Полёт Геры, или Когда сфинксы на душе скребут

Гера лежала неподвижно в своей постели, не прикрытая одеялом. По стенам скользили геометрические тени, и среди них — шарик цветущей герани, что стояла в терракотовом горшке на подоконнике. Балконная дверь была приоткрыта, и сквозь щель ветер едва колыхал лёгкий тюль. В тишине слышался шелест листвы старого клёна у решётки сада и шорох шин проезжающего по переулку автомобиля.

«Я современная благоразумная женщина, — размышляла она. — Я должна, как в лучших традициях петербургского романа разыскать любовницу мужа и, не имея намерения оскорбить её, провести беседу. Ещё мне необходима консультация психолога и, если потребуется, юриста. Но сначала — психолог. Завтра же запишусь на приём».

Хлопнула дверца автомобиля, и по асфальту тотчас зацокали женские каблуки.

«Но как же тошно об этом думать…и не думать — тоже не могу».

Геру охватило отчаяние, хотелось биться об стену и умереть от обиды и стыда. Когда изменяют чужие мужья — это удручающая статистика, но когда предательство касается тебя лично — это вулканическая зима. Только вот странно: она будто оцепенела, не в силах пошевелить и пальцем. Тело превратилось в нечто кукольное, слепленное в папье-маше и обёрнутое в шёлковую сорочку.

«Что со мной происходит? И вообще со мной ли происходит всё это?».

В следующую минуту выяснилось, что всё, что происходит, несомненно происходит с ней, и она даже способна существовать вне тела — достаточно лишь мысленно наметить маршрут. Стоило Гере представить, что до потолка можно запросто дотронуться, как тут же неведомая сила толкнула её в спину, и она повисла в воздухе, горизонтально, едва не задев рожок люстры. Здравый смысл подсказывал, что лучше вернуться на кровать, сесть и спустить ноги на пол. Так она и поступила, а затем, едва касаясь пола, подошла к зеркалу.

В его полумраке отразилась Гера Андреевна Рудина — ведущий специалист отдела записи актов гражданского состояния, женщина двадцати шести лет, высокая и статная, светловолосая, с выразительными серыми глазами. Прямая линия носа плавно продолжала линию лба, придавая профилю величавость. Небольшой аккуратный рот был словно создан не для обыденной пищи, а для вкушения амброзии и нектара. Шёлк сорочки широкими бликами очерчивал высокую грудь, на безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо.

Убедившись, что её тело — все же это её тело, и ничьё другое, она сделала шаг в сторону балконной двери. Щель была не настолько широкой, чтобы в неё можно было протиснуться, но у Геры это как-то получилось. Размышлять об этом уже не имело смысла. Напротив, на ветке клёна сидела птица, чёрная, с ярко-жёлтым клювом. Гера почувствовала сильное желание оказаться с ней рядом. Она взобралась на парапет и, раскинув руки, шагнула вперёд, но не упала, а медленно, с непривычки увязая в воздухе, как в сугробе, приблизилась к ветке. Усевшись на ней и крепко обхватив пальцами прохладную кору, Гера с изумлением поняла, что её вес — целых шестьдесят два килограмма — совсем не погнул ветку. Однако птица явно была недовольна таким соседством. Она покосилась на блеснувшее на пальце обручальное кольцо, обнажив глянцевую бусину глаза, а затем вдруг завыла — пронзительно, словно сирена кареты скорой помощи. Гера вздрогнула и метнулась в сторону. Кувырнувшись вниз головой, она ударилась о каменную ограду решётки и скатилась в траву — в метре от скамьи, на которой белел листок с надписью «осторожно окрашено».

«Запятую пропустили» — мелькнуло в голове у Геры.

В этот миг на ней пролетела та самая чёрная птица с клёна, разевая в полёте клюв, словно ястреб, приближающийся к своей жертве. Гера вскочила и побежала, все больше и больше отрываясь от земли. Она не заметила, как миновала сад, и очутилась в глухом переулке, где вдоль домов жались чужие, неясные тени. Они шептали на разные голоса: мужские и женские, высокие и низкие, — сливаясь в хор, похожий на размеренный плеск воды о прибрежные камни.

— Иди к нам… Помоги нам… Ты нужна нам… Мы дадим совет… Без совета ты не вернёшься домой», — шелестело вокруг на разные лады.

