Закрой за мной ворота

В тот день я отправилась на площадь за зеленью. В магазине возле дома выбор был неизменным: укроп, петрушка и несколько усталых перьев лука. На рынке лежали руккола, базилик, орегано, мята, кресс-салат и кинза. Я привыкла покупать зелень охапками, перебирать листья, вдыхать запахи и всякий раз брать больше, чем собиралась. Особенно мне нравилась женщина у крайнего прилавка. Она никогда не задавала лишних вопросов и точно знала, что положить к мясу, что добавить в салат, а что растереть пальцами просто ради запаха.

До её прилавка я не дошла, потому что на самом верху фонарного столба сидел мужчина и читал стихи.

Никто не понимал, как он туда забрался. Столб был гладким, высоким, без перекладин, однако мужчина каким-то образом устроился между двумя светильниками, обхватил металлическую опору коленями и теперь размахивал свободной рукой над площадью. Внизу стояли двое патрульных Городской стражи. Один держал громкоговоритель, другой смотрел наверх с тем особенным выражением, которое появляется у человека, уже представляющего объяснительную записку.

Мужчина читал о море. От нашей площади его отделяли горные хребты и несколько часов дороги, поэтому море получалось особенно живописным. Оно ударяло в гранитные ступени администрации, поднимало пену к фонарям, раскачивало вывеску аптеки и уже подбиралось к прилавку с кинзой. Во всяком случае, именно так всё выглядело с того места, где я остановилась.

Патрульный поднял громкоговоритель.

— Гражданин, прекратите чтение и немедленно спускайтесь.

Мужчина наклонился, будто только теперь заметил собравшихся.

— Я спущусь, когда стихнет прибой. Потерпите немного со мной.

В толпе засмеялись. Второй патрульный подошёл ближе к столбу и, прикрыв глаза ладонью от солнца, сообщил, что никакого прилива в городе не зарегистрировано, а потому гражданину следует подчиниться законному требованию.

— Прилив не вписан в ваши листы, а площадь уже нахлебалась воды.

Продавщица зелени перестала перевязывать пучки и накрыла их влажной тканью. Люди ещё улыбались, однако уже осторожнее, потому что каждый знал, как быстро чужая рифма перестаёт быть чужой.

Первый патрульный снова включил громкоговоритель.

— В случае отказа будет вызван карантинный наряд.

— Пусть торопится ваш карантинный отряд.

Патрульный выключил громкоговоритель и повернулся к напарнику.

— Оцепляй площадь. Людей уводи назад.

Последнее слово прозвучало особенно отчётливо. Оба замолчали.

— Ты это нарочно? — спросил первый.

— Что именно?

— «Наряд» и «назад».

— Это обычные служебные слова.

Мужчина между светильниками рассмеялся.

— Рифма приходит без стука и справок, ей не нужны ни печать, ни порядок.

— Не отвечай ему, — приказал первый патрульный.

— Я не отвечаю, я просто слежу.

— Тогда молчи.

— Я молчу. И дрожу.

Напарники медленно посмотрели друг на друга. Один убрал громкоговоритель, словно тот был виноват в случившемся, второй прижал ладонь ко рту и больше не произнёс ни слова.

Толпа начала расходиться. Молодая мать увела ребёнка, двое мужчин у остановки принялись обсуждать температуру воздуха подчёркнуто ровными фразами, а продавец овощей стал перечислять цены, избегая одинаковых окончаний. Никто не хотел задерживаться рядом с заражённым дольше необходимого.

Я осталась не потому, что считала себя смелее других. Происходящее уже успело сложиться у меня в историю, а уходить посреди сцены казалось невежливым по отношению к самой сцене.

— Площадь медленно пустела, — сказала я и только после первых слов поняла, что говорю вслух. — Люди уходили, стараясь не смотреть на человека, который сидел между двумя фонарями, словно капитан на мачте корабля, потерпевшего крушение посреди города.

Продавщица подняла на меня глаза.

— Двое патрульных оставались внизу. Один уже был ранен рифмой, второй ещё надеялся выбраться из этой истории без последствий.

