День Мексики

На первое сентября назначили День Мексики. Такая у нас в школе традиция.
То есть, не День Мексики традиция, а День вообще чего-нибудь, но обязательно первого сентября, чтоб повеселее было учебный год начинать. Не для первоклашек, конечно. Они и так думают, что школа – это сплошной праздник: цветы, поздравления, и учителя улыбаются не переставая. Потом-то им всё становится ясно, но тут уже и начинается традиция устраивать такой первосентябрьский карнавал. В позапрошлом году День театра был, в прошлом – День пирогов (очень хорошо получилось, до сих пор ватрушки из 5 «б» помню), а в этом вот Мексика.
Почему именно Мексика, понятия не имею. За тему Лидия Петровна, библиотекарь наш, отвечает. Может, вспомнила, как сериалы мексиканские в молодости смотрела, ну и… У нас бабушка, когда из Пензы своей приезжает, так вечно вздыхает, какие раньше сериалы были хорошие, какие актёры там распрекрасные, а сейчас всё не так.
В общем, раз объявили тему, ничего не поделаешь. Надо соответствовать. Неделя всего до сентября.
Мексика, сказал я мысленно и сосредоточился. Мексика – это…
Сомбреро! Огромные шляпы с загнутыми полями!
Расписные или там расшитые узорами, – короче, нарядные, заметные. Надел – и пожалуйста, получите, вот вам Мексика! Сан Саныч, который у нас музыку ведёт, точно в сомбреро будет. Лицом он, конечно, никакой не мексиканец, но у него ж ещё и гитара. Сомбреро плюс гитара – и никто не обратит внимания, что ты курносый блондин. Учителя вообще-то могут в маскараде и не участвовать, но Сан Саныч такое никогда не пропускает. Ещё и ученики его, которых он после уроков отдельно на гитаре учит, тоже, небось, в сомбреро заявятся. С гитарами.
Тут я подумал, что в сомбреро придут многие, и без всяких гитар. Да, дела…
Как многие быть не хотелось.
Я потряс головой, чтобы воображаемое сомбреро меня не накрыло, и попытался снова сосредоточиться. Значит, Мексика. Что там ещё-то есть, кроме сомбреро?
Брови. У девчонок.
Нет, я мексиканских девчонок не видел, но наши, точно, все придут с бровями, сросшимися на переносице. У Петровой на сумке такая мексиканка – на всё лицо одна бровь, от уха до уха. Это художница знаменитая, Фрида, кажется. Кино про неё было, девчонки все тогда с ума посходили. Может, и Лидия Петровна кроме сериалов ещё и это кино смотрела, потому Мексика теперь у нас.
Я представил библиотекаршу с жирной чёрной полосой над глазами. Нет, ей не пойдёт. А вот Петровой ничего так будет. Только она противная – что без бровей, что с бровями.
Стоп. Нельзя отвлекаться. Сомбреро, значит, не хочу, брови – это девчонкам...
Мысли забуксовали. Может, узнать осторожно, что там другие насчёт Мексики думают?
Я позвонил Максу.
– А чего тут думать? – отозвался он жизнерадостно. – Зорро!
Вот это удар под дых! Зорро! Как же я, дурак, сам-то про него не вспомнил? Чёрная маска, рубашка чёрная, шпагу найти не проблема – и всё!
С другой стороны, если б вспомнил, получилось бы два Зорро.  Да и вряд ли два. Сомбреро ещё купить нужно, а маску за пять минут из чёрной тряпки вырежешь. Точно, полкласса в маске придёт…
Я набрал Толика.
– В Мексике главное – скелеты. У них там праздник есть, День мёртвых. Не знаешь, что ли? Все скелетами наряжаются и прямо так по улицам ходят. Я краску купил светящуюся, старую футболку разрисую под рентгеновский снимок. И лицо раскрашу как у покойника. Буду первоклашек пугать.
Толик в этих вопросах авторитет. Он, например, знает слово «косплей». Я его тоже знаю – это что-то про маскарадные костюмы, но Толик переодевательную тему во всех подробностях изучил.
Тут ведь и девчонки постараются. Некоторые в нашем классе без всякого Дня мёртвых глаза чёрным карандашом так мощно обводят, что учителя родителям звонят. Сначала спрашивают, нет ли проблем со здоровьем, а потом делают втык, что те за детьми не следят. Но это не особенно помогает, девчонки всё равно красятся. Так что покойников первого сентября будет достаточно. Вопрос в другом: хочу ли я в покойники?
Нет уж, подумал я, в покойники всегда успеется. А пока пусть лучше ещё один Зорро.
…Или всё-таки сомбреро?
Помучившись, я решил и Равилю звякнуть. Он у нас человек оригинального ума, даром что футболист. До конца школы ещё сколько лет учиться, а он уже знает, кем хочет стать. Врачом, причём зубным. Представьте только – футболист-стоматолог! Я ж и говорю, оригинальное у него мышление. При этом отличник. Вдруг наведёт на какую-нибудь отличную мысль…
– Я буду Уго Санчесом, – сказал Равиль.
– Это кто это?
