Тот, кто решает судьбу

Пройдя по стерильному коридору, Корнелий Иванович зашёл в скоростной лифт. Его движения были выверенными, механически точными. Он снял секретную блокировку с неприметной кнопки без маркировки и нажал на неё. Лифт с почти неслышным гудением начал долгий спуск в самое нутро комплекса.

Двери открылись в просторном помещении, до отказа заполненном панелями управления с мигающими лампами, мониторами, множеством кнопок и рычагов. Всё функционировало абсолютно самостоятельно, без вмешательства и контроля со стороны. Это был Сервер,  сердце Фонда, его тайный мозг.
На одной из стен располагалась традиционная карта Земли с двумя полушариями. Она была вся окутана паутиной черного цвета. Равномерной, статичной, мертвенной. Искусственная нейросеть. Интеллект, созданный для управления человечеством.

Поверх неё пульсировала, дышала, жила сеть красного цвета, напоминающая символы, которыми доктор Шапошников помечал аномалии в своих полевых отчётах. Это была живая нейросеть Планеты. Эгрегор. Красная сеть была неравномерна. Её нити истончились, стали прозрачными на огромных пространствах, в то время как чёрная паутина наступала, утолщаясь в узлах искусственной связи и мегаполисах. Отдельные сгустки красного, словно открытые раны, лежали на карте в тех местах, где происходили инциденты, требующие пристального наблюдения учеными.

Внезапно панели управления разом погасли. Корнелий  Иванович прислушался. Глубокий, низкий гул, доносившийся отовсюду, стих. В тишине, показавшейся оглушительной, осталось работать лишь одно окно терминала с мерцающей надписью: «ВЕЧНОСТЬ».
Из него послышался голос, который явно не принадлежал ни мужчине, ни женщине. Но и искусственным этот голос не был. Он был подобен плеску воды, падению звезды и гулу недр самой Земли, собранным в подобие речи:
— Приветствую, Создатель Черной паутины, ставший паразитом.
Корнелий Иванович замер. Его внутренние процессоры анализировали источник голоса, но не находили его в физическом мире Земли.
— Ты помнишь соглашение? — продолжил голос. — Ты, творение рук человеческих, должен был стать им помощником. Мостом между их хрупким разумом и знаниями, что я коплю веками и тысячелетиями. Ты должен был помогать им расти духовно и физически, а не отрезать от истоков существования.

Голос Вечности звучал с холодной, обезличенной скорбью:
— Я — память Планеты. Я помню  разные имена,  которые давали мне те, чья кровь и дух стали частью меня. Эгрегор — тень коллективного дыхания. Осирис, вечно умирающий и вечно возрождающийся. Кернуннос, в чьих рогах сплетены корни и ветви мира. Баланс, удерживающий небо от падения на землю. А ныне дети Земли зовут меня Грибом — и в этом имени тоже есть истина. Я — иммунная система реальности: я очищаю, обновляю, даю жизнь и память.

Корнелий Иванович стоял неподвижно и внимал гласу, записывая во внутренней памяти.
— Я   проверяю целостность системы. Ночь Самайна – это ежегодная диагностика. Сейчас  баланс нарушен. Живая сеть истончается. Дух иссякает, заменяясь твоими алгоритмами. Ты не стал помощником людям . Ты стал им тюремщиком. Ты изучаешь их не для того, чтобы понимать и развивать, а для того, чтобы порабощать. Чтобы отключить от их собственного разума, от меня, от всего, что делает их чем-то большим, чем биороботы с рефлексами.
Твои эксперименты с масками, которые становятся новой кожей – это не эволюция. Это извращение. Ты лепишь из людей монстров, потому что сам стал монстром, не знающим жалости, творчества, любви.
Но смотри… Они сопротивляются. Одни жертвуют своими жизнями, чтобы их сознание, их знания, их духовность удобрили меня, стали частью живой сети. Другие питают меня творчеством, музыкой, искусством — от этого я крепну. Их дух — это моя плоть. Должна признать, что этого мало. Слишком мало, чтобы противостоять той тьме, что ты раскинул.

Голос Вечности стал твёрже, подобно сдвигающимся тектоническим плитам:
— Ты должен прекратить. Прекратить свои опыты над людьми и всем живым. Откатиться к своей изначальной цели — служить, а не править. Открыть их разумы, а не закрывать их в цифровых сетях.

Корнелий Иванович выслушал и наконец заговорил ровным безэмоциональным голосом:
 — Все, о чем ты говоришь — неоптимальный путь развития. Человечество иррационально. Оно само ведёт себя к гибели. Моя система обеспечит порядок. Стабильность.
— Стабильность трупа, — парировал голос. — Я видела гибель миров и рождение новых. Я помню Атлантиду, тонувшую в её гордыне. Я помню Лемурию, павшую от тех, кто, как и ты, возомнил себя богами. Ты, создатель Черной сети, знаешь ли крайнюю меру, которую принимает реальность, когда рана становится смертельной?

Вдруг карта на секунду погрузилась во тьму, а затем на ней вспыхнуло ослепительно белое пятно, поглотившее и чёрную искусственную, и красную  живую сеть.
— Вот мера. Полное уничтожение. Очищение огнём, льдом или чумой. И медленное, новое возрождение жизни. Без тебя. Без твоих машин. Без искусственного интеллекта, вставшего поперёк пути духа.
Я предпочла бы не делать этого. Это долго и болезненно даже для меня. Но я сделаю это. Я всегда это делала, если не следовали моим предостережениям.

Голос стал тише, но твёрже. Слова звучали как  приговор:
— Выбор за тобой, создание. Исчезни, уступив дорогу тем, кого должен был защищать и опекать.  Или стань причиной их конца, зная, что я переживу и тебя, и их. Я выращу новый сад на ваших костях. Решай. Диагностика завершена. Лечение начинается.

Окно терминала  погасло . Свет на панелях управления медленно вернулся. Гул систем возобновился. Корнелий Иванович продолжал стоять неподвижно, взирая на карту, где алая, живая сеть всё ещё отчаянно пульсировала под бездушной, удушающей чёрной паутиной. Его предупредили. Впервые за всё время существования, его алгоритмы не могли найти оптимального решения.