Да будет так

Кирилл всё время трогал ключи. Они лежали на краю стола, рядом с тарелкой апельсинов, и он то убирал их в карман, то снова выкладывал, словно боялся, что квартира передумает и потребует вернуть их прежнему владельцу.

В комнатах ещё стояли коробки, на кухне не хватало стульев, а попугай смотрел на гостей с верхушки шкафа, который Кирилл собирал до трёх часов ночи и всё равно поставил дверцами к стене. Исправлять не стал. Сказал, что теперь может держать шкаф как угодно.

Лена сидела в новом кресле, поджав ноги, и рассматривала комнаты через открытую дверь.

— Ты ведь мог попросить квартиру побольше.

— Я и эту не просил. Я хотел свой дом.

— Это называется отсутствие размаха.

— Это называется точная формулировка.

Два месяца назад хозяйка съёмной комнаты велела Кириллу освободить жильё. Он собрал вещи, посадил попугая в клетку и до вечера обзванивал объявления. В одном месте потребовали оплату за полгода вперёд, в другом отказались пускать с птицей, в третьем комнату сдали, пока он добирался через город. Ночевать пришлось на вокзале.

— Сидел возле камеры хранения, смотрел на чемоданы и думал, что больше не могу жить в чужих углах. Тогда и сказал: «Хочу свой дом. Да будет так».

— А утром позвонили? — спросила Лена.

— На следующий день. В городской программе освободилась квартира.

Она улыбнулась:

— Мир тебя услышал.

Кирилл снова коснулся ключей. На этот раз оставил их на столе.

Мне нравилось смотреть на него. Нравились нераспакованные книги, дверцы шкафа, обращённые к стене, попугай, впервые получивший собственное окно. Всё это было не похоже на чудо, и всё же чудом являлось. Кирилл пожелал невозможного, а через несколько дней получил звонок, подписал документы и вошёл в квартиру, которую мог закрывать своим ключом.

Такие истории я собирал для журнала «Город». Рубрика называлась «Исполнилось». Я писал о людях, получивших работу, жильё, место в университете, редкое лекарство или возможность начать сначала. Пустые слова мир не слышал. Желание должно было захватить человека целиком, подняться выше сомнений и страха. Тогда оставалось произнести:

— Да будет так.

Исполнение приходило быстро. Иногда в тот же день, чаще в течение недели. Нужное место освобождалось, находился документ, звонил человек, от которого уже ничего не ждали. Мир словно слегка поворачивался к желающему удобной стороной.

За годы работы я привык считать это величайшим даром. Раньше человек мог сделать всё правильно и всё равно не получить ничего. Теперь у отчаяния появилась последняя дверь.

Лена тоже однажды её открыла. После нескольких неудачных прослушиваний она осталась одна в балетном зале, сняла стёртые пуанты и сказала, что хочет танцевать главную партию на большой сцене. Через четыре дня её пригласили на повторный просмотр. Через неделю утвердили.

— Ты тогда не уточнила, какую именно партию? — спросил Кирилл.

— В следующий раз уточню.

— Будет следующий?

Лена посмотрела на свои руки.

— Пока мне достаточно.

Она ответила не сразу, однако я не придал этому значения. В тот вечер я вообще не искал теней. В новой квартире было тепло, за окнами зажигался город, Кирилл время от времени улыбался ключам. Мир казался щедрым и справедливым.

Около половины третьего мне позвонила мама. Я сбросил вызов, написал, что скоро вернусь, и убрал телефон. Через минуту экран снова загорелся.

— Не отвечает? — спросил Кирилл.

— Отвечает. Просто ей недостаточно.

— Она волнуется.

— Она следит.

Я посмотрел на ключи и представил, как Кирилл возвращается домой в любое время, сам решает, включать ли свет, снимать ли обувь и отвечать ли на звонки. Никто не сидит на кухне с часами перед глазами.

Мама действительно ждала на кухне. Перед ней лежала раскрытая книга, чай в чашке остыл.

— Где ты был?

— У Кирилла. Я написал.

— После трёх звонков.

— Там было шумно.

— Можно было выйти в коридор.

Я снял куртку и положил её на стул.

— Мне двадцать пять лет.

— Я помню.

— Тогда почему я должен объяснять, где был и когда вернулся?

— Потому что я не спала и волновалась.

— Ты всё время за мной следишь.

Она закрыла книгу и долго смотрела на меня.

— Иди спать. Утром поговорим.

Я вернулся в прихожую, надел куртку и вышел. Мама ничего не сказала вслед.

На улице начинало светать. По мокрому асфальту прошла уборочная машина, на остановке появились первые пассажиры. Я шёл, продолжая мысленный спор, и всё сильнее завидовал Кириллу. Ему не нужно было сообщать, где он находится. Он мог прийти под утро, передвинуть шкаф, оставить свет в ванной и не услышать ни одного вопроса.

Возле закрытой кофейни я остановился.

— Хочу собственное жильё. Да будет так.

Гнев ещё не прошёл. Он держал меня крепко, не оставляя места ни для осторожности, ни для другой мысли. На мгновение внутри стало тихо. Я сотни раз слышал об этом от героев своих статей и теперь впервые узнал сам: мир услышал.

