Кресло

— Сядь в кресло, и подумай о своём поведении! — услышала Вера мамин голос из глубин своей памяти.

Ставить в угол, почему-то, считалось не педагогичным, и её сажали в кресло. Сейчас оно было безобидной рухлядью, нуждалось в ремонте, и требовало ещё подумать — надо ли заморачиваться, или проще выкинуть... В современный интерьер такой хлам не впишется. Но в детстве оно было угрожающе  огромным, страшно неуютным, и в недрах скрипучей кожаной обивки, девочка чувствовала себя крохотной и беззащитной.

— Что надумала?

— Мамочка, прости меня, я больше так не буду!

— Не будешь что?

Мысли путались. За что так разозлилась мама? Сидеть замерев было тяжело — от этой сосредоточенности и мысли замирали, а малейшее движение сопровождалось предательским скрипом обивки, и строгим окриком: "Не вертись!"

Надо вспомнить, что случилось, но стоило Вере задуматься, как мысли начинали прыгать по комнате, и выскакивали за окно, где смеялись дети, и ветер качал верхушки деревьев, дразня тех, кто внизу изнывал от жары.

— Чего ты больше не будешь? — сдёргивает Веру мамин голос с прохладных верхушек берёз.

Точно. Она пролила воду на скатерть.

— Я буду аккуратнее, когда у меня в руках вода.

— И почему ты не была аккуратной сегодня?

— Я отвлекалась.

— На что?

— На фантазии.

— И чего ты такого увлекательного нафантазировала себе?

Возможно, если бы мама спросила об этом между делом, Вера бы не испугалась вспомнить и рассказать, но она сидела в утробе чёрного кресла, и любой мамин вопрос звучал, как укор и угроза. Чего там себе нафантазировала глупая девчонка, испортившая скатерть?!

Кто знает, что мама имела в виду... Может, она и не считала Веру глупой, и правда, хотела узнать, о чём дочь думает. А может, считала, и досадовала, и наказывала, чтобы вытравить из неё эту блажь.

В любом случае, Вера усвоила, что фантазии — это плохо, быть невнимательной — ещё хуже, а уж испортить дорогую вещь...

Это потом, когда девочка выросла в тётеньку, она узнала, что, оказывается, скатерти — не так уж и дороги, мало того — это вообще не обязательный атрибут. И сервиз, оказывается, это просто чашки с блюдцами. И хрусталь, в половине случаев, вовсе не хрусталь, а красивое стекло, его имитирующее. Да и как можно испортить скатерть, лежащую на чистом столе, пролив на неё чистую воду?

Время было такое. Люди были такими. Кресло было... И идеально вписывалось в тот интерьер. А фантазии не вписались, и впоследствии Вере не хватало воображения долгие годы: не могла придумать, куда пойти работать, чем заниматься; не могла придумать, какого мужчину хотела бы видеть рядом с собой по жизни; не могла придумать, что готовить, какое освоить хобби, в кругу каких интересов хотела бы вращаться... Она ничего не могла придумать. На вопрос: кем Вы видите себя через пять лет? Она терялась, ведь не знала даже, кем видит себя через неделю.

А будет ли Вера старой? Будет ли строгой, как мама? Будет ли женой и матерью? Будет богатой или бедной? Разве можно придумать себе такое?... Нет, всё будет, как будет, как само сложиться.

Вера села в скрипучее кресло, и думала над своим поведением. За окном качала чёрными ветвями толстоствольная промокшая берёза, а где-то внизу, на улице, басом лаяла собака.

— И что ты надумала?

— Что скатерть высохнет, мама. И что ветер бегает по ветвям, как серая белка. И когда я вырасту, мама, у меня вообще не будет скатертей. А ветер будет. И будет небо, солнце, и чьи-то дети будут летом хохотать во дворе, только ты их уже не услышишь. Ты и тогда их не слышала, тебе было всё равно.

— Ты усвоила урок?

— Да, мама. Я хорошо усвоила, что без тебя мне очень страшно, страшнее, чем с тобой. И все мои мысли — глупость, а я неуклюжая, и замуж меня никто не возьмёт. И я не хочу с этим спорить, мама. Я живу одна, воспитываю чужих детей, и рисую с ними ветер и берёзы, цветные пятна и полосы, и всяких человечков, похожих на лягушат и червячков. Это не то, чего ты от меня ждала. И это не то, о чём я мечтала. В конце концов, разве это важно?

Вера встала, уколов ногу торчащей из-под сиденья пружиной, и вышла в коридор, где деловито сновали рабочие.

— Из этой комнаты тоже выбрасывайте всё.

— Хорошо.

— Сколько времени вам понадобится?

— Часа три.

— Отлично. На утро можно будет вызвать клининг.

Уходя, Вера постояла у подъезда, вспоминая детство. Ей было хорошо здесь. Одиноко, но хорошо. Были книги, была пара подружек, о которых не хочется ничего знать теперь, была мама, которая заботилась о ней. Каша по утрам, суп днём и картошка на ужин. Платья и кеды, конфеты и яблоки, ёлка и сбор колорадского жука.

Двое мужчин вынесли на ремнях кресло из подъезда. Вот, кресло тоже было. При уличном освещении, оно казалось ещё более обшарпанным и жалким. Что ж, наверно, пора подумать о своём поведении: не слишком ли мало Вера себе позволяет? Не пора ли перестать оправдываться, и вспоминать, где же она сегодня была так невнимательна? Женщина подняла голову, и посмотрела на переплетение ветвей, качающихся под порывами ветра — хватит каяться. Было и прошло, а будет лучше.

Улыбаясь, она села в машину такси, и проезжая мимо мусорки, помахала креслу рукой. Кажется, вместе с ним, она разрешила себе выбросить что-то очень важное — то, что важно было выбросить. Со двора донёсся смех какой-то компании школьников, и Вера услышала его. Услышала и улыбнулась.

Через год Вера купила кресло. Увидела случайно, в антикварном магазине, и захотела, как капризная девчонка. Большое, бело-бежевое, обитое плюшем. Когда она оплачивала счёт, ей предложили посмотреть набор реставрированных стульев. Она приехала в салон снова, разговорилась с продавщицей, и узнала, что это, переделанное кресло, было найдено в центре города, год назад.

Приехав домой, она сняла с кресла  плёнку, постояла, посмотрела... Определённо, это оно — деревянная резьба идентична, но окрашена теперь в белый цвет. Она уселась, провалившись в мягкий плюш, залезла на сиденье с ногами, устроилась поудобнее...

— Сядь в кресло и подумай о своём поведении!

— Мам, я такая хорошая! Ты даже не представляешь!

Вера провела пальцем по знакомым с детства вензелям, хоть они и стали мельче, чем раньше, и засмеялась. Вписалось кресло в интерьер. Ещё как вписалось!