Десятая тетрадь

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРАФА НУЛИНА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ

­­­­Десятая тетрадь

Едва появилась над чёрной стеной леса остроконечная башня Чарного замка, как бледный диск Солнца, цвета разбавленного водой "порто", вдруг скрыла густая снежная пелена. Дунул ледяной ветер. Да так дунул, что заскользил на своих полозьях болочо;к по наезженной льдистой дороге, да завалился боком в канаву, утащив за собой натянувшейся упряжью несчастную Адэльку.

-Zut! Merde! - выругался я, когда на меня свалилась плетёная корзинка с провиантом. Я услышал звон разбитого стекла и через несколько секунд на моё лицо потекла струйка пахучей жидкости. Я принюхался и непроизвольно облизнулся. Так и есть! Разбились бутылки с "бордо" и склянка с прованским маслом.

Я лежал, опершись боком на стенку кибитки и облизывался. Снаружи доносились слова проклятий и понуканий Ивана. Судя по подёргиваниям повозки, Иван поднял на ноги Адэ;льку и пытался заставить её вытянуть болочок на дорогу.

-Экий болван! -подумал я. -Слуга в первую очередь должен справиться о здоровье хозяина!
-Эй, Иван! Поди сюда, кухаркин ты сын! -заорал я, оскальзываясь ладонями на пролитом масле, тщетно пытаясь принять сидячее положение.

Над моей головой распахнулась дверца кибитки и вместе с покрасневшим на морозе широким лицом Ивана внутрь ворвалась целая лавина несомого ветром снега.

-Здесь я, Ваша Светлость! Чего изволите? -ответил Иван, стараясь перекричать шум и свист вьюги.
-Помоги мне выбраться, дурья башка! - закричал я в ответ.

Кое-как, с помощью Ивана я выбрался из повозки. Одежды мои тут же продул ледяной ветер и я моментально продрог. Благо Иван, из-под корзины и груды провизии, вытащил за рукав венгерский bekes и помог мне натянуть его на плечи.

Я запахнул полы и сразу стал согреваться. Вот только волосы мои на голове, засыпанные снегом, начали смерзаться. Иван всё рылся внутри болочка; в поисках моей каракулевой балканской шапки - "гоголя". А я огляделся по сторонам, заслонив ладонью правой руки глаза от несущихся, взбаламученных ветром, потоков снега.
Адэлька стояла передними ногами на дороге. Вид у неё был совершенно несчастный. Снег намёрз на её чёлке и на длинных ресницах. Иногда она моргала глазами пытаясь стряхнуть снег, но тщетно. Повозка лежала в канаве на боку, вполовину занесённая снегом, покров которого на глазах увеличивался. Из темноты внутри повозки, из распахнутой двери доносилось ворчание Ивана, поминавшего дорогу, погоду и нашу лошадёнку площадными словами, а заодно и шапку, которую он никак не мог отыскать.

Лес подступал обочь дороги. Бурые чешуйчатые стволы огромных сосен, верхушки которых скрывались метельными вихрями, стояли стеной. А сверху, доносился громкий гул, то страшно гудел ветер в ветвях. Иногда слышался даже отдалённые звуки, похожие на вой. Что ж, буря разыгралась не на шутку.

Наконец-то нашлась моя шапка-балканка. Я как мог выбрал ногтями снег из волос и натянул шапку на самые глаза. Надо было что-то делать. Я ещё раз заставил Ивана залезть внутрь кибитки. Благо ящик с пистолетами был закреплён на стенке повозки ремнями и нашёлся почти сразу.

Я велел Ивану держать у меня над головой его епанчу, а сам, став спиной к ветру, достал из коробки "лепажи". Они у меня оба были заряжены. Я насыпал из рожка на полку каждого свежего пороха, замотал пистолеты в шёлковые носовые платки и спрятал "лепажи" за пазуху бекеши, высоко подпоясавшись Ивановым кушаком.
Настрого запретив Ивану отлучаться от лошади и повозки, я двинулся по заметённой снегом дороге по направлению, где крайний раз видел шпиль башни Чарного замка.

Я брёл по колено в снегу в полумгле между едва угадываемыми по сторонам стволами сосен. Ветер ревел в кронах деревьев. Сверху валил снег. Постепенно у меня появилось ощущение, что я сбился с дороги. И действительно, деревья обступили меня со всех сторон, а в снег я теперь проваливался по бедро. Идти было необычайно трудно, я вспотел, буквально плавал в поту под камзолом и бекешей, очень хотелось пить. Через каждые десять шагов я наклонялся, чтобы зачерпнуть ладонью снег. Его я укатывал в комок и откусывал от него на ходу кусочки, которые студили зубы, холодили горло, но жажды не утоляли.