— Гражданка, прекратите комментировать происходящее, — потребовал первый.

— Он произнёс это твёрдо, хотя голос его дрогнул, а рука незаметно потянулась к воротнику, словно под формой внезапно стало тесно.

— Я говорю серьёзно.

— Серьёзность не помогла ему выбраться из рассказа.

Мужчина на столбе приложил ладонь ко лбу и всмотрелся в меня.

— Соратница!

Мне понравилось это слово. Оно сразу изменило положение вещей. Ещё минуту назад мы были двумя случайными людьми, один из которых сидел на фонаре, а другая собиралась купить мяту и базилик. Теперь у нас появилось общее дело, хотя ни он, ни я пока не знали какое.

— Соратник приветствовал меня с высоты, — продолжила я. — Именно в этот момент из-за угла показалась карантинная машина.

Она действительно показалась, белая, высокая, с подъёмной платформой на крыше. Возле фонтана вспыхнул синий сигнал, площадь рассёк короткий звук сирены, и из машины вышли люди в серых защитных костюмах. Прозрачные шлемы закрывали лица, уши были прикрыты плотными вставками, а широкие фильтры поверх рта глушили голос.

Старший карантинной бригады быстро оценил положение. Он посмотрел на человека между светильниками, на патрульных, которые уже старались разговаривать одними жестами, затем на меня.

— Кто начал?

Оба указали наверх.

— Кто подхватил?

Один патрульный показал на напарника, второй на меня.

— Я ничего не подхватила, — возразила я. — Я только описываю.

Старший сделал пометку на браслете.

— Неконтролируемое повествование с эмоциональным вовлечением окружающих.

— Вы произнесли это так, словно поставили точку в предложении, которое началось задолго до моего появления на площади.

Он поднял руку, и двое сотрудников направились ко мне.

— Не разговаривайте.

— Они приближались с двух сторон, спокойно и уверенно, потому что знали: рассказчику некуда бежать, пока он не закончил фразу.

Один из них достал маску.

— Это последнее предупреждение.

— Маска была белой, с широкими ремнями и мягкой прокладкой внутри. Такими закрывали рот людям, чьи слова могли найти слушателя раньше, чем карантинная служба успеет вмешаться.

Он надел её на меня прежде, чем я решила, чем закончить предложение.

Мужчину снимали с фонаря при помощи вышки. Он не сопротивлялся, только продолжал читать, и по тому, как двигались его плечи, было видно, что стихотворение ещё далеко от финала. Когда платформа опустилась, на него тоже надели маску. Патрульных увели в другую машину. Один доказывал, что рифмы возникли случайно, однако говорил уже почти правильными четверостишиями. Второй старался молчать, но кивал ему в размер. Обоих обещали ненадолго поместить в клинику наблюдения.

Нас с соратником посадили друг напротив друга в карантинный фургон. Маски были устроены так, что говорить в них можно, только собственный голос вязнет в мягких слоях и возвращается тёплым дыханием. Мужчина попытался дочитать стихотворение, и по движению его щёк я поняла, что оно длинное. Я ответила ему глазами.

Так мы и познакомились.

За городом дорога стала хуже. Фургон покачивало, металлические стены дрожали, а в узком окне мелькали поля, склоны и редкие дома. Каждый раз, когда машина подпрыгивала на выбоине, мужчина напротив словно ставил ударение. Я пыталась считать повороты, потом перестала, потому что поездка уже превращалась в описание, а держать готовый рассказ под маской оказалось тяжелее, чем молчать.

Первый забор возник посреди ровного поля. Он был высоким, серым, глухим, с камерами на опорах и предупреждениями через каждые двадцать метров. Ворота открылись после проверки документов. За ними лежала широкая полоса отчуждения, где не было ни домов, ни деревьев, только низкая трава и прямая дорога. Между ограждениями ходили роботы с длинными металлическими руками и чёрными овальными лицами.

Через сто метров начинался второй забор.

Фургон остановился между периметрами. Карантинщики вывели нас наружу и повели к внутренним воротам. Один из роботов повернул голову вслед. На его боку белой краской было написано:

«Он охранял границу столько лет, что совсем забыл, где его пистолет».