В трубке повисло молчание – Равиль давал мне время вспомнить. У него память феноменальная, всех чемпионов во всех видах спорта легко перечисляет, что прежних, что нынешних. Ну, может, не всех, это я преувеличил, но достаточно, чтобы понять – сам ты никогда так не сможешь. Я и не смог. Я не такой фанат – почём мне знать, кто такой этот Санчес.
– Это величайший мексиканский футболист прошлого века, – сжалился Равиль, – больше всех в мире забивал приёмом «ножницы». Знаешь это как? Это когда прыгаешь, переворачиваешься и по мячу вверх ногами…
– Да знаю я ножницы, знаю, – перебил я его. – Ты с мячом, что-ли, в школу придёшь?
– С мячом, в футболке «Реала», и парик надену кудрявый, у тёти возьму. Я на Санчеса и так похож, а с париком вообще будет супер.
– Да кто ж догадается, что ты это он? Что, думаешь, у нас в классе про этого величайшего кто-нибудь знает?
– Я же сказал: в футболке приду, там на спине написано – Уго Санчес, – терпеливо объяснил Равиль.
Ах, ну да, тогда конечно – тогда все всё поймут про знаменитого Санчеса с ножницами прошлого века, подумал я, но вслух говорить не стал. Он ведь ещё и боксом занимается, Равиль-то.
Однако нельзя было не признать, что идея у него оригинальная. На фоне сотни сомбреро с гитарами и Зорро в масках футболист в парике будет смотреться что надо.
А я?
Тут ещё вот что надо сказать: это мама во всём виновата. Раньше я бы над такой ерундой голову не ломал, надел бы расписную шляпу и пошёл. Но мама недавно начала искать свой стиль и очень хочет, чтоб и мы с папой к этим поискам присоединились. Я имею в виду, чтобы мы не её стиль искали, а свой собственный. Индивидуальный, уникальный. Свой-то она нашла уже, половину одежды выбросила, чтобы уникальность в шкаф уместить. Теперь пересказывает нам семинары, которые в интернете смотрит. Папа в результате маминых поисков стал вместо обыкновенной спортивной шапочки носить стильную клетчатую кепку. Это на голове. В рюкзаке он продолжает носить шапочку. Когда холодно, меняет их местами, но маме не говорит, чтобы не огорчать.
Мне пока от поисков удаётся увиливать, но если каждый день слышишь, как важно выражать себя через одежду, поневоле задумаешься – стоит ли покупать чёрную толстовку как у Толика?  Ту, рваную, с подозрительным рисунком на груди, из-за которого его к директору вызывали? Толику-то что, к его индивидуальности комплект из неприличной толстовки и выговора очень подходит, а мне как-то нет. Не мой это стиль, хотя толстовка ничего, мне нравится.
Я пошёл за поддержкой к маме.
– Ну, День Мексики – это легко. Наденешь сомбреро, и дело в шляпе, – рассеянно сказала мама, забыв о стильных семинарах.
Я выразительно поднял брови. Они у меня хоть и не такие, как у мексиканских девчонок, но вполне заметные. Без перевода понятно, что я имею в виду. А только мама и внимания не обратила – она расставляла на столе чашки гостевого сервиза. Ждали дядю Лёшу, папиного лучшего друга.
Пришлось объяснять словами.
– Мама, я не хочу быть как все.
Мама на секунду отвлеклась от сервировки и подняла брови ещё выше моих.
– Не хочешь? Ну тогда…
Глаза у неё затуманились, губы мечтательно дрогнули. Я понял, какой образ она сейчас предложит, и заранее ответил:
– Нет, как Зорро я тоже быть не хочу. Я хочу проявить свою уникальность.
– Уникальность…
Брови на мамином лбу зашевелились: левая вопросительно выгнулась, как бы не понимая, при чём тут уникальность, когда гость с минуты на минуту придёт, а правая сдвинулась к переносице, потому что блюдо с яблочным пирогом между чашками никак не влезало.
Тут раздался звонок в дверь. Папа поспешил открывать, завопила и запрыгала моя сестра Ирка, метнулся в прихожую кот. Левая мамина бровь бросилась на помощь правой, они слились в суровую прямую линию, и пирог тут же занял законное место в центре, отогнав испуганные чашки на край стола.
Папа и дядя Лёша дружат ещё со школы. Дядя Лёша геолог, и он очень хорошо выражает свою геологическую индивидуальность, хотя сомневаюсь, чтобы он над этим думал. У него густая борода, густой голос, обязательный свитер и рюкзак. Не такой, конечно, как для экспедиций, но всё равно немаленький. У него есть одна особенность – у дяди Лёши, я имею в виду: он знает всё. Не только в своей геологической области, а вообще всё. Причём не так, как в интернете, а с научной доскональностью. Он в любой телевикторине мог бы побеждать за явным преимуществом, поэтому, наверное, в них и не участвует – это было бы неспортивно. Если у нас возникает вопрос какой-нибудь особенной неразрешимости, можно позвонить дяде Лёше, и он даже из пустыни там или из тайги сразу ответит, что да почему. Приезжает он редко и всегда привозит интересные подарки: к примеру, жареных кузнечиков на десерт, шариковую ручку из иглы дикобраза, разноцветные перья тропических птиц. Ирка дядю Лёшу обожает и всегда сидит у него на коленях, потому что кроме как на геолога дядя Лёша похож ещё и на медведя, а ей нравится воображать себя Машей из сказки «Маша и медведь».
