Возвращение Пиковой дамы Глава 9 Родительский дом

Глава 9. Родительский дом

Путешествие Германа из Петербурга в Германию прошлось по его сердцу тяжёлой поступью. Он ехал поспешно, почти не выходя из дорожных экипажей, не задерживаясь ни в одном трактире дольше необходимого.
А Германия жила своей тихой жизнью – размеренной, как ход башенных часов в каждом городе. Это был мир, где новейшие веяния соседствовали с вековыми привычками: гильдии ремесленников, ярмарки вина, каждое воскресенье – кирха, вечером – пивная или музыкант на площади.
  Промышленная революция едва коснулась этих мест. Железнодорожного сообщения ещё не было; по дорогам шагали странствующие подмастерья, носившие на посохах узлы с нехитрым скарбом; в лавках торговали местным сыром, колбасами, а на рынке можно было купить диковинную штуковину – карманные часы из Англии.
Такой Герман и помнил свою родину – неторопливой, скромной, без блеска, но наполненной мирным достоинством. Письмо матери, дрожащей рукой исписанный лист, было единственным, что удерживало его мысли в порядке, он надеялся найти её живой.
Лошади замедлили шаг, и карета остановилась у почтовой станции.
– Тильзит, – объявил возчик, заглянув в кабину.
Герман вышел из кареты и пошел к дому пешком. Раннее утро конца зимы: холодный воздух, первые проталины на улицах. Люди спешат по делам, но город ещё не ожил полностью. Все так знакомо. Узкие мощёные улочки, аккуратные каменные и деревянные дома с высокими крышами. Центральная площадь с рынком, где торговцы выставляют овощи, зерно, ткани и пряности. Атмосфера тихая и провинциальная, но жизнь не замирает: по утрам слышно, как куют в кузницах, петухи кукарекают, дети бегают по дворам.
Прошел по мосту через небольшую речку. Знакомая кирха – старинная лютеранская, с колокольней, видимой почти с любой точки города. Витражи с библейскими сюжетами. Рынок – деревянные лавки, пахнет свежим хлебом и дымком от жаровен. Ремесленные мастерские – плотники, кузнецы, сапожники.
В конце улицы – его родительский дом. Небольшой, каменный, с мансардой и садиком во дворе. Перед домом – огороженный сад с яблонями и небольшим огородом.
Дверь заперта.
Вышел сосед, сообщил о смерти матери, дал ему ключи и Герман, словно онемев, вошёл.
  Дом, некогда полный запаха хлеба, вина и старых книг, теперь казался покинутой раковиной. Герман медленно проходил из комнаты в комнату – как странно, что вещи стоят на своих местах, а жизнь уже ушла.
Сосед повел его на кладбище. Сырой воздух нес запах земли и первых травинок. Герман шел за ним по узкой, усыпанной прошлогодней хвоей дорожке, что тянулась между крестообразных теней. Кладбище оказалось совсем не таким, каким он его помнил в детстве: тогда оно казалось бескрайним, мрачным, почти сказочным лесом каменных стражей. Теперь – аккуратные ряды надгробий, ухоженные кусты самшита, и тишина, такая плотная, что был слышен каждый его шаг.
Между могильными плитами растут кривые яблони. Холодный ветер тянет запах сырой земли и старых листьев. Сосед идет медленно, давая Германа время собраться с мыслями.
– Вот, – произнёс он тихо, остановившись.
На двух свежих камнях – имена родителей. Герман долго стоял, не решаясь произнести ни молитвы, ни слова. Как будто язык не находил пути к этому молчанию.
Две простые могилы рядом: одинаковые серые плиты, лишь с разными именами. Никаких громких эпитафий, только даты, слишком недавние, ранят глаза. У Германа в груди что-то сжалось. Он будто сразу стал и старше, и моложе: старше – потому что смерть, наконец, завершила его детство; моложе – потому что в этот миг он снова стоял перед родителями, как мальчик, которому нужно сказать что-то важное и своевременное, но слова не слушаются.
Он стал на колени, провёл рукой по шершавым камням. Камни были холодны – но не так холодны, как ощущение в груди.
Мама, отец… я опоздал. Он не произносил это вслух, но внезапно понял, что если бы даже сказал – ветер всё равно унёс бы слова.
Он вспомнил, как мать выносила ему горячие рогалики, как отец учил его ровно держать перо, как они провожали его на станцию, когда он уезжал в Петербург. Отец тогда сдерживал  эмоции, мать – нет. Мог ли они предположить, что больше его не увидят?
Герман коснулся второй плиты. Здесь земля была чуть свежее, будто недавно поправленная. Сосед рассказал, что отец ушёл первым, а мать – будто дождалась конца зимы и последовала за ним, как всю жизнь следовала за каждым его шагом. Герман слушал, едва понимая слова, словно звук проходил мимо, а смысл – внутрь, прямо в сердце.