Сотрудник заметил, куда я смотрю, и устало произнёс:

— Смываем каждую неделю.

Под остатками краски уже проступала новая строка: «На восьмой день он решил спросить дорогу».

За внутренними воротами стояли несколько улиц, магазин, медицинский пункт, школа, водонапорная башня и небольшая площадь. Территория оказалась гораздо меньше, чем я представляла. От входа были видны крыши на противоположной стороне, а над ними поднимался дальний край ограждения.

Маску сняли только в приёмном пункте. За столом сидела женщина в белом халате, перед ней лежала тонкая папка.

— Имя?

Я назвала.

— Ранее писали художественные тексты?

— Нет.

— Стихи?

— Никогда.

— Вели дневник?

— Только списки покупок.

Она поставила отметку.

— Сочиняли вслух?

— Я комментировала происшествие.

— С развитием действия, образами и эмоциональным вовлечением окружающих?

— Там человек сидел на фонаре. Нельзя же было сказать: «Мужчина находится на металлической конструкции».

Женщина впервые посмотрела на меня внимательно.

— Почему нельзя?

Я не нашлась с ответом.

— Устная форма наиболее заразна, — сказала она, возвращаясь к бумагам. — Написанное ещё нужно прочитать. Рассказ находит слушателя сам.

— Значит, я больна?

— Вы находитесь внутри зоны отчуждения.

Этого оказалось достаточно.

Мне выдали ключ от комнаты в доме возле водонапорной башни, две простыни, кружку и памятку. Памятка содержала много пунктов, однако все они сводились к одному: покидать территорию запрещено. В остальном нам позволялось жить по собственному усмотрению.

Соратника звали Ильёй. Его поселили через два дома от меня. Уже вечером он забрался на крышу сарая и дочитал стихотворение о море. Никто не пытался его снять. Несколько человек принесли табуреты, устроились внизу и слушали, а мальчик лет десяти рисовал мелом волны прямо на стене.

— Здесь так можно? — спросила я у соседки.

Она пожала плечами.

— А что с нас взять? Больные люди.

Соседку звали Нина Петровна. Она писала семейную хронику на стене собственного дома. Рассказ начинался возле крыльца с рождения прадеда, проходил под окнами, огибал угол и заканчивался пока на водосточной трубе, где Нина Петровна выходила замуж.

— Дальше места мало, — объяснила она. — Придётся разводиться или переходить на крышу.

В зоне было исписано всё. По стенам магазина разворачивался роман о женщине, которая покупала шляпы в разных столетиях. Возле двери она примеряла тёмный капор девятнадцатого века, под витриной торговалась за широкополую шляпу с марсианским контрабандистом, а продолжение уходило за угол, где начиналась эпоха, ещё не придумавшая названия для головных уборов. На медицинском пункте кто-то подробно изложил историю болезни дракона. Школьный забор покрывали сказки, письма, диалоги и отдельные предложения, потерявшие свои начала. Старые тексты проступали из-под краски, новые продолжали их, спорили с ними или уводили сюжет в сторону.

Роботы тоже не избежали общей участи. На одном писали детектив, и каждую ночь неизвестный добавлял новую улику. На другом шла баллада о железном рыцаре, который всю жизнь охранял ворота, хотя больше всего хотел узнать, что находится за ними. Роботы терпеливо ходили вдоль ограждения, не замечая собственных судеб.

Поначалу территория казалась мне невыносимо маленькой. Я обошла её за двадцать семь минут, а через неделю научилась укладываться в двадцать четыре. Улицы быстро стали знакомыми. Я знала, где треснул асфальт, у какого дома скрипит калитка и в котором часу тень от водонапорной башни пересекает площадь.

Позже расстояния начали меняться.