Пошли радостные объятия и поцелуи. 
– А что это Николай такой самоуглублённый? – пророкотал дядя Лёша, вручая Ирке маленький, но настоящий сталактит из настоящей пещеры.
– У них в школе День Мексики будет, надо выглядеть как-нибудь по-мексикански. Образ придумать, – сказала мама. – Я предлагаю сомбреро, а он не хочет. А ведь сомбреро мужчинам так идёт!
Она посмотрела на папу, но папа упреждающе поднял руку:
– Я уже сроднился с кепкой!
– Нет, сомбреро – это только на праздник, – успокоила мама, – но можно подобрать интересную шляпу и для нашего климата…
Дядя Лёша откашлялся и спас положение.
– Мексиканский образ, значит… Помню, видел я в Мехико индейские ритуальные танцы. Вот уж зрелище так зрелище! У танцоров на головах этакие замысловатые конструкции из перьев, размером с… – дядя Лёша поискал вокруг что-нибудь для сравнения, но не нашёл и опустил глаза на пирог, – а, вот! Размером с этот стол! Красотища такая, что закачаешься, причём и в прямом смысле: думаю, штука-то эта тяжёлая. А танцорам хоть бы что. Скачут как заведённые, без перерыва, выносливость у них – олимпийские чемпионы позавидуют, а ведь две тысячи метров над уровнем моря! Сами полуголые, только что в леопардовых шкурах, – очень, то есть, аутентичные. Хотя… – дядя Лёша усмехнулся в бороду, – во время некоторых рискованных прыжков я заметил там у одного парня под шкурой синие трусы.
Мы засмеялись.
– Ага, перья и леопардовая шкура… – пробормотала мама.
Я скептически на неё посмотрел. Образ, конечно, яркий, но вряд ли мы здесь что-нибудь подобное найдём. Кроме синих трусов.
Дядя Лёша, как видно, и сам об этом подумал.
– А как вам Уицилопочтли, Кетцалькоатль или, допустим, Тлалок?
– А? – спросили в один голос я, мама и папа. Ирка тоже захлопала глазами.
– Уи-ци-ло-почтли, Кетцаль-коатль или Тлалок, – отчётливо повторил дядя Лёша, неправильно подумав, что мы не расслышали.
– Это футболисты? – спросил я.
– Нет, это боги.
– Футболисты-боги?
– Нет, обычные боги. Просто мексиканские. Хотя и они могли играть в мяч. Это в Мексике национальное увлечение, в мяч там ещё до открытия Америки играли. Только эта игра у них больше была похожа на баскетбол. Тоже надо было попадать в кольцо. А кто проигрывал, того… тому…
Дядя Лёша замялся. Мы смотрели на него вопросительно.
– Ну… Одним словом, правила у них суровые были.
– Лишали премии? – засмеялся папа.
– Нет, жизни, – вздохнул дядя Лёша.
Он почесал бороду и уточнил:
– Вырывали сердце. Поэтому рубились там на соревнованиях не на жизнь, а на смерть.
Я подумал, что надо о мексиканских спортивных обычаях Равилю рассказать. Он говорит, тренер у них прямо зверь: чуть что, отжиматься заставляет или подтягиваться. А если, например, с этим Уптицынапочте сравнить, то никакой он не зверь, а так, просто строгий.
– Нет, такой кровожадности нам не надо, – сказала мама. – Мало ли почему люди проиграть могут. Может, травмы в команде, или съели что-нибудь не то. Что это вообще за порядки бессердечные у этих… как их… Неважно. Лучше найти что-нибудь попроще.
– А зря, – обиделся за богов дядя Лёша, – они, знаете ли, очень впечатляющего вида. Вот я сейчас вам покажу Уицилопочтли – его ещё по-другому называют Вицли-Пуцли. Уникальное изображение! Рельеф доколумбовой эпохи, исключительной сохранности.
Он схватился за телефон. Мама схватилась за сердце.
– Ну и страхолюдина! Это нельзя показывать детям. Ириша, не смотри!
Ирка, разумеется, сразу сунулась к экрану, ничего интересного там не нашла и снова занялась сталактитом.
Я тоже посмотрел. Да, урод уникальный. Тут и перья, и шкуры, и игрушки-погремушки – непонятно даже, где сам Вицли с Пуцли, а где его наряд. В таком костюмчике уж точно никого в школе не встретишь. Но можно ли его сделать? И всего за неделю? Да и кровожадным быть не особенно хотелось. Подумаешь, бог! Если бог, так всё можно, что ли? И вот ещё что: как бы Толик себе рожу ни разрисовывал, скелетами сейчас никаких первоклашек не испугаешь, а вот если они это чудо в перьях увидят… Вдруг в школу откажутся ходить?
