Возвращение 2 часть

   Ночью я плохо спал: нога ныла. На то, что здесь найдутся обезболивающие, рассчитывать не приходилось. Лишь одно решение сможет мне помочь — это выпить водки. Да кто же пойдёт в магазин? Это отнюдь не город. Здесь даже мой смартфон не издал ни звука. За время, проведённое здесь, еле;еле хватило терпения до утра. В часов десять пришлось выйти на улицу: вдруг повезёт, кто;нибудь явится мне на подмогу. И знаете, я в этом плане не ошибся.

Поначалу никого не было, только соседка заглянула проведать. Мы с ней побеседовали. Зоя Павловна угостила меня оладушками собственного приготовления и чаем с душицей. Я иногда морщился от боли. Тогда она приговаривала, что я мужчина и должен терпеть. У меня в мыслях было только одно: поскорее бы она ушла. А тут ещё Марфа Ивановна с перевязкой подоспела. Когда всё было готово, я попросил, чтобы оставили мне бинты: я сам буду перевязывать.

По совету соседок я должен был показаться доктору во вторник. Это буквально через три дня. А теперь — покой. Но как только соседки ретировались, я вышел за калитку. И не успел примоститься под раскидистой черёмухой, как услышал знакомый голос:

  — Пётр, ты ли это? Что ты забыл в наших краях? Вернулся, когда тебя никто не ждёт! А ранение где получил? У нас вроде бы не воюют!

Я долго всматривался в мужчину, одетого совсем не по моде — в старой телогрейке, в сапогах, давно потерявших вид, и только потом признал в нём своего раннего друга, однокашника Володьку. По прозвищу «Рык», которое тянулось за ним со школы из;за звучной фамилии Рыков.

  — Володька… — выдохнул я, и на душе вдруг стало легче: с появлением старого знакомого сама деревня перестала быть чужой. — Ну, здравствуй. Да не ранение это… По неосторожности зацепился, вот и всё.

Володька подошёл ближе, присел рядом на скамью. После, окинув меня взглядом, начал допрос:

  — Пётр, ты небось решил дом матери продавать? — ухмыляясь, интересовался он. — Только знай: в наше захолустье вряд ли кто поедет. Даже если ты его подшаманишь, дорого не продашь. А здесь работы непочатый край. Только зря деньги потратишь. Это, конечно, дело хозяйское, смотри сам.

Я слушал его, а рана отдавала тупой болью. Сейчас мне совсем было не до нравоучений.

Володька заметил это и задал вопрос:

  — Что, сильно болит? Доктор только во вторник будет.

  — Да знаю я про доктора. А может, в аптеку сбегаешь, купишь обезболивающие? Я деньжат дам.

  — О какой аптеке ты говоришь? Здесь один магазин продовольственный, и тот на другом краю деревни. Так там, кроме водочки, другого лекарства не имеется.

  — Ну вот, а я про что? Посидим, как в старые добрые времена. Выпью немного — глядишь, боль успокоится. Ну и тебе налью: одному пить несподручно.

Вижу, мой собеседник оживился.

  — Вот это по;нашему! Я таких уважаю. Я мигом: одна нога здесь, другая там. Не успеешь оглянуться — вернусь.

Я отсчитал купюры на две бутылки водки и на закуску. Если бы не нога, сам бы в магазин сбегал за продуктами. Ведь я с собой ничего не привёз. Холодильник сломан, хранить негде. Но, думаю, потихоньку моя жизнь наладится.

Володька убежал, а я остался сидеть в ожидании. Деревенская жизнь протекала размеренно. В дневное время никого не видать. Я бы подумал, что народ вымер. Но где;то во дворах лаяли собаки, кричали петухи. По дороге, гогоча, прогуливались гуси. Мне надоел их гогот, и я схватил камень, что нашёл под ногами, и швырнул в гусака. Он мгновенно расправил крылья и, шипя, попятился на меня. Я отшатнулся, неловко опираясь на больную ногу, — и тут же резкая боль пронзила всё тело, будто кто;то дёрнул за натянутую струну. Перед глазами на мгновение потемнело, и я уже приготовился к тому, что сейчас этот разъярённый гусак вцепится мне в штанину.

Но вовремя подоспел Владимир.

Тогда гуси отступили, недовольно гогоча и оглядываясь, будто не верили, что их прогнали. Володька протянул мне руку:

  — Ну;ка, давай во двор. Тут эти пернатые тираны никого не пожалеют.