Однажды Нина Петровна позвала меня прочитать продолжение хроники, и дорога к её дому заняла всё утро, потому что прадед ушёл на войну, заблудился в чужом лесу и вернулся через сорок лет с семенами дерева, которого никто прежде не видел. Илья сочинил море за сараями. В нём появились острова, приливы и серебряная рыба. Дети нарисовали на торце школы дверь в город с семью площадями. Войти туда было невозможно, зато они подробно знали, кто живёт в каждом доме, где продают самые сладкие яблоки и по каким ночам на мостовую выходит единорог.

Снаружи продолжалась обычная жизнь. По вторникам приезжал грузовик с продуктами. Водитель проверял накладные, пересчитывал ящики и сердился, когда жители писали на упаковках. Однажды кто-то продолжил слово «СОЛЬ», и на коробке началась история о последнем соляном море. Водитель потребовал всё заклеить, потому что бухгалтерия не принимала товар в испорченной упаковке.

Он был хорошим человеком. Привозил лекарства без задержек, зимой добавлял к заказу тёплые рукавицы, а летом оставлял детям арбузы. Просто рассказы ему были не нужны. Он никогда не спрашивал, в каком столетии женщина нашла свою лучшую шляпу, и не замечал, что железный рыцарь на корпусе робота уже дошёл до внутренних ворот.

В конце августа деревня устроила праздник. По какому поводу, я так и не поняла. Нина Петровна сказала, что повод был в прошлом году, затем забылся, а праздник остался.

На площадь вынесли столы, скамейки, чайники и старый самовар. Кто-то напёк пирогов, дети развесили между домами фонари из цветной бумаги. Илья на этот раз не забрался на крышу, а сидел вместе со всеми. Над зоной медленно темнело небо, за внутренним ограждением ходили роботы, и их красные сигналы вспыхивали через одинаковые промежутки.

За внешним забором дежурный приблизил изображение с камеры.

— Что у них там за сборище?

Второй наблюдатель посмотрел на часы.

— Да какая разница. Дальше забора не уйдут.

Первое предложение произнесла девочка в жёлтом платье:

— За вторыми воротами нас ждал корабль.

Мужчина возле самовара подхватил:

— Он опоздал на триста лет.

— Поэтому его моторы заросли синими цветами, — добавила Нина Петровна.

Илья покачал головой.

— В космосе цветы не растут.

— Значит, это был другой космос, — решила девочка.

Люди засмеялись, и история пошла по кругу, перескакивая со скамейки на скамейку. Кораблю добавили семь палуб, прозрачные лестницы и паруса, которые ловили не ветер, а голоса. Нина Петровна поселила в трюме созвездие. Илья придумал капитана, который никогда не видел моря. Мальчик на ступеньках сказал, что взлететь можно только вместе с домами, потому что никто не согласился оставить книги.

На стенах дрожали цветные отсветы. Бумажные фонари казались выше, чем были, а крыши постепенно принимали глубокий синий цвет. Когда очередь приблизилась ко мне, в тёмных окнах уже отражалось небо, которого я прежде не видела.

Я посмотрела на ворота. За ними стояли роботы, начиналась пустая полоса и поднимался второй забор.

— Закрой за мной ворота, — сказала я, — и деревня медленно оторвалась от земли.

Никто не рассмеялся.

Где-то под площадью раздался долгий низкий звук. Чай в чашках качнулся и приблизился к краям. Бумажные фонари вытянулись вверх, хотя ветра не было, а бельё на верёвках поднялось над дворами, словно вспомнило дорогу. Один за другим роботы повернули головы, и красные огни на их корпусах стали похожи на далёкие спутники.

Следующий человек сказал, что деревня миновала облака. Другой добавил кольца неизвестной планеты. Потом появилась стая серебряных птиц, способных лететь в пустоте, а между звёздами потекла тёмная река. На её берегу стоял город, где никто ещё не написал ни одной последней строки.

Голоса становились тише, хотя я слышала каждый. Над нами раскрывался фиолетово-синий космос, такой глубокий, что взгляд не находил места, где можно остановиться. Дома оставались рядом, на столах остывал чай, у стены лежала забытая детская кофта. Только оба забора становились всё меньше, пока не превратились в две тонкие окружности вокруг покинутого мира.

Никто не спросил, куда мы летим.

История ещё не дошла до меня по второму кругу.