Я подумал, что Ирке на следующий год в школу и, что называется, осознал ответственность за подрастающее поколение. Вот придёшь на линейку этаким Бармалеем, а тебя неправильно поймут…
– Это только в современном понимании кровожадность, – горячился дядя Лёша, – а надо смотреть в историческом контексте. Если сравнивать с обычаями древних славян…
– Коля, может, всё-таки сомбреро? – не слушала его мама.
Может, и правда сомбреро? Придумали же Мексику какую-то! То ли дело День пирога… 
Я взял кусок пирога и пошёл в свою комнату. Ведь последние дни каникул, ещё столько можно успеть – в смысле отдыха, я имею в виду, – а ты сидишь дурак дураком и голову ломаешь, как бы этак выпендриться, чтобы все в классе рты пооткрывали. А в голове ни единой мысли – только сомбреро крутится, как Сатурн в планетарии.
Пирог горчил. Руки сами собой сжимались в кулаки. Я ходил из угла в угол и злился. «Для чего вообще это надо? – накручивал я себя с каждым шагом. – Школа – чтоб учиться, ну и учили бы по программе, как положено. Так нет – Дни у них какие-то, праздники. А я, может, не хочу в этом участвовать! Нельзя же меня заставить, если я не хочу. Учиться – ладно, но во всей этой фигне театральной – не хочу!»
– Не хочу! – рявкнул я вслух и скорчил самую отвратительную рожу, на какую только было способно моё лицо. Даже уши задёргались, хотя я ушами шевелить не умею. Жаль, зеркала нет – интересно посмотреть бы.
На этой мысли – что интересно на себя посмотреть – я понял вдруг, что злость моя какая-то ненастоящая. Вроде как тоже театральная. А на самом деле я не злюсь. Потому что на кого злиться? Ну не на школу же? Глупо. Хорошая у нас школа, и ребята хорошие. Макс, небось, кино сейчас сидит смотрит – изучает, какой там у Зорро плащ, какая маска. Толик у зеркала – прикидывает, как в покойника себя превращать будет. Равиль на тренировке. Он, если с мячом в школу придёт, стоять не будет. Как начнёт чеканить – и головой, и ногами, и попеременно. Не хуже своего Санчеса. Сразу толпа девчонок соберётся… Но не злиться же на Равиля, что он такой мастер!
 Я и не злюсь, сказал я себе. Завидую, что ли? Это слово мне не понравилось, и я нашёл другое: просто обидно, что они уже всё придумали, а я нет. Но, во-первых, надо было не звонить и выспрашивать, а самому думать, а во-вторых – чего это я разнюнился? Времени ещё полно. Целая неделя!
Доел пирог и вышел на улицу. Физрук наш говорит, что если двигать руками-ногами, то и работа мысли ускоряется. Во дворе у нас отличная спортплощадка. Вот и проверим.

Уже почти стемнело, когда я собрался домой. Мыслей в голове не прибавилось – обманул физрук рекламой своей. Может, конечно, надо было не в футбол играть, а просто побегать, но бегать я не люблю. Ладно. Главное, отвлёкся, проветрился.
Дверь подъезда распахнулась, и я чуть не столкнулся с дядей Лёшей.
– А, Коля! Знаешь, мы с твоей лёгкой руки весь вечер про Мексику говорили. Замечательная у вас школа. Это ж надо так интересно учебный год начинать!
Я с надеждой посмотрел на дядю Лёшу. Вдруг, пока я футболом разгонял свои мыслительные способности, у них для меня возникла какая-нибудь идея? Открыл рот спросить, но не успел – дядя Лёша уже разливался на тему, какие растения появились в Европе после открытия Америки. Недорассказал, наверное, пока чай с пирогом пили.
– И помидоры, и картошка, и кукуруза! Даже простейший кабачок! Ананас! – перечислял дядя Лёша, мешая входящим и выходящим. – Посмотришь на растеньице в горшке на подоконнике – кажется, ничего особенного, а это мексиканец! Зелёный мексиканец, которого пятьсот лет назад отросточком привезли, приручили, а он размножился и в наших квартирах прописался.
Я уже не знал, как от этой лекции отделаться, но повезло – с прогулки подошёл сосед с собакой. У него овчарка, не какой-нибудь пудель. Серьёзная псина, Рексом зовут. Если ему дорогу загородить, он обходить не станет…
– Спасибо, дядь Лёш, до свидания! – заторопился я.
Нырнул в подъезд, бросился к лифту, чтобы успеть раньше Рекса, и зацепился за что-то штанами. Обернулся – кактус. Консьержка зелень разводит, у неё тут целая оранжерея. Кактус. Здоровый, мне до колена, иглы – во! Даже через штаны ногу окорябали.
Тут меня и осенило. Я замер.
– Рекс! Рядом, я сказал!
Рекс обнюхивал моё колено, не обращая внимания на хозяина. А я упёрся взглядом в кактус, не обращая внимания на Рекса.
– Рекс, я тебе говорю, нет? Парень, ты едешь, нет?
– Да! –  рявкнули мы с Рексом и вскочили в лифт.
Через пять минут я уже листал страницы в интернете.