  Он поднялся неторопливо, почти тяжело. Взгляд задержался на деревьях, которые скоро распустятся. Как странно, подумал он, всё вокруг живёт дальше. Ничто не ждёт нас, никто не задерживает время.
И всё же, стоя перед двумя плитами, он почувствовал – здесь его приняли. Он пришёл слишком поздно, мир родителей, их дом, их заботы, их жизнь – всё это осталось здесь, в этом ветре, в этом запахе мокрой земли, в памяти людей, которые его знали.
– Спасибо,– сказал он соседу. – Я буду сюда приходить. Теперь – когда смогу.
И с этим чувством он пошёл обратно, как будто нес на плечах не только свою дорожную сумку, но и целую жизнь, которую ему ещё предстоит осмыслить.
От кладбища Герман шёл медленно, будто каждое здание требовало, чтобы он его узнал заново. Но ничто не сдавило сердце так, как вид старого дома, в котором он вырос. Он помнил  его, конечно, помнил, – но годы придали ему какой-то смиренный, почти монашеский вид: ставни чуть перекошены, крыша подлатана чужими руками, и сад, когда-то аккуратный, теперь заросший жестокой, безмолвной травой, которая знает время лучше людей.
  Дверь отворилась легко, будто ждала его. Внутри пахло старым деревом, пылью и чем-то ещё – ароматом материной кухни, едва уловимым, но таким родным, что у Германа перехватило дыхание.
В гостиной ничего не изменилось: тот же стол у окна, покрытый вышитой скатертью, пожелтевшей от времени; фотокарточки в потемневших рамах; часы, стоящие на каминной полке. Их стрелки показывали полвосьмого – Герман сразу вспомнил, что отец часто  забывал заводить их по вечерам. Он провёл рукой по стулу, на котором обычно сидела мать, перебирая в руках вязание. На спинке всё ещё висел старый шерстяной платок – будто она вот-вот вернётся.
Сосед тихо сказал:
– Мы убирали здесь… как могли – ничего не трогали без надобности.
Герман кивнул. В доме чувствовалось присутствие ушедших – тихое, едва слышное, но постоянное, как дыхание стен. Он поднялся наверх. Ступеньки под ногами скрипнули точно так же, как двадцать лет назад. Дверь в его комнату была приоткрыта. Герман толкнул её – и будто шагнул в собственное прошлое.
  Комната была маленькая, светлая. На столе – старый чернильный прибор, гладкий, отполированный его же пальцами. В углу – книжная полка: ученические тетради, книги, подаренные отцом. На стене висела карта Европы – та самая, перед которой он стоял, придумывая себе будущие путешествия. На кровати лежало покрывало – мать всегда стелила его на зиму. Герман сел на край. Вспомнил, как возвращался сюда вечером после прогулки с красивой соседкой Терезой, в которую был влюблен, мечтал, злился на строгого отца, как собирал чемодан, уезжая в Петербург. И мать, поправившая ему воротник, тихо сказала:
  – Главное, не забывай нас.
  А он забыл и дом и родителей. Он забыл время.
Вскоре пришел местный адвокат – серьёзный, сухощавый мужчина, которого покойный отец, судя по всему, хорошо знал. Он держал в руках плотную папку.
– Господин Герхард, – начал он, – ваши родители оставили всё вам.
Завещание было написано рукой отца, аккуратным, ясным почерком:
«Герману Герхарду передаём дом, весь земельный участок, а также всё недвижимое имущество, находящееся в нём. Он может распоряжаться домом по собственному разумению.
Средства на счёте в банке – тоже ему. Библиотека и инструменты остаются в его пользовании.
Если возможно – пусть иногда приходит к нашему месту на кладбище. Карл Герхард».
  Адвокат передал ему несколько свёртков и конвертов. Нотариально заверенные документы на дом и землю. Банковская книжка отца. Письмо от матери, запечатанное. Адвокат сказал, что мать просила передать письмо лично, когда он приедет. Письмо лежало на самом дне папки, словно боялось начать разговор, который мать не успела завершить при жизни.
Когда Герман остался один, папка с документами на коленях, дом вокруг казался тихим, как забытая часовня. Он смотрел на бумаги – сухие, официальные, строгие – и понимал, что за каждой стоит целая судьба: последние месяцы родителей, их мысли, их ожидания, их надежда, что сын ещё появится на пороге.
Он медленно провёл рукой по столу в своей комнате – и решил, что останется здесь на несколько дней. Что делать с домом? Может его купит богатый сосед, у него несколько собственных домов. Надо разобрать бумаги, прочитать письмо матери, пройтись по улицам детства… и, возможно, впервые за много лет позволить задать себе вопрос: где его настоящий дом?