Когда я вернулся, мама лежала на кровати, повернувшись к стене. На тумбочке стоял стакан воды, рядом лежали очки. Я позвал её, коснулся плеча и сразу понял, что она не спит.

Врач говорил об остановке сердца и болезни, которая могла долго ничем себя не выдавать. Я слушал, глядя на книгу, принесённую мамой из кухни. Между страницами лежал старый автобусный билет.

После похорон родственники помогли собрать документы. Через несколько недель нотариус положил передо мной бумаги. Квартира переходила ко мне.

Ключи остались прежними, только теперь принадлежали мне. Никто больше не спрашивал, где я был ночью.

Я повторял, что сердце могло остановиться и без моего желания. Люди умирали задолго до того, как мир начал нас слышать. Слова, произнесённые возле кофейни, ничего не доказывали. Я хотел жильё, а не смерти матери.

Через месяц я вернулся в редакцию. Павел Сергеевич встретил меня у кабинета, коротко обнял и положил на стол папку с фотографией молодой пары.

— Начни с чего-нибудь светлого. Мужчина много лет ждал женщину, которую любил. Теперь они женаты.

На снимке он обнимал её за плечи и улыбался в камеру. Женщина смотрела в сторону.

Вадим встретил меня у двери и сразу повёл в гостиную показывать свадебные фотографии. Алина принесла чай, села у окна и почти не участвовала в разговоре.

— Я знал её ещё в институте, — начал Вадим. — Она меня всегда считала другом. Потом встретила другого человека, и у них всё шло к свадьбе. Я старался не вмешиваться, пока однажды не увидел их возле ресторана. Они выбирали зал для торжества. В тот вечер я сказал: «Хочу, чтобы Алина была рядом со мной. Моей женой. Да будет так».

— Что произошло потом?

— Через несколько дней её жених уехал из страны. У него появились серьёзные проблемы, возвращаться он не стал. Почти сразу заболел отец Алины. Ей пришлось продать квартиру и вложить деньги в лечение. Я помогал, был рядом. Через три недели мы расписались.

— Алина, вы хотели выйти за Вадима?

Она поставила чашку на блюдце.

— Нет.

Вадим нахмурился.

— Мы уже обсуждали это.

— Вы согласились? — спросил я.

— Да.

— Почему?

— Потому что мне некуда было идти.

Вадим накрыл её ладонь своей, но она сразу убрала руку.

— Мы вместе, — сказал он. — Она моя жена. Именно этого я хотел.

Он улыбнулся, и я впервые заметил, что на всех свадебных фотографиях Алина стоит одинаково: прямо, неподвижно, чуть отвернув лицо.

Павел Сергеевич прочитал текст и вернул мне.

— Это не пойдёт.

— Почему?

— Потому что ты превратил светлую историю в обвинение.

— Я записал то, что они сказали.

— Вадим не бросил Алину в беде.

— Он хотел получить её в жёны. Получил.

— Перепиши.

— Она его не любит.

Павел Сергеевич снял очки.

— Возьми другой материал. Этот передадим кому-нибудь ещё.

На лестнице злость догнала меня. Я представлял, как из текста исчезнет ответ Алины, как её взгляд в сторону назовут застенчивостью, а три недели, за которые разрушилась прежняя жизнь, превратят в счастливое совпадение.

— Хочу сам руководить этим отделом. Да будет так.

Слова вырвались раньше, чем я успел их остановить.

Через два дня Павел Сергеевич уехал в горы. Альпинизм был его главным увлечением. Несколько раз в год он брал отпуск и каждый раз выбирал новый маршрут, сложнее предыдущего. На одном из подъёмов сорвалась каменная плита. Павел Сергеевич упал и повредил позвоночник.

Владелец журнала предложил мне временно возглавить отдел. Я отказался, однако через несколько дней он позвонил снова. Работа не могла ждать, Павлу Сергеевичу предстояло долгое лечение, а другого человека, знавшего рубрику изнутри, не было.

Я сел в его кресло. На полке стояла фотография снежной вершины, и я отвернул её к стене.

Статью о Вадиме и Алине передали другому автору. Она вышла под заголовком «Я дождался её». На фотографии Вадим улыбался, Алина смотрела мимо камеры.

После этого я начал проверять старые истории. Не все подряд, только те, которые хорошо помнил и героям которых мог позвонить сам.

Первым был Кирилл. Я приехал к нему вечером и спросил, что значит «освободилась квартира». Он пожал плечами и достал документы городской программы. В приложении стоял номер дела о взыскании задолженности с прежних владельцев.

Семья с ребёнком потеряла квартиру после того, как отец получил травму и лишился работы. За два дня до звонка Кириллу их выселили в общежитие.

— Зачем тебе это? — спросил он.

— Хочу понять, как всё произошло.

— Я же рассказывал. Мир меня услышал.

Он говорил искренне. Кирилл никого не выселял, не знал прежних хозяев и не желал им несчастья. Он всего лишь захотел свой дом.

Лене я позвонил на следующий день. Она долго не отвечала, затем согласилась встретиться возле театра. На афише висело её имя, напечатанное крупнее остальных.