Я ухватился за его ладонь, и мы перебрались во двор, оставив за забором возмущённое квохтанье и шипение гусей.

Мы устроились за столиком на летней кухне. Володька начал командовать по;хозяйски, будто не он, а я у него в гостях. Вскоре на столе стояли две бутылки водки, булка хлеба и баночка рыбной консервы.

  — Это всё? — опешил я. — Думаешь, консервой мы утолим голод?

  — Не знаю, как ты, — послышалось в ответ. — Но я, когда пью, не закусываю. — И тут же на стол выложил остатки денежных средств. — Это сдача, всё до копеечки. Ты не думай, я чужого не беру. Сейчас мы с тобой за встречу. Только надо бы стаканы найти. Я с горла пить не привык.

Ещё немного — и на столе стояли два стакана, полные до краёв водки.

  — Ну, за свидание! — сказал Володька, поднимая стакан. — Давай не чокаясь.

Я залпом опустошил стакан, чувствуя, как тепло медленно разливается по груди, и впервые за долгое время не стал отгонять от себя воспоминания. Детство захлестнуло меня. Какие были светлые времена! Оно было залито солнцем, смехом и беззаботностью. Помню, как мы с Володькой гоняли на велосипедах по пыльным деревенским дорогам, оставляя за собой облака золотистой пыли. Наш мир был полон открытий: каждый куст таил в себе тайну, каждая лужа — целое море приключений.

Мама… Её тёплые руки, её ласковый голос, её запах пирогов, который всегда наполнял дом. Она была моим солнцем, вокруг которого вращалась вся моя жизнь. Мы с Володькой часто сидели у её ног, слушая сказки или просто наблюдая, как она шьёт, и чувствовали себя самыми счастливыми детьми на свете. Всё казалось простым и вечным, как летний день, который никогда не кончается. А теперь мы стали такими разными. Нас и друзьями;то не назвать. Наши пути давно разошлись — ещё с момента, когда я перебрался в город.

Так, не спеша, мы осилили бутылку водки и принялись за другую. Нога не ныла так, как раньше. От Володьки я немного узнал о деревенской жизни. Как здесь нелегко. Только я не боялся трудностей, лишь бы здоровье не подкачало. Ещё чуть;чуть — и меня развезло: я уже не соображал, о чём идёт разговор, продолжая кивать головой. Что происходило дальше, я, увы, не помню. Проснулся оттого, что надо мной ворковала соседка.

  — Пётр, я такого от тебя не ожидала! Я тут за тебя беспокоюсь, — вспылила она. — К председателю домой бегала насчёт работы договариваться. А ты, ишь, что думал? С алкашами шашни крутить!

Мне стало как;то не по себе: нога безбожно ныла, так что на неё совсем нельзя было наступить. Первым делом я подумал: вдруг при зашивании мне занесли инфекцию? И тут же осознал: пьянка — не выход из положения. От стыда лицо сделалось пунцовым.

  — Пойдём в избу: скоро Марфа явится, посмотрит твою ногу, — скомандовала Зоя Павловна. — Ты смотри на неё слишком не дыши: она ведь за версту чует запах спиртного. А с Володькой ты поменьше общайся. Этот любитель выпить. Работать не в его правилах.

Зоя Павловна поджала губы, и в её взгляде мелькнуло то самое строгое, материнское неодобрение, которое я помнил с детства: так она смотрела, когда мы с Володькой таскали яблоки из чужого сада.

  — Да ты хоть понимаешь, что с ногой своей делаешь? — не унималась она. — Марфа Ивановна тебе ясно сказала: покой нужен, перевязки каждый день, а ты вместо этого… Эх, Пётр, голова твоя садовая!

Я сидел, ссутулившись, и чувствовал, как стыд продолжает жечь щёки не хуже любого спирта. Нога пульсировала тупой, настойчивой болью, и теперь я отчётливо понимал: водка не заглушила её — она просто на время затмила разум, а боль никуда не делась, а притаилась, чтобы ударить сильнее.

  — Простите, Зоя Павловна, — тихо проговорил я, не поднимая глаз. — Сам не знаю, что на меня нашло. Просто всё навалилось разом, а тут ещё нога, будь она неладна. Будто специально это всё со мной произошло.