Гера стала поддаваться на уговоры ночных сирен, но вдруг отчётливо расслышала: —Будешь вторым шёпотом… Будешь второй.

— Что? Никакой второй я не буду и совет мне ваш не нужен, — с обидой и раздражением крикнула она в темноту и резко взмыла вверх.

Поднявшись над крышами, она прыгнула в сумрачный колодец с тёмными окнами. Не коснувшись каменного дна, Гера плавно нырнула в подворотню, оттуда, вылетела на Садовую и полетела вперёд. Но не заметила, что улица не прямая, и на перекрестке заворачивает вправо, огибая огромный дом, о стену которого она едва не ударилась, но вовремя выставила вперед руки, слегка оцарапав о рустику ладони. Это был Дом городских учреждений*. В его угловой башне находилась полукруглая ниша, над которой белел циферблат огромных часов, и Гера села здесь, свесив ноги.

   *Дом с совами на Садовой 55-57, построенный в 1904-1906 годах.

Часы пробили полночь, и к Дому городских учреждений со всех сторон стали слетаться птицы. Все они были из камня, в глазных впадинах блестела дождевая вода. Постепенно Гера разглядела среди птиц других странных существ: тоже пернатых, но с маленькими озлобленными человеческими лицами и вытянутыми остроконечными ушами. Эти твари издавали неприятные звуки и смотрели на женщину, как на жертву, в которую в скором времени вонзят свои длинные уродливые когти с перепонками. Впрочем, теперь Гера была уверена, что страшнее, чем измена мужа быть не может, что идеальный брак — не более чем иллюзия. Она заёрзала на своем каменном насесте, вспомнив, как запершись в кабинете долго вглядывалась в фотографию на телефоне — на ней муж обнимал и целовал незнакомку с татуировкой на обнажённом плече.

Внезапно все твари умолкли. Напротив ниши, где сидела Гера повисла двухметровая туча. Это была исполинская сова, слетевшая с одного из щипцов башни.**

   **На шипцах фасадов Дома городских учреждений установлены три фигуры совы. Вес каждой 80 к., высота — 180 см.

Не медля ни мгновения, Гера поднялась и шагнула на широкую спину птицы. Крылья совы были распахнуты, но оставались неподвижными: окаменевшие мышцы не позволяли им шевелиться.

Город раскрылся словно огромная книга, набранная разными типографскими шрифтами. Дома походили на литеры — в виде буквы, знака или символа. Улицы тянулись вдоль и поперёк, образуя строки. Площади выступали словно абзацы, а сады и парки напоминали рисунки и таблицы. Церкви и соборы были помечены «мёртвыми знаками» — крестиками. Казалось, в этой главной городской книге можно было прочесть ответ на вопрос, как поступить обманутой жене, — не утруждаясь тем, чтобы кого-то искать и спрашивать. Но было уже слишком поздно: сова, сделав вираж над Садовой, сбросила скорость и приземлилась у старого Прачечного моста вблизи Летнего сада.

Глазам Геры предстала странная картина. По мосту, перекрикивая друг друга и толкаясь, бежали люди. Трижды ухнула пушка. На мачтах кораблей взвились красные флаги. Мостовая треснула, словно шоколад с орехами, и разверзлась, обнажив в разных слоях земли камни, кирпичи, куски меди, олова, свинца, серебра, человеческие кости, оловянные пуговицы, позеленевшие ножи, ложки, осколки от бог знает для чего предназначенных артефактов. На дне клокотала густая болотная жижа. И только какая-то уличная женщина у края каменного парапета, одёрнув нижнюю юбку выше колен, бесстыдно поправляла на виду у всех кружева и рюши.

— Простите, - робко обратилась к ней Гера. — Что тут происходит?

— Потоп, — равнодушно бросила ночная камелия и неприятно усмехнулась, обнажив несвежие жёлтые зубы.

Потом достала из потускневшей сумочки, расшитой бисером, перламутровую коробочку, открыла её, вынула мушку из чёрной тафты размером с гривенник, и прилепила на щеку, поближе к глазу, который то и дело дёргался от тика. В ту же минуту сильный порыв ветра подхватил её и понёс вдоль набережной, шурша её юбками, как он привык гнать старый осенний лист. Геру отбросило к решетке Летнего сада. Касаясь пальцами чугунных прутьев, словно арфистка, перебирающая струны своей арфы, она стремительно унеслась вперёд.