Кактус!
В Мексике везде – кактусы! На государственном гербе. На древних рельефах – рядом со страшилищами, которые там за богов. Их едят! Кактусы, я имею в виду. Из них строят дома. Дома из кактусов я представлял себе неотчётливо, но раз так написано, значит, разбираются как-то мексиканцы с колючками, вряд ли у них в домах колючие стены. В Мексике кактусы размером с деревья. Этот, консьержкин, который мне штаны порвал, смотрелся бы там скромным одуванчиком. Всё, хватит заморачиваться!
– Кактус – и точка! – триумфально объявил я, входя в кухню.
– Что значит – кактус?
Мама оторвалась от мытья посуды. Папа поставил на стол недовытертую тарелку. Ирка взяла с блюда последний кусок пирога и положила обратно.
– Я буду кактусом! И мне по барабану, если в школу придут ещё двадцать кактусов. Я свой кактус придумал сам!
Приосанившись, я поднял вверх согнутые руки и замер. На фотографиях мексиканской пустыни у кактусов такая же поза – руки в стороны и вверх, очень на гигантские подсвечники похоже.
– Да, в тебе определённо есть что-то кактусовое, – прищурился папа.
– Его зовут по-кактусиному, – неожиданно сказала Ирка.
– Ой, и правда! Коля! Колючий Колюнчик! – воскликнула мама.
Ради индивидуального стиля я мысленно согласился и на Колюнчика.
Кактус – это не Вицли-Пуцли, с костюмом должно было быть попроще. Руководила процессом превращения, разумеется, мама.
– Образ нужен монохромный с несколькими акцентами, – авторитетно заявила она.
Я стоял в позе кактусе, а мама смотрела на меня, как художник смотрит на чистый холст, прежде чем мазнуть по нему кистью.
– Зелёный, зелёный… – пробормотала она. – Есть у нас что-нибудь зелёное?
– Полотенце есть, – сказала Ирка.
– Нет, полотенце не подойдёт…
Пошли рыться в шкафах. Оказалось, что зелёный очень редкий цвет. По крайней мере, в нашей семье. То есть, у Ирки кое-что нашлось – носки, футболка и пластмассовое ведёрко, но меня это не спасало.
Мама обескураженно смотрела в раскрытый шкаф.
– Ну как же так? Мне казалось…
– Подожди-ка, – встрепенулся папа.
Он поспешно вышел из комнаты и вернулся с запечатанным пакетом. «Костюм мужской для охоты и рыбалки», было написано на пакете. Витиеватая надпись разделяла пакет пополам: под ней плыли очень натурального вида рыбы, над ней летели утки. Крупные звери представлены не были. Видимо, для охоты на них требовались другие костюмы.
Было время, когда папа хотел заняться рыбалкой. Он нам так объяснил: в детстве, значит, брали они с друзьями удочки и ходили на речку, и было у него ко всему этому тёплое чувство. Потом все выросли, разъехались кто куда, у дяди Лёши так вообще по всему миру экспедиции, а вот была бы у папы удочка, он бы иногда рыбачил и тёплое чувство своё вспоминал.
Конечно, ему тут же начали на день рождения всякие рыбацкие прибамбасы дарить. Потом перестали, потому что у него уже есть всё. На рыбалку, правда, пока не ходит.
– Вот, – сказал папа, щедрым жестом передавая мне пакет, – это должно быть зелёным.
Я открыл пакет и сразу почувствовал себя мужественнее. Костюм мужской! Для настоящей охоты и рыбалки! Не то что какой-то плащ какого-то Зорро! Ростом я до папы ещё не дотягиваю, но тут подвернуть, там подшить, и всё. Ай да папа!
– Но это не совсем зелёный, – сказала мама.
Да, цвет был не совсем зелёный, а такой светло-болотный, что ли. Хаки, назвал его папа. Но и кактусы вовсе не обязательно зелёные. В пустыне они как раз такого выгоревшего цвета, всю свою жизнь ведь под солнцем жарятся. А я как раз пустынный кактус.
Я натянул штаны, застегнул куртку. Ткань была плотная и стояла колом, так что я сразу стал на два размера больше. Но для роли кактуса это было то, что надо.
– А колючки? – спросила Ирка.
Да, колючки нужны. Без колючек кактусы тоже бывают, я это в интернете вычитал, но не будешь же каждому объяснять. Я повернулся к папе – а он уже перехватил у мамы дизайнерскую инициативу, уже смотрел на меня таким же взглядом художника, и в глазах его отражался поиск инженерного решения проблемы колючек.
– Нужны зубочистки!
Мама принесла зубочистки.
– Нет, не то, они держаться не будут…
– Может, деревянные шпажки для канапе? – вспомнила мама семинары по сервировке стола.
Канапе – это такие маленькие бутербродики. Мама их никогда не делает, но две пачки шпажек на всякий случай купила.
– Неси!
Шпажки подошли идеально. Инженерное решение было найдено, и скоро рукава и плечи мои покрылись колючками. На спине из шпажек выложили слово «кактус» – для тупых, кто не сразу поймёт. А что? У Равиля на футболке тоже – Санчес, Уго, для тупых.