Соседка вздохнула устало, будто тяжесть моих ошибок легла и на её плечи. Она присела рядом на край кровати, поправила платок и, помолчав немного, сказала уже мягче:

  — Ты не один тут такой, кто по глупости себе жизнь усложняет. Володька твой… Он ведь и сам не от хорошей жизни по рюмкам тянется. Жизнь его не щадит, и он себя совсем не бережёт. Но это не оправдание. Тебе сейчас надо о себе думать, а не о других. Вовка с тобой, пока у тебя деньги есть, пока ты водку покупаешь. А как только не станешь его поить, то дружбе вашей конец.

Я признал её правоту. В голове понемногу прояснялось, и вместе с ясностью приходила горечь от собственной слабости.

  — Знаю, — прошептал я. — Больше не повторится. Честно.

  — Ну, ей;богу, как маленький ребёнок, который только что нашкодил. Всё, хватит! А ну, айда до хаты.

Понемногу я начал привыкать к деревенским словечкам, которые напрочь забыл, как только перебрался в город.

Зоя Павловна смотрела на меня пристально, пытаясь разглядеть, насколько искренними были мои слова.

С трудом поднявшись, я опёрся на ту самую трость и побрёл к дому, чувствуя себя виноватым. Прежде чем подняться на крыльцо, я перевёл дух.

Внутри дома пахло пылью и старыми вещами, но этот запах теперь не казался враждебным — он был частью меня, частью того мира, который я когда;то покинул, а теперь пытался заново принять. Я опустился на диван, осторожно вытянул больную ногу и закрыл глаза, стараясь унять дрожь, которая то ли от боли, то ли от пережитого стыда пробегала по всему телу.

Вскоре послышались шаги, и в дверях появилась Марфа Ивановна с сумкой в руках. Поздоровавшись, она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом и принялась за дело.

  — Ну;ка, показывай, что там у тебя, — строго сказала она, снимая повязку. — И не вздумай врать, что не нагружал ногу. По глазам вижу — ходил.

Я хотел было возразить, но понял, что это бесполезно. Вместо этого просто молча наблюдал, как она осматривает рану, аккуратно прощупывает края, проверяет, нет ли воспаления.

  — Пока держится, — наконец произнесла она, чуть смягчив тон. — Но если ещё раз так поступишь — придётся везти тебя в районную больницу, а дорога туда неблизкая. Ты мне тут без глупостей, ладно?

  — Ладно, — покорно согласился я. — Обещаю.

Марфа Ивановна наложила свежую повязку, закрепила её привычными уверенными движениями и, собрав инструменты, посмотрела на меня с той самой материнской теплотой, о которой я и думать не мог. В груди многим стало легче, будто кто;то снял с плеч ещё один тяжёлый груз.

Когда Марфа Ивановна ушла, Зоя Павловна принесла мне стакан свежего деревенского молока и тарелку с остатками оладушек.

  — На, попей, — сказала она, ставя всё на столик. — Силы тебе понадобятся. А насчёт работы не переживай: я с председателем уже поговорила. Он сказал, что на первое время можно сторожем в колхозном дворе. Платят немного, но зато крыша над головой и дело какое;никакое.

Я поднял на неё глаза, не веря своим ушам.

  — Вы… вы правда это сделали? — тихо спросил я.

Она махнула рукой, будто отмахиваясь от благодарности:

  — А кто же о тебе позаботится, если не мы? Ты тут вырос, ты тут свой. Пусть и не был много лет, но деревня своих не бросает.

В горле встал комок, и я не смог ничего сказать, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое чувство — чувство, что я наконец;то дома.

Остаток дня прошёл в тишине и простых хлопотах: Зоя Павловна помогла мне прибраться, показала, где лежат чистые вещи, принесла из своего дома кастрюлю горячего супа. За это ей огромное спасибо. Я ел медленно и впервые чувствовал, что еда даёт силы жить дальше.

Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в мягкие золотистые тона, я вышел на крыльцо. Деревня затихала: где;то хлопала калитка, лаяла собака, кричали последние петухи. Всё было таким привычным, таким родным, что казалось, будто эти годы в городе были лишь дурным сном, от которого я наконец;то проснулся.

«Прости меня, мам», — снова мысленно прошептал я, глядя на темнеющее небо. — «Я постараюсь всё исправить. Обещаю».

Как и обещал Марфе, я старался не выходить из дома. Зоя Павловна приносила мне продукты и стала потихоньку ухаживать за мной, как за маленьким ребёнком. Они с Марфой будто сговорились: отвадили от меня всех моих бывших дружков, которым я и сам был бы не рад. Научился горьким опытом.

