было выспаться в дороге. Зато завтра утром  мы уже будем въезжать в ворота монастыря.

И опять Николетт не могла заставить себя уснуть. Опять накатывали и изводили запоздалые сомнения. Она вышла к костру, молча присела перед ним на корточки, пряный дым  бередил душу, пламя завораживало и согревало.
Небо было глубоким и зелёным, огромная, какая-то нереальная луна плыла среди облаков. Бледный, почти серебряный диск казался туго натянутым шаманским бубном. Серебряное  сияние заливало холмы. Полнолуние. Запретное время для стоящих на грани оборота. Время, когда у тебя не достанет сил противиться Великому Зову. Но, как ни странно, Николетт оставалась собой, и, как ни странно, для этого не приходилось скручивать себя узлом. Просто все чувства, дарованные природой кошачьему племени, обострённые сиянием планеты-двойника нашей Земли, вошли в единение с человеческим восприятием мира.
Она то-ли увидела, то-ли ощутила нити из которых здесь и сейчас спрядается время и пространство. Услышала мелодию, которая ткётся на небесных кроснах.
Что-то внутри неё потянулось к невесомым этим нитям, переплелось с ними.
Принцесса осознала, что до этого вот момента её двойственность была неполной. Что лишь сейчас произошло слияние двух её «Я»,  лишь сейчас она приняла безоговорочно своё восприятие мира.

                * * *
 Утром началась суета с переодеванием в нечто более приличное, чем помятое в дороге платье.
Вот и закончилась казавшаяся бесконечной дорога. Николетт вышла из кареты. То-ли это смоляной ветер пробирал насквозь, то-ли настигло понимание, что ничего уже нельзя изменить, и душе от этого стало зябко.
Кремнистая колея, последние часы петлявшая по горным карнизам и прижимавшаяся к отвесным скалам, кончалась обрывом. Впереди был только глубокий провал, окатанные волнами каменюки и белая морская пена. Над обрывом разомкнутой аркой вставал мост, казавшийся среди диких скал ненадёжным, готовым обрушиться от любого удара волны. А над крепостными, не иначе, стенами плыл в просоленном и просмолённом небесном просторе белокаменный монастырь. Неожиданно лёгкий, весь кружевной, такой   уместный на перекрёстке ветров. Колоколенка словно белая игла, прошивающая миры, стальная голубизна бескрайнего простора, серый базальт отвесных скал. И ни полосочки земли, ни хижины рыбака – ничего на неприступной скале кроме монастыря не было. Над черепичными крышами, над золочёными шпилями парили белоснежные чайки и море шелестело вдали пологими волнами.
Так вот он каков, самый закрытый, самый отдалённый, самый замкнутый из женских монастырей.
Где-то на другой стороне залива угадывался город.  А вокруг него рос целый лес корабельных мачт – разгружались и загружались торговые суда, выходили на промысел рыбацкие лодки. Так может быть Каменное Гнездо – это отнюдь не край земли?
По знаку командира один из солдат протрубил в рог, загремели кованные цепи, заскрипел воротной механизм, медленно стал опускаться подъёмный мост, тяжёлые створки ворот со скрипом распахнулись. Николетт вернулась в карету. Колёса загрохотали по дубовому настилу.
Скрип, скрежет и грохот позади ясно говорили о том, что ворота вновь затворяются и поднимается мост. Ловушка захлопнулась.