— Кто танцевал эту партию до тебя?

— Марина Вельская.

— Почему её заменили?

Лена отвела взгляд.

— На репетиции она разорвала ахиллово сухожилие.

— Когда?

— Через два дня после моего желания.

Она застегнула пальто и ушла, не попрощавшись.

О городском желании избавиться от бездомных животных я писал сам. После нападения стаи жители собрались возле администрации, и мать пострадавшего ребёнка произнесла перед камерами:

— Не хочу больше видеть бездомных животных на наших улицах. Да будет так.

Через неделю улицы опустели. В журнале мы написали о приютах и новой городской программе. Я запросил отчёты городской службы и получил таблицу с количеством животных, уничтоженных в первые три ночи.

Этого было достаточно.

Мир не создавал желаемое. Он освобождал для него место.

Я написал статью, соединив желания с тем, что происходило после. Без рассуждений о добре, зле и намерениях Вселенной. Только слова, даты и последствия.

Владелец журнала прочитал текст до конца.

— Мы это не опубликуем.

— Почему?

— Потому что это не доказательство.

— Здесь документы.

— Семьи теряли квартиры и до появления формулы. Балерины получали травмы. Животных уничтожали по решению городских служб.

— А моя мать?

Он промолчал.

— Павел Сергеевич упал после моего желания занять его место.

— Он занимался альпинизмом. Ты знал, что однажды это может случиться.

— Я не думал об этом, когда говорил.

— В этом и проблема твоей статьи. Ты связываешь всё со всем.

— А если связь есть?

Владелец закрыл ноутбук.

— Тогда люди начнут бояться желаний. Родители перестанут просить о здоровье детей, потому что станут думать, у кого его отнимут. Человек будет стыдиться новой работы, дома, любого счастливого случая.

— Возможно, сначала стоит узнать, чем за него заплатили.

— Твоя статья не вернёт мать.

Я опубликовал текст сам.

Сначала меня высмеивали. Писали, что я завидую чужому счастью и подбираю подходящие совпадения. К утру стали приходить другие письма. Женщина пожелала, чтобы муж всегда оставался рядом, и на следующий день он перенёс инсульт. Мужчина хотел, чтобы брат отказался от наследства; через неделю брат пропал. Девушка в гневе сказала, что хочет быть единственным ребёнком в семье, а через несколько дней её сестра погибла.

Алина написала одну строку:

«Я стала его женой. Больше Вадим ничего не просил».

Из журнала меня уволили. Я вернулся в квартиру, которая теперь принадлежала только мне. Мамины вещи оставались на своих местах: чашки в шкафу, пальто в прихожей, очки на тумбочке. Я почти ничего не трогал.

Однажды ночью желание поднялось само. Не осталось ни страха, ни сомнения, ни места для другой мысли.

— Хочу, чтобы мама вернулась. Да будет так.

В квартире ничего не изменилось. За стеной работал телевизор, в трубах шумела вода, во дворе закрылась автомобильная дверь. Я повторил формулу, потом ещё раз, пока голос не охрип.

Мама не вернулась.

Утром я вышел из дома и долго шёл по городу. На витринах улыбались семьи, агентство недвижимости обещало помочь желаниям обрести адрес, над входом в театр висел портрет Лены. Мир выглядел таким же светлым и отзывчивым, каким казался на новоселье у Кирилла.

Возле вокзала снимали сюжет. Перед камерой стояла молодая женщина с худым мальчиком. Она рассказывала, что сын получил редкое лекарство и впервые за несколько лет врачи разрешили строить планы. Прохожие останавливались послушать.

— Что вы сказали тогда? — спросила ведущая.

— Я сказала: «Хочу, чтобы мой сын выздоровел. Да будет так».

Люди зааплодировали. Мальчик смущённо улыбнулся, а мать крепче обняла его.

— У вас появилось новое желание?

— Конечно. Я хочу, чтобы он прожил долгую и счастливую жизнь.

На её лице появилось выражение, которое я знал слишком хорошо. Чувство поднималось к самой высокой точке.

— Не произносите формулу, — сказал я.

Женщина повернулась ко мне.

— Что?

— Вы не знаете, кто заплатит.

Оператор опустил камеру. В толпе меня узнали, заговорили, кто-то попросил не пугать ребёнка.

— Отойдите от нас, — сказала женщина.

Люди встали между нами. Они смотрели на меня так, будто опасность исходила от моих слов. Над площадью светился экран с надписью: «Мир слышит каждого».

Женщина снова повернулась к камере.

— Я хочу, чтобы мой сын прожил долгую и счастливую жизнь…

Я видел Кирилла с ключами, Лену на афише, Алину возле окна, Павла Сергеевича на фотографии и мамину книгу с автобусным билетом между страницами. Все они находились по другую сторону желания, куда никто не хотел смотреть.

— Не хочу больше видеть этот мир, — сказал я. — Да будет так.

Площадь погасла. Исчезли экран, лица, дома и утреннее небо. Остались шум машин, дыхание людей и голос женщины:

— …Да будет так.

Аплодисменты я услышал уже в темноте.