— Не-е-е-т, — истошно закричала она, вцепившись обеими руками за решётку.

Под натиском разбушевавшейся стихии пальцы разжались сами собой — и её тут же унесло в глубь сада. Листья, сорванные с деревьев, кружились по аллеям. Птицы падали, как подстреленные. Деревья с треском валились на землю, сбрасывая с пьедесталов статуи. Гера ударилась о тумбу и, утратив способность управлять телом, рухнула рядом с обнажённой по пояс мраморной Помоной***.

   ***В римской мифологии богиня плодов, фруктовых деревьев, садов и изобилия.

В двух метрах впереди, уткнувшись лицом в землю, лежал неведомый бог — каменные складки его древней тоги топорщились на спине. Вода всё прибывала, заливая траву и дорожки, по которым стремительно неслись деревянные шашки****, сорванные с торцовых мостовых.

   ****В 1820-х годах Петербург стал первым городом мира с торцовыми мостовыми. Улицы покрывали деревянными шашками, изобретёнными инженером Василием Гурьевым. Покрытие обеспечивало ровный и почти бесшумный ход экипажей, однако требовало частого ремонта и страдало от наводнений.

Одна такая шашка тюкнула Геру по голове.

«Боже, как хорошо! Хорошо, что шашка деревянная, а не чугунная».

Впрочем, она всё равно не отличила бы удар дерева от чугуна, поскольку не чувствовала ни боли, ни холода, а лишь смутно осознавала. От этого словно сонная лень охватила всё её естество. Так она и лежала в грязной воде, безучастно всматриваясь в беззвёздное глухое небо.

— Всё, довольно скитаться по ночному городу. Пора домой.

Гера встала и пошатываясь, вышла из сада. Со стороны Адмиралтейства прямо на неё мчался бронзовый всадник, и цоканье подков его огромного коня отдавалось в ушах оглушительной дробью.

— Прочь! — рявкнул всадник, не удостоив Геру взглядом, и резко пришпорил коня.

Она едва успела отпрыгнуть в сторону. Из-под копыт на мостовую посыпались искры, словно из-под колёс трамвая, наехавшего на сухой лист. За всадником бежал невысокий мужичок, прижимая к груди что-то вроде старинных ботфорт.

— Сапоги немецкие забыли…, — надрываясь, кричал он.

Когда всадник скрылся за поворотом, мужичок повернулся к Гере, показав огорчённое лицо, и, тяжело вздохнул:

— Эх…

— Что это было? — растерянно спросила она.

— Государь на Сенную поскакал за сеном для Лизетты. Оголодала животина.

— Вы с ума сошли?! Чучело Лизетты в Зоологическом музее вообще-то стоит.

Мужичок окинул взглядом незнакомую ему женщину с головы до пят и недоверчиво буркнул:

— Брешешь! Сама без одёжи, а я тебе верить должон?

— Предположим, — сжалилась над ним Гера. — Зачем тогда бронзовому коню сено? Даже, если это лошадь Петра Первого.

— Ради повседневной потребы.

Лицо его выражало крайнее недоумение и даже обиду.

— Токмо душа и у животного есть! И у души должон быть дом. Сие истина: проверять не надобно.

Он укоризненно посмотрел на Геру и, покрутив перед её носом кнутом, лукаво добавил:

— А, не проведёшь! Ангелы питаются запахами, а на Сенной запах сена вечен.



— Ну, какой совет дал бы мне этот ботфорточник, — успокаивала себя Гера, двигаясь по набережной Мойки, и стараясь не подниматься над землёй выше первого этажа. — Не проверять? Да я и так убеждена, что муж мне изменил. К чему эти проверки? Неужели на том злополучном фото я не узнаю руку мужа на талии этой профурсетки? Тощей, как сушёная корюшка, с татуировкой на голом плече.

Погружённая в тяжёлые размышления, она не заметила, как пролетела всю Мойку до Синего моста и свернула в глухой переулок, заваленный пустыми конвертами. Тут кто-то неожиданно дёрнул её за край сорочки:

— Тётенька, вам телеграмма.