Наконец наступил долгожданный вторник. С самого утра я не находил себе места: нога ныла, но уже не так сильно, как в первые дни, а в груди шевелилось странное, почти забытое чувство — надежда. Зоя Павловна, будто чувствовала моё волнение, ещё до рассвета принесла горячего чаю и пару пирожков, заботливо укутанных в полотенце.

  — Ты только не торопись, — наставляла она, поправляя платок. — Марфа Ивановна сказала: если всё пойдёт хорошо, то через неделю в медпункте тебе снимут швы.

Я не спорил, зная цену этим простым словам: в них была настоящая забота, которой так не хватало все эти годы.

Путь до медпункта был недолгим, но каждый шаг давался с усилием. Солнце уже поднялось высоко, прогревая воздух, и деревня показалась мне совсем другой: не угрюмой и чужой, а живой и шумной. Где;то лаяла собака, где;то скрипнула калитка, а из открытого окна пахнуло свежим хлебом.

Я опирался на трость и ловил себя на мысли, что впервые за долгое время не хочу никуда сбежать. Теперь я больше не желаю прятаться от прошлого, от людей. Хочу просто радоваться жизни.

Медпункт стоял на краю деревни — старый, но аккуратно побелённый домик. На двери висела табличка с расписанием, а рядом кто;то заботливо поставил ящик с анютиными глазками. Я помедлил у порога, глубоко вдохнул, прогоняя страх, и толкнул дверь.

Внутри было тихо и прохладно. Пахло лекарствами, спиртом и чем;то чистым, почти домашним, как в детстве, когда мама водила меня к врачу и держала за руку, пока доктор что;то говорил. За столом сидела молоденькая женщина в белом халате. Она что;то быстро записывала в тетрадь, время от времени поглядывая в окно. Когда я вошёл, она подняла голову — и я на мгновение замер.

Как потом оказалось, это была Лиза.

Она не была ослепительной красавицей, но в ней было что;то особенное: спокойная уверенность в каждом движении, лёгкая улыбка, которая будто согревала даже самый холодный день, и глаза — ясные, внимательные: она видела не только человека, а всё, что у него на душе.

  — Здравствуйте, — сказала она мягко, чуть наклонив голову, не глядя в мою сторону. — Проходите, присаживайтесь.

Я неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя, как вдруг пересохло в горле. Хотелось привычно отмахнуться, сказать: «Да ничего, само пройдёт», но я вдруг понял, что не хочется врать. Не здесь, не ей.

  — Меня Марфа Ивановна направила, — признался я, усаживаясь на стул и стараясь не морщиться от боли. — У меня тут… шов. Надо посмотреть.

Тогда Лиза подняла голову и взглянула на меня. Затем быстро встала и подошла ближе. В её движениях не было суеты, только деловитость, лишённая равнодушия.

  — Понятно. Давайте посмотрим. Как нога? Болит?

Я хотел привычно сказать, что терпимо, но вместо этого выдохнул:

  — Сейчас боль уже меньше. Мне лучше, чем было.

Она аккуратно приподняла штанину, осмотрела повязку, потом, не торопясь, сняла её. Я старался не морщиться, но когда она чуть коснулась края раны, невольно втянул воздух сквозь зубы.

Лиза нахмурилась, внимательно изучая рану.

  — Воспаления нет, это радует, — произнесла она, наклоняясь, чтобы лучше рассмотреть. — Но швы снимать ещё рано. Рана слишком серьёзная: края хоть и сходятся, но ткань ещё слабая. Если снять сейчас, то швы могут разойтись. Нужно подождать. Если всё будет идти так же хорошо, примерно через неделю можно будет подумать о снятии. А пока — только покой и ежедневные перевязки.

Внутри у меня всё слегка опустилось. Я;то надеялся, что сегодня наконец;то избавлюсь от этих ниток, смогу чуть свободнее двигаться, начать понемногу приводить дом в порядок… Но спорить не хотелось. Да и незачем: Лиза знала своё дело.

  — Значит, неделю, — повторил я. — Ладно. Придётся терпеть.

  — Терпеть придётся, — спокойно подтвердила она, накладывая свежую повязку. — Но это не навсегда. Главное сейчас — не торопиться. Любая спешка тут только навредит.

Пока она работала, я ловил себя на том, что слежу за каждым её движением: как же ловко она держит инструмент, как хмурится, когда что;то не нравится, а потом снова чуть заметно улыбается — и от этой улыбки становилось светлее внутри, будто кто;то зажигал маленькую лампу в тёмной комнате.

Когда всё было готово, Лиза выпрямилась и посмотрела на меня уже не как на пациента, а как на человека.

