В сумраке мглистом. 38. Седьмое ноября

Было седьмое ноября. Утром, воспользовавшись отсутствием врачей, Сергей Юрьевич ушел из больницы.

Он шел вдоль улицы, пестревшей красными знаменами и транспарантами с призывами: «Слава Коммунистической партии Советского Союза», «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи», «Народ и партия – едины», «Слава Великому Советскому народу – строителю коммунизма, борцу за мир!», «Слава труду!», «СССР – оплот мира и труда»; навстречу ему попадались празднично одетые мужчины и женщины, по одному и парами; они возвращались домой и трудно сказать, что они чувствовали. Одни торопились, мало ли куда кому надо, кому на автобус, кому еще куда, другие шли медленно, это касалось пар, и они разговаривали. Те же, кто продолжал идти в колонне, еще оставались под впечатлением события: лица светлые, чистые. И тут Башкин вспомнил, как расходились люди после похорон Матяша. Это было очень некстати. И если сравнить этот день с тем, что происходило полтора месяца назад, можно уйти в сторону, дать неправильное представление о происходящем, и особенно об отношении к нему, но они так же  улыбались, что, если это похороны, было неприлично, не соответствовало случаю, и чувствовалось у всех какое-то облегчение; нет, может быть, кто-то и был строг и торжественен, но такие ему не попались. А те, которых он видел, искренне радовались. Это уже не та радость, парадная, демонстративная, а именно праздничная. Мимо проехал  «Зил» с транспарантом по борту: «Больше продукции полей и ферм!». В кузове сидели дети с шариками. Они махали ими, и, подражая взрослым, кричали: «Ура!» - которое еще звучало над колоннами. «Да здравствуй советский колхозник!» - «Ура!» - «Да здравствует советская молодежь!»  «Ура!» - кричали дети и взрослые. И вот они уже, столпившись у машины, подают на нее портреты и бумажные цветы, при этом громко разговаривают и смеются.
 
Звучал марш. Он слышал ту его часть, которая отличалась мажорными, подчас визгливыми звуками, и, если не очерчивала границу будущих времен, то давала перспективу, до банальности простую и всем известную, которую можно охарактеризовать так: ночь сменится рассветом, загудят в трубы заводы и так далее, умерший возродится к жизни, как Осирис, как Христос. Но в том-то и дело, что это было даже не продолжение, а всего лишь мечта. А то, что было (ночь, сон) – осталось. «Хорошо, что есть еще сон», - подумал Башкин.

Когда он подходил к центру,  то вспомнил, что где-то здесь жила его тетка, к которой, когда он еще был ребенком, его привозила мама. «Это твой брат Толик», - подтолкнув однажды к нему застенчивого мальчика, сказала она ему. Тот был старше его на два года. Ему вдруг захотелось увидеть его. Свернув налево, он пошел мимо базара, через мост над мелкой речушкой, с которой делился водой большой пруд.

Увидев Башкина, Толик смутился, как смущаются провинциалы перед горожанином. Было забавно наблюдать за ним, когда он бросал на Башкина осторожные взгляды, как бы для того, чтоб убедиться, что перед ним именно он.

И вот робкая улыбка появляется на его лице.

-Здравствуй, брат, - говорит он, протягивая руку, и обнимает его. – Это Сергей.

-А-а-а, - безразлично протянула женщина, которая находилась тут же, в комнате, где происходила эта встреча.

-Приготовь нам что-нибудь. А мы вот были на параде. Только что пришли. Не успели даже переодеться.

Тогда женщина исчезла за дверью, где была кухня, и вновь появилась, чтоб поставить на стол тарелки и рюмки, вздрагивая всякий раз, когда ее недовольный супруг, которому, когда она делала неосторожное движение, казалось, что его жена не то делает.

В сравнении с ней, он заморыш. Окажись она в городе, где у женщин столько соблазнов, что не всегда идет им на пользу, почему они и тоньше, и бледнее, она была бы красавицей. А сейчас она не худая, но и не полная, не бледная, а розовощекая. На ней простая одежда, и она, как бы это сказать, не такая эффектная, как те женщины, с которыми Башкин был знаком.

Плотно сжав тонкие губы, портя и без того некрасивое лицо, которое было усыпано крупными веснушками, страдальческой гримасой, он не скрывал своего раздражения.
Башкин, которому было невдомек, почему он так раздражен, наблюдал за странной парой.