Это был мальчик-посыльный в красной фуражке с номером на околыше. Ничего не понимая, Гера нагнулась, приняла из его рук свёрнутый в рулон листок, зажала его в кулаке — и полетела дальше, туда, где виднелась широкая аллея с липами.

Она не сразу узнала Конногвардейский бульвар. Асфальта не было и в помине: повсюду раскинулось море брусчатки, поблёскивали трамвайные рельсы. Скрипя, проехала телега, запряжённая худой лошадью. Вдоль домов в беспорядке лежали перины, ковры, одежда, тряпки; от водосточных труб к ажурным решёткам балконов вторых этажей тянулись верёвки — на них сушилось бельё. Тут и там стояли открытые пустые кожаные сундуки и чемоданы.

С тех пор как Гера покинула спальню, она всё больше убеждалась, что не чувствует физических ощущений, а лишь угадывает их, так же, как и степень своей тревожности. Вот и теперь, осознав, что до неё дотронулись, но не ощутив того, она резко повернулась.

На неё внимательно смотрели два туманных глаза, густо обведённые тёмным карандашом, по ними — губы-бантиком цвета бордо. Это было лицо женщины с невообразимо ярким макияжем, с короткой стрижкой и шляпке, чем-то напоминающей купальную шапочку, натянутую на лоб до самых бровей.

Оглядев Геру с ног до головы, женщина прищурилась и скомандовала:

— Вставай рядом, подруга! С такой обновой план мигом сделаем!

После этого она принялась дёргать за рукава проходящих мимо мужчин:

— Марафетику, гражданин? Хочешь? И сыт, и счастлив будешь, про боль, тревогу и даже про сон — всё забудешь!

При слове «сон» из глаз Геры потекли слёзы: она вспомнила тёплую кровать в комнате с приоткрытой балконной дверью. «А что, если дверь от ветра захлопнется — и она уже никогда не сможет вернуться домой?».

— Ты чего? — цыкнула не неё кокаинщица. — Потоп тут устроила.

Но Гера рыдала так искренне, что та осеклась и пробормотала:

— …тю…

Из-за угла вышел мужчина в кожанке. Кокаинщица хотела было дёрнуть его за рукав, но вовремя спохватилась — глупая улыбка застыла у неё на лице. Мужчина её узнал.

— Лебядникова, опять ты за своё! Тебя ни одно наводнение не смоет… Намалевалась-то как…тьфу!

— Степан Кондратич, я так…воздухом подышать… Вот, — она схватила Геру за руку. — С подругой гуляю. Плохо ей. Телеграмму получила, а там — муж изменил. Места теперь себе не находит. Не ест, не спит, одёжу в ломбард снесла. Надо бы помочь. Вот, думаю…

— Откуда… знаете…про мужа? — сглотнув, еле выговорила Гера.

— Тю, — губы изогнулись бантиком. — Ты в телеграмму-то заглядывала?

Гера дрожащей рукой развернула тонкий рулон и стала читать, но строки расплывались перед глазами, сливаясь в неразборчивые «тчк». Когда она подняла голову, ни кокаинщицы, ни Степана Кондратича рядом уже не было. Всё вокруг затянуло густым дымом или паром: он клубился у самых ног и щекотал лодыжки. Впереди, там, где заканчивался бульвар и начиналась площадь Труда мерцали купола Благовещенской церкви*****. 

   *****Благовещенская церковь была снесена в 1929 году.

Не задумываясь, Гера двинулась в ту сторону, но, когда она добралась до места, к её удивлению, от церкви и след простыл.

На перепутье между трамвайными рельсами на ящике сидела немолодая женщина в поношенном платке и разбитых ботинках. Она распускала старый чулок, аккуратно сматывая нитки в клубок. Когда трамвай подъехал к развилке, женщина встала и перевела стрелку ломом.

— Скажите, а куда делась церковь? Ведь только что здесь была? — спросила у неё Гера.

— Была, была, да фплыла, — прошамкала та себе под нос, сильно шепелявя из-за отсутствия передних зубов. – Фмыло наводнением…

— Наводнение? Опять? Господи, когда же этот сон закончится?! — вырвалось у Геры.

