Звёзды Сианя

Группа  собралась на перроне в аэропорту в полседьмого утра. Двадцать семь человек с тревожными глазами. Среди них — Лёша с рюкзаком и Катя.

Катя была полной.  В обтягивающей майке с Микки-Маусом, с круглыми коленями и пухлыми пальцами. У неё была копна рыжих волос, веснушки на плечах и низкий смех, похожий на урчание довольного котёнка. Лёша — высокий, угловатый, с вечно растрёпанными волосами — сел рядом с ней в автобусе только потому, что остальные места были заняты семьями с детьми.

— Ты тоже не выспался? — спросила она, зевая так широко, что хрустнула челюсть.

— Я вообще не сплю в самолётах, — буркнул он, натягивая капюшон.

В отеле они жили в соседних номерах. Лёша — 408, Катя — 410. Их разделяла стена, за которой по ночам она смотрела китайские сериалы и громко рыдала над трагедиями императорских наложниц.

А потом был день скоростного поезда Пекин — Сиань. Пять с половиной часов в вагоне первого класса, пластиковые кресла, запах лапши из вагона-ресторана.

Катя села у окна. Лёша плюхнулся рядом, потому что все остальные места были заняты.

Поезд тронулся. За окном поплыли серые пригороды Пекина, потом — бесконечные кукурузные поля.

— Ну вот, — вздохнула Катя, глядя в окно. — Я представляла Китай как в фильмах: пагоды, бамбук, туманы.

— Это не туман, — сказал Лёша, не поднимая глаз от телефона. — Это смог.

— Ты всегда такой позитивный?

— Я реалист.

— Тогда скажи как реалист: мы успеем на ночную экскурсию к терракотовой армии?

Лёша посмотрел на неё поверх очков. Впервые за три дня. И увидел, как она нервно покусывает губу — полную, пухлую, с блеском.

— Успеем, — сказал он. — Но если честно, терракотовая армия — это скучно. Тысяча одинаковых мужиков.

Катя засмеялась. Тем самым урчащим смехом.

— О, я люблю одинаковых мужиков, — парировала она. — Особенно если они из глины. С ними не надо разговаривать.

Она достала из рюкзака пакетик драже «Ментос» и протянула ему. Он взял. Их пальцы соприкоснулись — её пальцы, пухлые и тёплые, его — длинные и холодные. Катя не отдёрнула руку. Она смотрела в окно, но Лёша видел, как дрогнул её подбородок.

В Ханькоу поезд остановился на десять минут. Они вышли на перрон подышать. Жара стояла сильная. Катя купила у тележки мороженое — огромный рожок с матчей — и ела его неловко, облизывая пальцы. Зелёный крем стекал по запястью. Лёша молча протянул салфетку.

— Ты всегда такой заботливый? — спросила она, облизывая палец.

— Только когда рядом кто-то, кто пачкается.

— Я не пачкаюсь, — обиженно надула губы. — Я... наслаждаюсь.

Он улыбнулся. Впервые за всю поездку. И Катя поняла, что у него кривые зубы — и это было чертовски мило.

*****
Вечером из 408 номера вышла Катя — в коротком платье, которое ей мало, и это видно. Он стоит возле лифта. Она краснеет.

— Я думала, надеть что-то удобное...

— Ты красивая, — говорит он и нажимает кнопку.

*****

Он стоял у окна в коридоре четвёртого этажа и смотрел, как автобус выруливает с парковки. Стеклянная дверь отеля захлопнулась. Гид, высунувшись в окно, махала кому-то рукой — может, ему, может, никому. Последние туристы втиснулись в салон. Автобус фыркнул и уполз.

Тишина.

Лёша докурил, раздавил окурок о стену и пошёл по коридору. Ковролин глушил шаги. Справа — 406, его номер. Дальше — 408.

Он постучал. Три раза. Негромко.

— Кто там? — голос из-за двери был сиплым, сонным.

— Я.

Пауза. Шарканье тапочек. Звякнул замок.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щель выглянул глаз — карий, заплаканный.

