Ненужные письма

I

Честно признаться, даже не знаю, как начать моё письмо. «Привет» тебе написать или «здравствуй»? А может, и вовсе – на вы? Ведь мы так давно с тобой не видались. Выпускной в школе был в мае, а в июне ты уехал в университет поступать. Выходит, почти восемь лет. Не сказать, что целая вечность или что полжизни прошло, а всё же немало. Обычно люди о времени говорят так: «пролетело», «мгновенье», «кажется, что это было только вчера». Но я так не говорю – для меня эти годы не пролетели: были и скорби, и радости – как в обыкновенной человеческой жизни…

Вот уж и понесло меня, а ведь я с тобой ещё даже не поздоровался. Прости, брат. Ты помнишь, мы раньше друг другу «брат» говорили? Теперь это уже, по-видимому, и неуместно. Надеюсь, ты не станешь сердиться. Это я так – по старой памяти, знаешь…

Представляю себе твоё лицо, как ты читаешь эти строки и хмуришься. Думаешь себе: «Не изменился Серый ни капли. Как раньше страдал словоблудием, так и сейчас страдает». Если думаешь так, то знай, что ты прав. Я, если говорить откровенно, с тех пор, как ты уехал, изменился во многом, но только не в этом…

Давай же здороваться. Напишу тебе просто: «Дорогой Стас». Обращаясь к тебе так, я не лукавлю. Потому как ты и вправду мне дорог, несмотря на то, что мы с тобой уже не друзья. Я ведь не заблуждаюсь, говоря, что мы с тобой уже не друзья? Люди не могут оставаться друзьями после стольких лет разлуки. Не могут. Во всяком случае, я в это не верю. Однако ты мне по-прежнему дорог. Дорог главным образом тем, что ты был моим другом.

Помню, как мы вместе ходили в школу, опаздывали без конца на первый урок, пили в столовой чай с пирожными «домино», перемывали одноклассникам кости… Ты никогда не скучаешь по тем временам? Я вот скучаю. Даже сейчас… пишу эти строки – на лице улыбка, а в горле – ком. Стыдно сказать – плакать хочется. Да, я по-прежнему сентиментален…

Кстати, о сентиментальности. Сентиментальными ты мои «недостихи» называл. Меня это здорово задевало, так как я сам был склонен определять свои стихи как «лирические». Ты читал их, хмурился и говорил, что никакая это не поэзия, что поэзия – это Пушкин, Лермонтов, Фет, а мои «столбики» – это дичь. Ты даже придумал для меня псевдоним: Сергей Графоманов. У тебя всегда было отличное чувство юмора – я в тебе это очень ценил. А стихи я уже давно не пишу…

Знаешь, несмотря на то, что мы были достаточно разными, мы с тобой здорово ладили. Одному Богу известно – почему так. Впрочем, у меня есть кое-какие собственные соображения на этот счёт. Я думаю, Стас, что это от единения душ. Ты, конечно, не веришь в существование душ – как и в существование Бога… По крайней мере, так было раньше, как сейчас – знать не могу. Но не думаю, что твоё мнение на этот счёт изменилось. Ты всегда был твёрд в своих убеждениях. Уверен, ты таков и теперь.

Мы с тобой много говорили раньше о Боге, спорили и ругались. Но мне так и не удалось понять – почему же ты был так радикален, почему отрицал даже малую вероятность Его бытия, чем ты руководствовался, когда кричал в коридоре (ты помнишь, как ты кричал в коридоре?), что «Бог – это сказка для дураков и детей». Насколько я помню, ты объяснял своё неверие так: ты утверждал, что Бога нет, потому что если бы Бог был, то в мире не было бы страданий. Пожалуй, это была твоя главная мысль против Бога. Обычно ты заканчивал этой мыслью все наши споры. А я и не знал, что на это тебе возразить…

Тебе, должно быть, наскучили уже мои излияния. Но ты не сердись. Прошу тебя, ради нашей старой дружбы, наберись терпения – и потерпи.