Стрелочница вернулась на ящик и, взявшись за чулок, деловито произнесла:

— Тут «гофподи» не помошьет. Тхутхова ф больнищку надобно.
— А вы, собственно, кто?
— Муавфа…

Гера не стала переспрашивать, что имела ввиду беззубая стрелочница, но на душе сделалось тревожно: «Марфа? Мавра? Мойва? Мойра? О чём это она? Уж не о моём ли психическом здоровье? Ну нет, только за то, что во сне летаешь над городом, в психушку не забирают».


Меж тем Гера вышла на набережную Невы. У окон первого этажа старинного здания, словно выброшенный на берег кит, на брюхе лежала деревянная баржа. Вокруг толпились люди. Гера уже настолько привыкла к феерическим картинам и странным персонажам, встречавшимся на её пути, что они стали казаться ей обыденными. Ей же отчаянно хотелось, чтобы случилось хоть что-нибудь такое, что привело бы её в чувство и вернуло домой, в тёплую постель. Едва касаясь ногами земли, она торопливо спустилась по лестнице к реке, встала на колени, и, не отдавая себе отчёта, погрузила голову в воду. Из полутьмы на неё глазели тощие рыбы, проплывая над ржавыми железными прутьями, гнилыми досками и битыми тарелками.

— Боже, сколько хлама на дне.

Она вытащила голову из воды и вовремя: борт подплывающей к берегу лодки едва не задел её.

— Жить надоело, — крикнул мужчина в лодке. — Иль кокаину нанюхалась?

Гера подняла на него глаза и вдруг поймала себя на мысли, что мужчина красив: высокий, статный, чернобровый, кареглазый, в кожаной тужурке с медными блестящими пуговицами и ситцевой косоворотке с накрахмаленным воротничком. В его лодку уже лезла какая-то девица в платке.

— Харитончик, отвезёшь? С тобой одно удовольствие кататься, голубчик.

Тот самодовольно улыбнулся.

— А тебе куда, блаженная? — спросил он Геру.

Она растерянно окинула взглядом Неву. На другом берегу, у гранитной пристани возле Академии Художеств, друг напротив друга на постаментах полулежали в царственных позах сфинксы. «Что ж, если на этом берегу все дают нелепые советы, возможно, на другом она услышит что-то дельное».

— Туда, — ответила она, махнув рукой в сторону сфинксов, и села в лодку.

Впервые за всё время этого странного сна ей не хотелось ничего отрицать, доказывать, что она не блаженная или что ей не надо в «больничку».

Харитон молча протянул руку за оплатой. Но у Геры было лишь обручальное кольцо. Она отдала его. Зачем оно ей теперь? После всего случившегося этот атрибут вызывал у неё только гнев. Снимал ли её муж кольцо, когда гладил кожу другой женщины? Нет, не снимал. Да и зачем? Профурсетка в красном платье и так знала, что он женат. Но кто она?

Глаза Геры подозрительно забегали по сторонам. В лодке и без того было тесно, а тут ещё пять женщин набилось.

— Харитон-то пригож, глаз не оторвать, — проговорила девица, сидевшая рядом с Герой. — Говорят, из благородных: один в большом доме жил, а теперь вот через реку возит… К нему страдающие женщины просятся — туда-сюда катаются. Вона нас сколько!

Она засмеялась, обнажив неровные и маленькие зубы, как у хищного зверька:

— Все мы страдалицы по Харитону! Никуда от него денешься! И я бы не против, но у меня жених есть — плотник. Ему всё это не по душе. А ты мужняя?

— Что? — переспросила Гера.

Когда лодка Харитона причалила к гранитной пристани и высадила смеющихся пассажирок, Гера, не разделявшая их энтузиазма, с мрачным молчанием поднялась по лестнице. Один из сфинксов спрыгнул со своего пьедестала. Потянувшись, словно кошка, он стал обходить Геру кругом, втягивая носом воздух и волоча по серым камням гранитный хвост. Странно, но громыхания камня о камень не было слышно. Быть может от того, что прошёл дождь или это всё отголоски недавнего наводнения: они смягчили поверхность гранита. От «шкуры» каменных животных пахло тиной, рыбой и жареным песком.

— Может, они по ночам в Неве купаются, а потом греются у бронзовых светильников? Но зачем? В Петербурге дождь поливает их спины куда усерднее, чем в Египте.



— Что у тебя?