– Главное, чтобы тебя никто не похлопал по плечу, – сказал папа.
Ну, это вряд ли кто рискнёт.
В кактусоохотничьем костюме я понравился себе очень. Широкие плечи, атлетическая грудь, угрожающие колючки. Красота!
– Ещё надо руки покрасить зелёным, а то они у тебя не кактусовые, – сказала Ирка. – Можешь взять мои краски.
Идея правильная. Прямо перед выходом в школу и покрашу.
– А на голову в качестве акцента – сомбреро? – включилась мама. Ей не хотелось оставаться в роли наблюдателя.
Ну нет, только не сомбреро! Так всю индивидуальность убьёшь. Но вообще-то я уже знал, что будет на голове. Это Ирка своим зелёным ведром меня на мысль натолкнула.
Весь следующий день я посвятил голове кактуса. Мастерил из картона ведро нужного размера, красил его в светло-болотный хаки, крепил колючки по папиному методу. Сделал дырки для глаз и для носа со ртом – но так, чтоб лица не было видно. Маскарад так маскарад, пусть никто меня не узнает!
Мама всё-таки выискала по-настоящему зелёный предмет – платок с рисунком в виде перьев, очень её тема перьев зацепила. Сказала, что в Мексике все мужчины носят платки, что акцент, как ни крути, нужен, и повязала платок мне на шею. Я не возражал. Прочитал уже в интернете, что яркий шейный платок – обязательный элемент традиционного мексиканского мужского костюма.
Сделали фотографии, отправили на одобрение дяде Лёше, пока он снова в какое-нибудь Заполярье не усвистел. Дядя Лёша одобрил и попросил передать в школе, что вернётся из экспедиции и придёт прочитать лекцию о Мексике.
Осталось только дождаться первого сентября. Только бы погода была хорошей! Кактус под зонтом – жалкое зрелище! Изучая от нечего делать мексиканских богов, я выяснил, что Тлалок у них бог дождя, и каждое утро подходил к окну со словами «Не дай бог!» Сразу стало понятно, откуда взялось это выражение. Бог он, конечно, древний, уже не действующий, но вдруг поможет?
И Тлалок помог! Погоду на первое сентября выдал чемпионскую. Солнце, небо, температура – всё было идеально. Мы вышли из дома все вместе – мама с Иркой в детский сад, папа на работу и я – в школу, на День Мексики.
– Хоро-о-ош! – протянул папа, с удовлетворением оглядывая свою первую дизайнерскую работу. – Ну, вперёд!
Хотел похлопать по плечу, но вовремя отдёрнул руку. Мама поправила мне шейный платок. Ирка показала язык. Тут подошёл трамвай, и я поехал. До школы три остановки.
Вообще говоря, я волновался. Хотелось, чтоб на мой индивидуальный стиль в трамвае обратили внимание, но не такое, как «во, дурак, вырядился!», а внимание доброжелательное и ненавязчивое. Чтобы чувствовалось, что все понимают, какой рядом с ними человек едет уникальный и творческий, но смущать его не хотят. Вот никто и не смущал… Никто! Никто и головы не повернул, когда я вошёл, никто не оторвался от телефона, когда я проходил между креслами. Я стоял посередине вагона, как кактус в пустыне, и вокруг меня была такая же пустыня, хотя и населённая рабами телефонов…
Приблизительно так растравлял я свои душевные раны, когда сзади раздался голосок:
– Мама! А почему у мальчика на голове зелёное ведро с колючками?
«У мальчика? Какой я вам мальчик!» – заговорил во мне охотник и рыболов. Я поднял руки в кактусовом жесте, растопырил зелёные пальцы и медленно повернулся.
– Ой, мамочка… – испугался пацан и собрался заплакать.
– В школу еду, уколы первоклассникам делать, – сказал я замогильным голосом, временно забыв об ответственности за подрастающее поколение. Ничего, пускай готовится. Пять лет ему уже, если не шесть.
Мальчишка всё-таки заревел. Мамочка подняла, наконец, голову, вытаращила глаза – но тут объявили мою остановку.
Я вышел. Невдалеке мелькнуло первое сомбреро, и настроение сразу скакнуло вверх. Я спрятался за ближайший куст посмотреть, как будут развиваться события. Времени до линейки было вагон. Ага, ещё одно сомбреро! И ещё! А вот и Зорро в компании другого Зорро – короче, всё шло, как я предвидел. Первоклассники с букетами и родителями меня не интересовали, старшеклассники тоже – они все уже такие гордые, типа взрослые, но остальных я изучал внимательно. Даже начал сомбреро считать, но после второго десятка сбился. Девчонки были очень нарядные, и главное, все в юбках. В школу-то они только джинсы носят, а тут… В цветных развевающихся юбках они выглядели необычно, я даже забыл проверить, как там у них с бровями. Совсем рядом с моим кустом прошла Петрова. Точнее сказать, проплыла – так плавно она двигалась. Неужели из-за юбки? На голове её был венок, и я опять забыл про брови. Кстати, покойниц среди девчонок я не заметил, но вообще скелетов было полно. Гитаристы шли своей музыкальной компанией. Костюмами они себя не утруждали, зато гитары у всех были на ярких вышитых ремнях.