— Ты чего? — спросила Катя. — Ты же должен быть в автобусе.

— Не должен.

— А я больная. У меня правда живот. Я не врала.

— Я знаю.

Она сняла цепочку. Открыла.

Катя стояла в халате — дешёвом и коротком. Он едва сходился на ней. Волосы растрёпаны, красные пятна на скулах, глаза мокрые. Она выглядела несчастной.

— Заходи, — буркнула она и развернулась, уходя в номер.

Лёша зашёл. Закрыл за собой дверь. Звякнул замок.

В номере пахло её — жасминовым гелем из душа, мандаринами, болезненной простотой. Шторы задёрнуты. На тумбочке — чай, мёд, пустые пакеты из-под печенья. На кровати сбитое одеяло, подушка в следах от её слёз.

Она легла обратно, на бок, свернувшись калачиком. Халат задрался, открыв голые ноги — полные, круглые, бледные.

— Посиди, — сказала она. — Только не трогай. Меня мутит.

Лёша не сел. Он подошёл к кровати и сел на край. Катя открыла глаза.

— Ты что делаешь?

— Лечу.

Он положил ладонь ей на живот. Через махровую ткань чувствовалось тепло её тела. Круглый, мягкий живот поднимался и опускался от дыхания. Катя замерла.

— Ты горячий, — сказала она.

— Ты тоже.

Он наклонился и поцеловал её в губы. Пахло её потом. Она не шевелилась.

Потом он расстегнул халат. Аккуратно, одну пуговицу за другой. Она смотрела на него — испуганно, но не останавливала.

Она лежала перед ним вся — полная, мягкая, живая. Большая грудь расплылась, живот лежал на бёдрах, бёдра утопали в матрасе. Кожа — в веснушках, на плечах, на груди, на животе.

Лёша медленно провёл ладонью от её ключицы вниз. Через грудь, через живот, до самого низа. Катя выдохнула — длинно, прерывисто. Он снял свою футболку.

Она смотрела на его худое тело, на острые ключицы, на рёбра, на мышцы живота.

— Ты как палка, — усмехнулась она.

— А ты как подушка. Вот бы в тебе утонуть...


Он лёг на неё. Она обхватила его ногами — толстыми, тёплыми. Он уткнулся лицом в её шею, в её мягкое плечо. Вдохнул. Она пахла жасмином и собой.

— Ты такой лёгкий, — прошептала она. — Как пёрышко.

— Это лучшее, что было в моей жизни, — сказал он.

Она засмеялась — урчаще, низко, и в этом смехе больше не было ни боли, ни стеснения. Она потянула его на себя, приподняв бёдра, затем вдруг выгнулась, закусила губу. Халат сполз с плеч. Он приподнялся на руках, глядя на неё — на её тело: на живот, на складки у бёдер. Она была вся — как горячее тесто, как мед, как земля, готовая принять....

*****
...Она лежала рядом и улыбалась — уже не стесняясь.

— Мой живот всё ещё болит, — сказала она в тишине.

— Я знаю. Это от смеха.

— Нет...

Он поднял голову и поцеловал её в губы. Мокрые, пухлые.

— Я никуда не уйду, — сказал он.

Она погладила его по спине — длинно, медленно, от самой шеи.

За окном в Сиане зажигались огни. Группа сейчас фотографировала терракотовых солдат. А они лежали — он, худой и угловатый, и она, большая и мягкая, — и слушали, как шумит кондиционер.

— Завтра экскурсия на городскую стену, — сказала она в его макушку.

— У тебя будет болеть нога.

— Какая?

— Любая.

Она засмеялась. Снова тем урчащим смехом.

— Ты — лучшее лекарство, — сказала она.

И он снова накрыл её поцелуями — от губ до живота, от живота до колен, от колен до самых пальцев ног, которые она стыдливо прятала в простыни.

Ночью они не спали. Никогда ещё Сиань не знал таких звёзд — хотя их не было видно за смогом. Но они смотрели друг на друга — и этого хватало.