  — Теперь главное — никаких подвигов. Пару дней вообще лучше не нагружать ногу. Потом можно понемногу ходить, но без спешки. Договорились?

  — Договорились, — улыбнулся я в ответ.

Она снова опустилась на стул, взяла ручку, начала что;то записывать в карточку, но потом вдруг остановилась и снова подняла на меня взгляд.

  — Вы ведь Пётр, да? Из дома Антонины? Я наслышана про вас.

Я сидел в догадках: кто растрезвонил обо мне — то ли Марфа с Зоей, то ли Володька. Думал, сейчас начнутся расспросы, но Лиза продолжала записывать, будто ожидая моего ответа.

  — Да, — тихо ответил я. — Вернулся. Сам не знаю, правильно ли это.

Я заметил, как женщина в белом халате прислушивается не столько к моим словам, сколько к тому, что скрывалось за ними.

  — Иногда самое правильное — это вернуться туда, где тебя помнят. Даже если ты сам себя забыл, — услышала я в ответ.

Эти слова ударили в самое сердце. Я почувствовал, как к горлу подступает комок, и поспешил отвести взгляд, чтобы не выдать, насколько они меня задели.

  — Спасибо вам, — проговорил я, поднимаясь со стула и осторожно пробуя наступить на ногу.

  — Не за что, — улыбнулась она. — Перевязки можете делать на дому, а в следующий вторник приглашаю вас на приём.

Выйдя из медпункта, я остановился на крыльце. В округе витал тёплый воздух, пахло скошенной травой и пылью, и я неожиданно почувствовал, что день стал светлее. Будто вместе с повязкой с меня сняли ещё и тяжесть, которая годами тянула вниз.

По дороге домой я всё время ловил себя на том, что представляю её лицо, её голос, её спокойные, уверенные движения. И в груди рождалось странное чувство — скорее всего, надежда на то, что в этой тихой, неприметной деревушке я смогу снова научиться жить.

Дома меня уже ждала Зоя Павловна. Она хлопотала у печки, помешивая что;то в кастрюле, и, едва увидев меня, тут же бросилась навстречу.

  — Ну что, сняли? Всё хорошо?

  — Нет, снимать рано, — честно ответил я, опускаясь на табурет и чуть вытягивая ногу. — Сказали, рана ещё не готова. Ещё примерно неделю ходить с этими швами.

Соседка вздохнула — но не с досадой, а будто с облегчением.

  — Ну и ладно. Значит, не будешь геройствовать. Пусть заживает как надо. А я тут посижу, посмотрю, чтобы ты лишнего не надумал.

Я улыбнулся:

  — Буду сидеть смирно. Честно.

Зоя Павловна покосилась на меня и махнула рукой:

  — Ладно. Садись, поешь. Сегодня щи получились на славу.

Я сел за стол, взял ложку, но вдруг остановился и тихо сказал:

  — Знаете, Зоя Павловна… В медпункте такая девушка работает… Очень хорошая. Спокойная. И говорит так, будто каждое слово на вес золота. Тогда я и узнал её имя.

  — Так это наша Елизавета. Ты смотри у меня её не обижай. А то будешь иметь дело с нами, старухами. Она хорошая, приветливая девушка. Из города к бабушке приехала, да так и осталась. У нас ведь фельдшер на полставки, вот она и помогает. Рука у неё лёгкая, сердце доброе.

Я опустил глаза, стесняясь собственных мыслей.

Зоя Павловна села напротив, подпёрла щёку рукой и посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

  — В деревне, Пётр, люди разные бывают. Но если встретишь того, кто душу твою без спросу не теребит, — держись за него. Это дороже золота.

Вскоре Зоя Павловна убежала к себе — видимо, управляться по хозяйству. Я устроился на завалинке, наблюдая, как солнце медленно клонится к закату, окрашивая крыши в тёплый медовый цвет. Мысли о Лизе не давали мне покоя. Я понял, что, скорее всего, влюбился. И был рад, что разошёлся с неверной супругой. Вдруг меня охватило жуткое желание узнать, как процветает мой бизнес в её руках. Но только образ милой девушки прогнал эту мысль прочь — сейчас она казалась мне чужой, словно из другой жизни, к которой больше не было желания возвращаться. Тёплый ветерок шелестел кроной деревьев, и в этой деревенской тишине казалось, что всё понемногу становится на свои места.


Продолжение следует


     Марина Мальцева   
г.Красноярск, 04.08.2026г