Хриплый властный голос раздавшийся сверху как гром среди белой ночи принадлежал бронзовой Минерве, восседавшей на куполе здания Академии художеств.

— Совета ищу, — выкрикнула Гера, ничуть не удивившись, что с ней заговорила ожившая скульптура: в этом сне подобное давно стало обыденностью. — Как быть, если муж изменил?

— Зачем тебе неверный муж? —Мы подыщем тебе другого.

— Не надо мне другого, — Гера сжала кулаки. — У меня должен быть первый и единственный брак. Я не могу. Права не имею. У меня в отделе кадров характеристика образцового сотрудника.

— И в чем твоё мастерство, коли в почёте ходишь?

— Браки расторгаю.

— Ишь какая! — рассмеялась Минерва. — Разводительница! Ну, это ты пустое мелешь. Негоже с таким именем людей разводить.

Статуя подняла руку вверх, и в тот же миг на её шлеме что-то зашевелилось. Существо спрыгнуло на колени своей повелительницы, оттуда метнулось на купол крыши, а затем ловко сползло по водосточной трубе и, и доброжелательно виляя хвостом, запрыгало по брусчатке. Гера подумала, что это собачка с рыжей шёрсткой, но оказалось, что это бронзовый сфинксик: в своих маленьких и острых зубках он нёс свиток, скреплённый сургучной печатью.

— Сего дня вручаю тебе подорожную грамоту, в оной же изъяснены суть все предписания, — прозвучало сверху. — До Елагина острова доберёшься на придворном извозчике.

Сказав, Минерва закрыла глаза и сразу стало ясно: тревожить её более нельзя. Поначалу Гера оторопела, но в полёте сфинксик оказался на удивление шустрым, разве что держаться за него приходилось одной рукой, а в другой руке сжимать свиток.

— Ну и ну! Вот так служебный транспорт! Это уже даже не сова- боинг, это…это … конёк-горбунок какой-то, — мысль, которая не выходила у неё из головы на протяжении всего полёта.

Достигнув Елагина острова, сфинксик спланировал к огромному черешчатому дубу, на прощание повилял хвостом — и был таков. Не успела Гера сесть под дубом и протянуть ноги на траве, чтобы немного отдышаться, как над головой раздался знакомый голос.

— Это ты регистраторша?

Гера подняла глаза: та же «купальная» щапочка, губы бантиком цвета бордо, густо намалёванные глаза, но добавились кружевные митенки******  на руках, красное платье на бретельках, фильдеперсовые чулки и лисья горжетка на плечах.

   ******Митенки — женские полуперчатки без пальцев.

— Лебядникова, — расплылась в улыбке Гера, почувствовав, что в этом сне есть лицо, которому она неожиданно рада.

— Она самая, — бордовый бантик чуть растянулся. — Я тебя тоже узнала, подруга. Шесть лет прошло, а я тебя не забыла. Ты почти не изменилась. На одежде всё также экономишь? Ну, вставай, пошли! Выпьем за рост промышленности и оплот пролетарской революции! И за наш бульвар, где мы с тобой впервые встретились, выпьем!

Она оглядела Геру с ног до головы и щёлкнула в воздухе пальцами.

— Прикид у тебя, конечно… Жаль, лент нет под рукой — а то бы за гимнастку сошла. На лугу как раз физкультпарад проходит. Руководством принято решение устроить его в разгар белых ночей. Кому-то не спится, видно. Ладно, у меня есть скатёрка из дворца. Несла на общий стол. Обернись в неё. Будешь изображать деву труда. Серп у тебя, как я погляжу есть, только смотри, не серпани кого — лезвие не игрушечное.

Гера недоуменно посмотрела на предмет, который по-прежнему сжимала в руке с тех пор, как Минерва вручила его ей. И это был не свиток с путевой инструкцией, а деревянная цилиндрическая рукоятка, в которую было вставлено изогнутое лезвие с зазубринами.

Схватив Геру за руку, Лебядникова потащила её за собой по дорожке — прямо к столам, расставленным буквой «П» на краю луга. За столами сидели мужчины и женщины, а рядом бегали и играли дети.