По правде, он оказался тут не только потому, что захотел увидеться с братом. И даже напротив: тот его мало интересовал. Хотя, когда он поставил его рядом с женой, то сделал неожиданное открытие: он, если не обращать внимание на то, что рыжий и весь в веснушках, больше похож на родственников с их стороны, чем отца, то есть небольшого роста, не так, что бы вообще низенький, а не на много выше среднего, лицо овалом, но не совсем уж и вытянутое, а больше клонит к круглому и нос картошкой, что касается взгляда, или ему так хотелось, или действительно так и было, взгляд был умным, как у человека, который знает, что умный и не выпячивает свой ум, а держит его при себе (в себе). И тут он вспомнил о его отце. С отцом у него общего только то, что он рыжий. Это был интересный мужчина. Глядя на него, так сразу и не скажешь, что он за человек, но, судя по внушительному виду и по тому, как он одевался – не простой. Так вот, этот дядя, хотя, какой он ему дядя: мать Толика ему тетка, а он ее муж, - как-то зашел к ним домой, когда и Башкин там был, и, как это бывает, разговорившись, а обстановка к этому располагала: он еще прихватил с собой бутылку коньяка, - заикнулся, что дескать в райком комсомола нужен инструктор, и, вроде, он хотел, чтоб там работал Толик, но тот отказался. «Дурак», - тогда подумал о Толике Башкин. Он ухватился за этого инструктора райкома, и хотел выспросить его, что и как, но тот мало, что знал, отделываясь общими фразами, рассказывал о том, что и Башкину было известно. Этот разговор запал ему в голову. Он долго держал его там (в голове), и вот теперь представилась  возможность узнать, выполнимо ли то, о чем он услышал от дяди, или это разговоры.

Он начал с расспросов, где Толик работает, и тут же подбросил ему идею с инструктором райкома.

-Это отец тебе рассказал? -  догадался тот.

Башкину ничего не оставалось, как сознаться в том, что да, он ему рассказал, и этот рассказ никак не идет у него из головы.

-Не верь ему. Хоть он и отец мне, но не верь.

-Почему же?

-Это его фантазии. Не все так просто. Может быть, и был этот инструктор, но устроить так, чтоб получить эту работу, невозможно. Он что-то слышал, говорили, но он точно не может устроить. Он и мне говорил. Но это всего лишь разговоры. Мечты. Зная об этом, да, я отказался. Но в первую очередь, потому что знаю его, и знаю цену его словам. Он, может быть, и повел бы меня, но зачем? Все равно ничего не получилось бы, а опозориться, нет – не хочу. Все его прожекты заранее обречены на неудачу. Нет, позориться, унижаться – это не по мне.

-Он так уверенно говорил, что я решил, что у него неограниченные возможности.

-Забудь.

Башкин держал этого инструктора, как запасной вариант, на тот случай, когда с армией не выйдет. Но, если бы что-то и решилось, в этом смысле, не обязательно инструктор, а другое – здесь можно сколько угодно фантазировать, что он, вообще-то, и делал, он потерял бы отсрочку и оказался бы в армии. Так что, все зря. Он напрасно тратил время (можно было бы и не приходить к брату). Но, как сказать.

Уже когда он уходил от Толика, то почувствовал себя плохо. Теперь он точно знал, что заболел.

Вернувшись к себе в палату, он лег на кровать и закрыл глаза.

Двумя минутами позже вошла медсестра, которая, по ее словам, чтоб сделать ему укол, караулила его с самого утра.

-Спит? Он не спит, - сказала она, когда на ее вопрос, пришел ли Башкин, ей сказали, что он спит.

-Почему вы решили, что он не спит? – спросил ее сосед Сергея Юрьевича.

-Потому что у него двигаются глаза,- старательно выговаривая слова, пояснила сестра.

-Действительно, не спит, - согласился с ней сосед Сергея Юрьевича по койке.

-Башкин, вставайте, - приказала сестра.

Учитель открыл глаза:
-Понимаете, я заболел. У меня высокая температура, - пожаловался он ей.

Как потом выяснилось, это было начало. «Надо было не пить», - ругал себя Башкин, подозревая, что рюмка водки у Толика, если не стала причиной его температуры, то, во всяком случае, была лишней.