Ты знаешь, я так рад, что мне удалось тебя найти! Рад, что имею возможность тебе написать. Ты не представляешь себе, как мне было плохо, когда ты уехал. Мне страшно тебя не хватало, я поверить не мог в то, что нашей дружбе – конец, в то, что мы больше никогда не увидимся. Я был в отчаянии. Я искренне надеялся, что ты передумаешь – и останешься в Николаеве. И я сказал тебе об этом. А ты посмотрел на меня будто бы свысока и усмехнулся (до жути ясно этот момент жив в моей памяти), и усмешка твоя показалась мне тогда не просто надменной, не просто лишённой прежнего твоего ко мне добродушия, а по-настоящему злой. То будто совсем не ты был. Ты рявкнул тогда мне в лицо: «Николаев – это помойка. Я терпеть не могу этот поганый город. Здесь остаются жить только олухи». Мне, признаться, было до боли неприятно слышать эти слова. Ты знал, что я люблю Николаев, что это мой родной город (Николаеву я даже стихи посвящал!) – мы не раз говорили об этом и, как и о Боге, спорили и ругались. Зачем же ты так? Ещё долгое время после твоего отъезда я не мог простить тебе этих слов. Но пришёл день, и я рассудил, что ты был не в себе, переживал из-за грядущего переезда и поступления… Я подумал, что ты, может, и не хотел никуда уезжать и что против Николаева ты ополчился намеренно, чтобы как-то оправдать свой переезд и утешиться, потому что само решение о переезде было не столько твоим, сколько твоих родителей. Собственно, всей семьёй вы и переехали…

Расскажи, Стас, в двух словах: как устроились вы там, как изменилась твоя жизнь? Я понимаю, что по прошествии стольких лет как-то нелепо с моей стороны задавать тебе такие вопросы… Ты, наверное, уже и позабыл Николаев, позабыл свою старую жизнь? И всё-таки мне интересно. Расскажи мне, как ты живёшь, расскажи, чем занимаешься. А главное – расскажи мне: по-прежнему ты не веришь в Бога?

Ты знаешь, в последнее время я много думаю о Боге. Порой говорю себе: «Перестань. Подумай о чём-нибудь другом. Хватит». Но я не могу перестать. Долго меня мучил вопрос… Тот самый – о страданиях. Поначалу я думал, что люди, которые испытывают страдания, этого попросту заслуживают, но затем усомнился: всегда ли заслуживают или бывает, что страдают безвинно? А может, у страданий есть и другая причина, другой смысл? Теперь я отвечаю себе на этот вопрос так: страдания попущены человеку Богом по мудрому Его, непостижимому для нас Промыслу. И нужно нам с Божьей волей научиться смиряться – и верить: что бы Господь ни послал в жизнь человеческую, то всё благо.

Ты не раздражаешься, Стас? Раньше тебя почему-то слово «Господь» раздражало. Ты говорил, что «верунам» (верующих людей ты называл «верунами») следует определиться – в кого они верят: в Господа, в Бога или в Христа. (Как будто это не одно и то же!) «А то получается какая-то каша, – говорил ты. – И вообще – хорошо бы всем "верунам" договориться между собой – раз и навсегда, – что такое их Бог. А то все верят в кого-то, а не знают – в кого. Просишь объяснить – бэ-мэ, и двух слов не могут связать, льют на простые вопросы (об их же Боге!) какую-то воду. И что в результате? В результате – одна сплошная демагогия. Короче, определение надо дать, определение. Бог – это…» Так ты писал в одной из своих записок ко мне. К слову, те верующие, о которых ты писал, – это не верующие вовсе, а так… Верующий человек, скажу я тебе, имеет вполне определённое понятие о своей вере, о Боге. Никакой «воды» и «демагогии» в его убеждениях быть не может. Ибо «вера от слышания, а слышание от слова Божия», как говорит святой апостол Павел.

