Десять смертей Агаты Кристи

В соавторстве с Ю. Вениг.

«Если у тебя есть человек, которому ты можешь рассказать свои сны, то ты не имеешь права считать себя одиноким».
(Фаина Раневская).


1
Осень 1938 года в Уоллингфорде.
На фоне свинцового неба поступающая буря раскачивала чёрные скелеты деревьев.
Агата Кристи сидела у эркерного окна, и тусклый свет, пробивавшийся сквозь решето стекла, дробил её лицо на сегменты кубистического портрета.
Здесь покой.
Там тревога.
Вот привычная маска благополучной женщины.
А в в глубине души нечто тёмное, что требовало выхода.
Внешне её существование было выстроено с размеренной аккуратностью. Муж -- археолог Макс Маллоуэн всё так же приносил домой разбитые черепки, которые она сравнивала с осколками собственной памяти.
Книги на полках стояли по алфавиту. Прислуга исполнительна и бесшумна.
Внутри этой идеальной геометрии зрела мысль о романе, где десять человек умирают, как пламя свечей, погашенных невидимой рукой.

2.
Эта идея проросла в неё не как вдохновение.
Скорее, как лихорадка, как приступ муки, что двенадцать лет назад заставила её исчезнуть из собственной жизни, оставив лишь пустой автомобиль у края обрыва в Суррее и тысячу газетных заголовков, вопящих о её гибели
Она помнила 1926 год с болезненной отчётливостью.
Смерть матери, предательство первого мужа Арчибальда выбили из-под неё опору, и она, металась между отчаянием и гневом, пока не рухнула в пропасть амнезии, где она регистрировалась в отеле под вымышленным именем,  глядя на свои руки с таким недоумением, будто они принадлежали чужому трупу..
И теперь, спустя двенадцать лет, она хотела создать мир, где этот экзистенциальный ужас станет не психологической болью, а математической конструкцией — безупречной, как паутина, каждая нить которой ведёт к единственному центру.

3
В новом романе Кристи приглашала читателя на бал смерти, оставляя его без того знакомого голоса, который в конце каждой книги торжественно произносил: «Вот убийца, вот его мотив, вот логика его поступков».
Она собиралась совершить литературное самоубийство — уничтожить правила жанра, которым сама же и служила, превратив детектив в нечто среднее между трагедией и медицинским отчётом о вскрытии.

4
Вечерами она поднималась в свой кабинет и зажигала настольную лампу. Её свет падал на фарфоровые фигурки -- десять маленьких чёрных человечков с улыбками ангелов смерти.
В её голове пульсировала считалочка — «Ten little nigger boys went out to dine...» — и ритм её был подобен ужасу ночных шагав за дверью спальни, когда знаешь, что ты одна в доме.
В этой детской песенке, переполненной наивной жестокостью, она слышала голос самой неизбежности.
Этот роман давался ей тяжелее предыдущих. Она признается, что «Десять негритят» — её самая сложная книга, и в этом признании будет не гордость, а усталость, 
Ей пришлось придумывать, как судья Уоргрейв сможет стать призраком.
Для её времени это был фокус, достойный самого дьявола!
Страх в этой книге был не просто эмоцией. Каждый из десяти умирал от собственной вины. В этом заключалась почти дантовская, почти библейская жестокость.
В викторианской Англии грех, -- даже если он был лишь тенью давнего проступка, -- никогда не смывался до конца.
И никто не должен был избежать расплаты.
Стал ли этот роман посланием изменившему ей первому мужу Арчибальду?
Неизвестно.

5
В сентябре 1940 года, Лондон сотрясался от бомбёжек Второй мировой, и воздух был наполнен заревом пожаров и предсмертным воем сирен.
Люди читали роман при свете свечей, и вымышленный ужас казался им почти утешительным по сравнению с безликой, гибелью, сыпавшейся с небес.

6
Агата дочитала последнюю  последнюю страницу рукописи, положила перо в чернильницу и убрала фарфоровых негритят в шкаф,
Она вышла в сад. Северный ветер обещал первый снег.
За проливом начиналась война.
Вокруг жили люди, не подозревавшие, что на маленьком острове, выдуманном женщиной с усталыми глазами, уже свершилось жестокое и совершенное правосудие.