И ни одного кактуса! На всякий случай я отслеживал и индейских богов, но их тоже не было. Можно было выходить.
Из динамиков неслась весёлая мексиканская музыка. Я двинулся к табличке с номером своего класса.
– Ничего себе! – присвистнул один из Зорро. – Вась, это ты?
Ага, не узнают! Я решил загадочно молчать, ещё и потому, что сам не узнал, какой это Зорро – в чёрных плащах и масках они были как близнецы. Но этот был не Макс, Макс повыше. Узнавал я только девчонок, и то не всех, уж очень накрашенные, и ещё Равиля, хотя в тёткином парике он тоже был не похож на себя. Равиль стоял в сторонке и поигрывал мячом – то на пальце покрутит, то головой почеканит, это вообще высший класс. И как ему не мешает пышная шевелюра? Наверное, с утра до ночи в парике тренировался. Рядом с чемпионом образовалась целая клумба из разноцветных юбок. Клумба хихикала и делала вид, что не обращает на Уго Санчеса никакого внимания.
Я выразительно поднял руки к небу, и меня тут же обступила группа жизнерадостных покойников. Покойники, как и Зорро, разнообразием не отличались. Интересно, кто из них Толик?
– Ты кактус, да?
Я с достоинством кивнул.
– Это Мишка, я тебе точно говорю, – сказал вполголоса толстый скелет другому, потоньше.
– Да какой это Мишка! Мишка вон тот Зорро, который без шпаги.
От клумбы между тем отделилась одна мексиканка. Не Петрова и с бровями, похожими на жирных пиявок.
– Эй, кактус, ты из шестого «б»?
Я неопределённо покачал ветками.
– Смотрите, он танцует! Танцующий кактус! – закричали из клумбы.
Индейские ритуальные танцы! Ай, спасибо, дядя Лёша! В охотничьем костюме кактус получился довольно неповоротливым, но топать и подпрыгивать я мог. А когда сообразил, что главное – пугать всех иголками, клумба около Уго Санчеса здорово полысела, вокруг кактуса же расцвела поляна с вкраплением весёлых покойников. Мрачные Зорро надменно кутались в плащи и хватались за шпаги, у кого были.
Внезапно музыка оборвалась, динамик прокашлялся и заговорил голосом директора:
– Меня слышно?
И началась линейка. Директор поздравлял, воодушевлял и специально для родителей первоклассников рассказывал, какая у нас необычная школа. Сами первоклассники, попрыгав со скелетами, и так уже это поняли, а вот родителей надо было успокоить.
– А завершит торжественную линейку парад костюмов! Наш библиотекарь Лидия Петровна выберет победителей – самых ярких участников.
Снова грянула музыка, но теперь уже настоящая, живая. Это Сан Саныч со своими гитаристами демонстрировал, как можно радоваться жизни по-мексикански. Тут я понял, почему в Мексике так любят наряжаться скелетами. Потому что под такую музыку даже покойник запляшет!
Лидия Петровна с деньрожденным выражением лица махнула рукой, и на крыльцо, которое обозначало сцену, повалили разномастные сомбреро и прочие участники. Уго Санчес шел красиво, не переставая чеканить. Силён Равиль, ничего не скажешь! За ним на почтительном расстоянии, чтобы не помешать, следовали фанатки. Но за кактусом их толпилось не меньше! К тому же они повторяли все мои движения, это было легко – два притопа, три прихлопа, танцевать-то я не умею, – но получалось эффектно, вроде как мы танцевальный ансамбль. Я вошёл в роль: махал руками в такт, пугал гитаристов, потом нахально пристроился к Сан Санычу и стал изображать, что подыгрываю. Обломал несколько колючек, зато все смеялись.
Пить хотелось зверски. Не знаю, как охотники и рыболовы в таком костюме выдерживают. Комары, конечно, не прокусят, но жарко – смерть! Спустившись с крыльца, я отошёл в тенёк, подальше от танцующих. Если б хоть на пять минут снять кактусовую голову! Но почему-то мне не хотелось раскрывать своё инкогнито. Это слово я узнал от Ольги Владимировны, она у нас на уроках русского такими словами чувство языка развивает. Слово это, правда, не русское, а латинское, но звучит красиво и очень мне подходит: я же неузнанный? А это по-латыни и есть – инкогнито.
– Хочешь попить?
Я обернулся. В венке и разноцветной юбке передо мной стояла Петрова. После того, как она прошла мимо моего куста, я её не видел. Или не узнал среди других? Но это была она, странно неузнаваемая, хотя и без особенных бровей. Тоже, значит, инкогнито.
Петрова протягивала мне запотевшую бутылку.
– А я знаю, кто ты. Ты – Коля.
Я даже глотнуть не успел.
– Это почему это?
Я больше часа не разговаривал, да ещё рот от жары пересох, и голос стал скрипучим, как дверь в нашем подъезде. Петрова посмотрела на мои колючки и вместо ответа спросила:
– Можно погладить?