А записки наши я все сохранил. Клад! Я исписывал целые страницы (не поверишь – прямо сейчас я держу их в руках), пытаясь доказать тебе, что Бог есть. Я писал тебе о том, что доказательство бытия Бога – это любовь. Правда, неубедительно писал, голословно, но от чистого сердца. Я это точно помню. «Любовь – прекрасное, светлое чувство, – пишу тебе я. – Когда человек любит – он счастлив. Любовь – это дар Божий. Любовь – это связь творения с его Творцом. Бог есть любовь». Также я рассуждал о том, что доказательство бытия Бога – это красота: «Разве тюльпан не является признаком существования Бога? Или закат? Или лунная ночь?» А вот, почитай это, занятно, здесь я совсем разошёлся: «Вообще, скажу я тебе, необязательно копать так глубоко. Стоит только присмотреться, и становится ясно, что Бог – повсюду, что окружающий нас мир полон свидетельств, оставленных Им о Себе. Для меня то, что Бог есть, так же очевидно, как и то, что у меня глаза карие и в очках, а у тебя нос с горбинкой и волосы вьются. Ты только задумайся о том, как премудро устроен наш мир! Неужели, читая параграфы по химии, физике или биологии, ты никогда не задумывался о Боге? Ведь и химия, и физика, и биология… весь мир… вся Вселенная – всё сотворено Богом! Неужели это не очевидно? Подумай об этом. Хотя я понимаю, что мне тебя переубедить вряд ли удастся. Ты неоднократно давал мне понять, что если ты в чём-то твёрдо убеждён (а я знаю, что ты если убеждён в чём-то, то исключительно твёрдо), то тебя не переубедить никому. Даже мне. Что ж, брат… Пусть будет так. Твёрдость в убеждениях – хорошая вещь, но только тогда, когда она продиктована здравым смыслом, а не гордыней. А ты, брат, человек горделивый».

Я тебе, наверное, уже надоел. Я знаю – люди обычно не любят разговоры о Боге. А ведь это единственное, о чём людям стоило бы говорить…

Ладно, буду заканчивать. Только расскажу тебе напоследок о своей теперешней жизни.

От родителей я давно съехал. Но живу не один. У меня, Стас, жена. Жену зовут Нина. Мы уже два года женаты. Живём на съёмной квартире. А через три месяца, если Бог даст, мы станем родителями. Всё думаю о том, что нас ждёт, как изменится жизнь… Эти-то мысли и отвлекают меня от размышлений о Боге. Переживаю. Страшно переживаю. Чтобы всё нормально прошло, чтобы обе мои девочки были в порядке. Кстати, будет девочка! Никак не можем с именем определиться. Жене нравится имя Олеся, а мне – Татьяна. Пытаемся найти компромисс.

Работаю же я переводчиком. Если помнишь, я собирался на факультет иностранной филологии поступать – в педагогический. Поступил. Выучился. Работаю в бюро переводов. Честно сказать, тоска смертная. Юриспруденция в основном. Но деньги-то нужны, чтобы жить…

Ну, Стас, довольно. Извини, что такое длинное вышло письмо. Напиши мне, как будет минутка. Я был бы рад поддерживать с тобой связь. Надеюсь, мы больше не потеряемся!

II

Привет, Серёжа. Твоё письмо я прочёл и хочу сказать, что это очень странное письмо. И сам ты, Серёжа, человек очень странный. Даже удивительно, что мы с тобой когда-то дружили. Что у нас с тобой было общего? По-моему, совсем ничего.

Ты прав, свою старую жизнь я оставил далеко позади. Я не вспоминаю о ней почти никогда. О своей новой жизни рассказывать тебе я не буду, уж извини. На вопросы твои отвечать мне, по правде говоря, лень. Да и некогда. Одно скажу тебе: Бога нет.

Ты пишешь, что у тебя скоро родится ребёнок. Что ж… Я хоть детей не люблю, у меня их нет и никогда, надеюсь, не будет, но если для тебя это так важно, то поздравляю.

Так-то мне больше сказать тебе нечего. Действительно, восемь лет – это срок. Какая тут может быть дружба?

Зачем ты написал мне – я, если честно, не понимаю. Ну… что уже. Написал и написал. Но больше мне не пиши. Ладно?