— У меня свадьба сегодня. Замуж за фининспектора выхожу. Фининспекторшей буду. А с кокаином завязала. Это в прошлом. Ты нас распишешь, с товарищами посидим: выпьем, закусим — потом картина******* будет. Бери свободный стул, не тушуйся! Сейчас мой вернётся, познакомлю. Тю, а вон и он…

   *******Картина (устар) — кинематографический фильм.

По дорожке шёл мужчина в шляпе и белых парусиновых туфлях.
Гера прищурилась, пытаясь разглядеть лицо под шляпой. Тревожное сомнение закралось к ней в душу: надо бы проверить кто этот мужчина. Возможно, это вовсе и не будущий муж Лебядниковой, а её собственный, настоящий. Как говорится, ночью в Санктпитербурхе все сфинксы серы.

«А вдруг это и вправду он? Тогда он увидит её такую: нечёсаную, босую, обёрнутую в мятую скатерть со следами банкета, да ещё и с серпом в руке».

Гера вскочила со стула и сдёрнула с себя скатерть, но не смогла совладать с собственным телом — её стремительно потянуло назад, через луг, пока она не вжалась спиной в стену здания с полукруглыми нишами*******8, в которых стояли статуи богов.

   ******** Кухонный корпус Елагинского дворца расположен вдоль северной границы Масляного луга на Елагином острове: в наружных стенах нет ни одного окна, но есть прямоугольные ниши, в которых установлены скульптуры античных богов.

Слезы душили её, но плакать она не могла, она просто знала, что рыдает. В порыве гнева Гера тяпнула острым лезвием серпа по каменной стене с такой страшной силой, что лезвие сломалось, в руке осталась лишь рукоятка.

В тот же миг молния рассекла небо надвое, и казалось, кто-то сверху недовольно рыкнул: «Негоже!». И тут же грянул гром. На лугу началась паника. Все забегали, спеша укрыться от хлынувшего ливня. К зданию с нишами бежали двое. Гера узнала Лебядникову, а вот спутника её не могла сразу опознать — необходимо было затаиться и подумать.

Как назло, в стене не оказалось ни одного окошечка, куда можно было бы юркнуть и замереть. Все ниши были заняты богами без признаков жизни на каменных ликах. И вдруг — о счастье! — предпоследняя с краю ниша оказалась свободной. Гера вскарабкалась внутрь, согнула левую руку в локте, крепко сжимая рукоятку от серпа, и, перекинув тяжесть тела на правую ногу, застыла в выразительной позе — теперь она ничем не отличалась от безмолвных изваяний. Сорочка, испачканная мокрой землёй Летнего сада, напоминала хитон, а босые ноги как нельзя лучше оживляли образ блуждающей по облакам олимпийской богини.

Дождь, начавшийся внезапно, так же резко прекратился. Лебядникова потянула своего спутника к нише, где спряталась Гера, и, тыча пальцем в табличку, кокетливо воскликнула:

— Смотри, тут написано «Ге-ра». Говорят, она браки на небе регистрирует.

— Без регистрации обойдемся, — усмехнулся мужчина в шляпе и впился в её губы долгим страстным поцелуем.

Горжетка с плеча Лебядниковой скатилась, обнажив голое плечо с татуировкой летящей совы. Но Гера была спокойна, хотя и бледна более обыкновенного. Да, на табличке было написано «Гера», но это вовсе не про неё, а про другую женщину.

                ***

Утром Гера приехала на работу раньше обычного. По коридору навстречу шла уборщица — женщина лет шестидесяти пяти, с косынкой на голове, завязанной точь-в точь как у гоголевской Солохи.

— Гера Андреевна, ты чего так рано? — удивлённо воскликнула она.

— Да, так получилось, Катерина Харитоновна. — Сон был…жуткий… Проснулась в слезах.... Ничего не помню… А потом и уснуть уже не могла.

— На такой работе только плакать, — иронично заключила Катерина Харитоновна, качая головой.

Кончики косынки, связанные на лбу в узел, задвигались.

 — Тебе молодой красивой замуж надо, а тут… каждый день разводы… насмотришься не по делу… Попросись в отдел регистрации брака. Там тебе место. Негоже с таким именем людей разводить.

Гера вздрогнула. Что-то очень знакомое прозвучало в этих последних словах. Пройдя в кабинет, она села за свой стол, на снимая сумки с плеча и, уставившись в тёмный экран компьютера, растерянно пробормотала:

— Негоже…

На душе скребли сфинксы. Те самые. Из сна.