Забытая война. Гл. 1

Предисловие

Есть войны, которые остаются в памяти навсегда. И есть войны, которые почти стёрли.
Первая мировая для большинства из нас до сих пор существует обрывками: Верден, Сомма, газы, окопы на Западном фронте. Картинки из европейских учебников. А то, что происходило здесь — на тысячекилометровой линии от Балтики до Чёрного моря — долго оставалось в тени. Слишком быстро после неё началось другое. Слишком громко потом говорили о революции и Гражданской. И огромная, жестокая, почти четырёхлетняя война на Востоке оказалась забытой.
А ведь именно здесь армия держала фронт годами. Именно здесь маленькие города превращались в крепости и в «мёртвые города». Именно здесь солдаты гнили в траншеях по восемьсот дней подряд. Именно здесь, в 1917-м, создавали женские батальоны, чтобы стыдить отступающих. И именно здесь фронт в итоге не столько проиграли, сколько довели до смерти — от усталости, от распада, от того, что люди перестали понимать, за что ещё можно умирать.
Эта книга — попытка вернуть эту войну в поле зрения. Не для того, чтобы кому-то мстить или кого-то оправдывать. А чтобы просто увидеть. Понять масштаб. Почувствовать запах тех окопов. Услышать, как звучала тишина после того, как пушки наконец замолчали. Это взгляд на её забытую часть — ту, что прошла по нашей земле и по нашим людям.
Дальше — главы. Документы. Судьбы. Места, которые почти стёрли с карт. Мы будем идти медленно и честно.


Глава 1. Предчувствие, которого не было


Представь себе деревню Черневичи, Вишневская волость, Ошмянский уезд, Виленская губерния. Июль 1914 года. Сено скошено, рожь золотится, дети босиком бегают по обочине дороги, которая ведёт в Ошмяны. В избе у Степана Константиновича  — жена и дочь Антонина, которой только исполнилось три года. Степану тридцать два. У него крепкое хозяйство, земля, которую он пашет, не такая бедная, как у некоторых соседей, и привычка думать, что жизнь идёт по кругу: сеять, жать, рожать детей, стареть, умирать — и всё это на той же самой земле, где хоронили деда и прадеда.

Но круг этот уже начал трещать. Просто в Черневичах об этом ещё не знали.

За тысячу вёрст отсюда, в городе Сараево, южнославянский студент Гаврило Принцип дважды выстрелил в эрцгерцога Франца Фердинанда. Это было 28 июня. Новость дошла до Вильно через несколько дней, до Ошмян — через неделю, до Черневичей, может быть, и вовсе не дошла. Кому было дело до балканских горцев и австрийских эрцгерцогов? У мужика — сено в поле, у женщины — ребёнок на руках, у священника — приходская летопись, в которой места для европейских принцев не находилось.

А между тем машина уже работала.

Европа к тому времени раскололась на два лагеря. С одной стороны — Германия и Австро-Венгрия, с другой — Россия, Франция и Англия. Союзы эти заключали в кабинетах, где министры курили сигары и чертили на картах красные и синие линии.

 Никто не спрашивал крестьянина из Виленской губернии, хочет ли он воевать. Но именно он должен был воевать.

Для России война имела свою логику, которую объясняли в газетах и на церковных проповедях. Австро-Венгрия угрожала славянским братьям на Балканах. Германия смотрела на Восток. Император Николай II не мог отвернуться от Сербии. Так начиналась война — не из злобы, а из верности обещаниям, которые давали не народу, а друг другу монархи.

В Черневичах думали проще. Если война — мужиков заберут. И всё.

18 июля 1914 года по старому стилю Россия объявила всеобщую мобилизацию. Повестки разошлись по волостям, по деревням, по дворам. Волостной старшина Вишневской волости получил пачку бумаг с печатью. На каждой — фамилия, имя, отчество, возраст, сословие. Крестьянин, годен к службе, 32 года.

Степан получил такую повестку. Её принёс человек, которого все знали с детства, который сам пахал рядом. Теперь он вдруг стал вестником государства. Повестка говорила коротко: явиться в Ошмяны, к сборному пункту, с документами и с тем, что можешь взять.

Тридцать два года. Возраст, когда мужик уже не молод, но ещё не стар. У него были сила, опыт, семья, которую нужно  кормить. И вдруг — всё это отменялось одним листом бумаги.

В деревне не принято было долго прощаться. Жена собрала котомку: рубаху, штаны, кусок сала, лук, иконку. Антонина, трёхлетняя, смотрела на отца, который вдруг стал одеваться не так, как обычно. Она ещё не знала слова «война» и не знала, что многие дети в её положении не увидят отцов никогда.

Соседи выходили провожать. Кто-то плакал тихо, по-деревенски. Кто-то говорил: «До Пасхи вернётся. Немца быстро побьют». Кто-то молчал. Степан шёл по знакомой дороге — через поле, через лес, в Богданов, где уже стояли эшелоны.

В Ошмянах — сборный пункт. Сотни мужиков из волости, из уезда, из соседних губерний. Одни в валенках, другие босиком. Всех записывали в списки, делили на команды. Степана определили в 78-й пехотный Навагинский полк.

Полк этот стоял далеко — на Кавказе, в Ахалкалаки. Входил в 20-ю пехотную дивизию 1-го Кавказского армейского корпуса. Но Степан этого не знал. Для него было только одно слово: «на немца».

Поезд тронулся ночью или на рассвете. Вагоны — товарные, с щелями, сквозь которые видно, как уходят родные поля. Мужики сидели на полу, на котомках, на рогожах. Кто-то молился, кто-то спал, кто-то тихо плакал, пряча лицо в шапку. Никто не знал точно, куда едут.

Степан ехал. За спиной — Черневичи, жена, дочь Тоня, земля, которую он не успел убрать. Впереди — то, что он ещё не представлял.

Он думал, что едет защищать. И, может быть, в этой мысли была единственная правда, которую он увёз с собой.

А через два с половиной месяца, 29 октября 1914 года, Степан Константинович уже лежал в петроградском лазарете Всероссийского Союза Городов. Диагноз — туберкулёз. Из действующей армии.

Война для него началась иначе, чем он думал.
И оказалась совсем другой

Продолжение следует...