Осторожно потрогала шпажки для канапе, усмехнулась загадочно.
– Прикольно… Ты колючий, значит, ты Коля.
Такой проницательности я от Петровой не ждал. Да точно ли это она? В короне из цветов, в колышущейся юбке, в звенящих браслетах… Я хотел отдать ей бутылку – и увидел, как из-под моей ладони течёт зелёный ручей.
Губы Петровой снова дрогнули в улыбке.
– У тебя самый лучший образ. Даже кровь зелёная.
Во рту после её слов стало ещё суше, хотя куда уж. Наверное, вот так и чувствуют себя кактусы. Месяцами ждут дождя, молятся своему Тлалоку…
– Ты что, не слышишь? Тебя зовут, – сказала неузнаваемая Петрова. – Если хочешь, я никому не скажу, кто ты.
Да с чего это она так уверена, что это я?
«Кактус! Таинственный незнакомец! Мы ждём вас на сцене!» – летел из динамика голос Лидии Петровны.
– Иди! – слегка подтолкнула меня Петрова.
Я вздрогнул от её прикосновения и проскрипел:
– Пойдём… вместе.

Лидия Петровна постаралась, чтобы призы получили все. Даже самое заурядное сомбреро уходило со сцены с шоколадкой. Шоколад ведь придумали в Мексике, так что и в призах было полное соответствие теме. Победителям вручали плитки вручили побольше и понаряднее. Среди покойников Лидия Петровна выбрала на свой вкус самого покойного, и это оказался не Толик. В другое время я бы возмутился от такой несправедливости, Толик друг всё-таки, хоть я его и не узнал, но рядом стояла Петрова и своим присутствием мешала ужасно. Она кроме маленькой шоколадки ничего не получила, а ведь у неё самая красивая юбка была. И венок. Ну, мне так показалось. Нет, я с другими не сравнивал, но и так видно! Я поэтому и за Макса не порадовался по-нормальному – смотрел не него, когда его поздравляли как лучшего Зорро, а на то, как у Петровой волосы из-под венка выбиваются. Они у неё такие волнистые. И блестят.
– Специальный приз самому спортивному участнику!
Равиль вышел с мячом под мышкой – не рискнул одновременно чеканить и руки пожимать, там же ещё и физрук сунулся таким учеником погордиться. Призом был шоколадный футбольный мяч. Не в натуральную величину, а маленький, с кулак, но первоклассники впечатлились. Они и так поглядывали с завистью, как Зорро с покойниками шуршат обёртками шоколадок, а тут целый мячик! Наверняка прикидывают уже, как в следующем году будут участвовать.
– А приз за самый оригинальный костюм получает Танцующий Кактус!
Снимать голову или всё-таки нет? Вот о чём я думал, поднимаясь на крыльцо. От жары с меня натекло целое озеро пота, рыбу ловить можно. Голова размокла, съезжала на глаза, и приходилось её то и дело поправлять. Я представлял, как буду выглядеть, если её сниму – взъерошенный, краснолицый, ещё, небось, и вонючий. «Кактус! Кактус! Танцуй!» – кричали снизу девчонки и поднимали руки кактусовым жестом. Но мне уже было не до танцев.
Лидия Петровна с улыбкой протягивала обёрнутую красной фольгой шоколадку в виде сердца.
– А вот и наш Кактус! Это…
– Инкогнито! – сурово ответил я. Голова держалась из последних сил.
Заиграли гитаристы. Я сбежал по ступенькам, уже почти ничего не видя. Сунул кому-то свой приз, схватился за голову и помчался к выходу. Домой, домой!
У знакомого куста пришлось остановиться. Куски крашеного картона сползали на плечи, иголки сыпались дождём. Я оглянулся – вокруг никого не было, и перестал быть кактусом.
– Я же говорила, что это ты.
Из-за куста вышла Петрова с шоколадным сердцем в руках.
– Я тебя ещё утром узнала, когда ты здесь прятался. По глазам.
Мои пальцы сами собой мяли зелёный картон. Откуда она знает, какие у меня глаза? Я сам этого не знаю. Она что, в них смотрела? Стоп: значит, когда она шла тут утром, вся такая независимая, она меня видела? А я думал…
– Ты почему уходишь? – спросила Петрова. Глаза у неё оказались тёмно-коричневые. То есть, карие. Не замечал.
– Ты вернёшься? – задала Петрова вопрос попроще.
Я кивнул.
– Приходи скорей.
Она протянула мне сердце – вроде как ещё раз меня наградила. Потом повернулась и пошла. То есть, поплыла в своей волнующейся юбке и короне из цветов.
В трамвае было пусто, и никто не мешал мне думать. Но думать не получалось, получалось только чувствовать. Я чувствовал, как плавится в руке шоколадное сердце. Как пот разъедает глаза. Чувствовал зелёные усы – они наверняка выросли, когда я провёл по лицу рукой. И ещё чувствовал, как мне в глаза смотрит Петрова. Странное такое чувство… Смотрела бы она так, если б я был в сомбреро?
Сильная, оказывается, штука – индивидуальный стиль.