Внезапно я услышал скрип снега под ногами. Гул ветра в кронах деревьев утих. Через минуты сквозь ветки и хвою, покрытые снегом, пробился лунный свет. Буря закончилась. Я остановился и огляделся по сторонам. Лес стоял стеной вокруг меня. Полузаметённый след моих ног терялся за моей спиной. Пятна света тут и там лежали на искрящемся нетронутом снегу. Справа от меня сосны стояли не так близко друг от друга, там угадывался просвет и я повернул в его сторону.

Шагов через пятьдесят деревья расступились и я оказался на краю обширной лесной поляны, ярко освещённой лучами Луны. Она стояла почти над моей головой, как череп скалясь на меня своими тёмными провалами глазниц и рта. Весь остальной лик её был обезображен оспинами кратеров.

-Где-то там теперь обитает пан Твардовский, -подумал я, отводя глаз от завораживающего безобразия в небесах. -Однако, куда ж мне теперь идти?

Внезапно тишину леса разорвал громкий переливчатый волчий вой, сменившийся злобным рычанием.
Захрустели под чьими-то копытами лежащие на земле под снегом павшие ветки и на поляну выбежал огромный taurus. Я глазам своим не поверил, ибо последний тур был убит на охоте ещё в 1612 году в лесах Мазовецкого воеводства Ржечи Посполитой, то бишь Полонии, тогдашним воеводой Мнишеком.

Я прянул в тень и спрятался за стволом ближнего лесного великана. Прижавшись щекой к холодной шершавой коре я осторожно выглянул из-за ствола сосны. Я то;тчас понял от кого бежал тур и ужаснулся виду его преследователя, который успел вскочить на спину, повалить тура на бок и вцепиться в его горло зубами. Это был огромное существо, размерами не менее человека, имеющего все внешние признаки волка. Но только волк этот больше походил на описание "ужасного волка", о котором я читал в "Le Journal des savants".

Раздался хруст позвонков, чудовище перекусило туру шею и начало пожирать свою ещё трепещущую жертву. Я видел как вздымался бок тура и подёргивались его ноги под снегом. В ужасе я прижался к сосне, вспоминая заученную сызмальства молитву: "Отче наш, Иже еси на небесех...". Не помогла мне молитва, знать пробил мой час и погибнуть мне во чреве зверя, будучи съеденным заживо...

Хрустнула под ногой моей ветка. На резкий звук вскинул огромную голову волк, блеснули синим светом глаза его, когда отнял он пасть свою окрова;вленную от растерзанного тела тура. Поднявшись над тушей, напрягся волк для прыжка. Тут-то вспомнил я о "лепажах" за пазухой моей и выхватил их.

Вовремя, ибо прыгнул волк с места сразу саженей на десять. Только мелькнуло в воздухе тело его покрытое густой белой шерстью, с алыми кровяными пятнами на широкой груди. Сорвал я шёлковые платки с пистолетов и только успел взвести курки, как белое чудовище прыгнуло в другой раз.

Где там, целиться.... Успел только вытянуть обе руки перед собой, да нажать на спусковые крючки.
Один из "лепажей" дал осечку, зато второй грянул. Пуля ударила волка в левое плечо, сбила его прыжок.
Чудовище взвыло, закаталось в глубоком снегу, вздымая ледяную пыль. Потом вскочило и оглашая окрестности диким воем бросилось в чащобу.

Трясущимися руками я кое-как засунул бесполезные уже пистолеты обратно за пазуху и торопливо перекрестился. Мне было страшно идти по следу, оставленному зверем, но и идти по глубокому снегу в неизвестном направлении, да ещё после пережитого ужаса, было мне невмоготу. И двинулся я по окровавленным следам вглубь леса.

Конечно, усталость взяла своё и я сбился с протоптанной раненным зверем снежной траншеи. Когда это произошло, я не помню. Помню, как уже не шёл, а полз, увязая в снегу в совершенной тьме. Видать, Луна ушла к надиру или тучи вновь затянули небосвод над лесом. Перед тем, как силы оставили меня совсем и спасительная темнота забытья опустилась на сознание увидел я... Иль померещились мне огни факелов и голоса людские, совсем неподалёку.

Когда я очнулся, то сестра Малгожата, которая, вместе с доктором Краузе, выхаживала меня во время моей болезни, мне рассказала, что меня нашли у обочины лесной дороги. Совершенно случайно один из стражников заметил в свете факела человеческие руки, торчащие из глубокого снега и окликнул поручика, который ехал в голове отряда.

Я ещё был очень слаб, чтобы самому задавать вопросы. А, потому сестра Малгожата, возможно из жалости, возможно со скуки, пересказала мне все известные ей подробности событий пятидневной давности. Именно столько времени пролежал я в постели.

Сестра Малгожата изъяснялась со мной на русском языке, иногда переходя на польский, что не мешало мне в большинстве случаев понимать её. Я же вставлял в свою речь французские слова, что не вызывало протеста у пани Малгожаты.

Когда стражники привезли меня в замок, там по-счастью уже находился доктор Краузе. Его привёз управляющий поместьем, дабы оказать медицинскую помощь заможному шляхтичу, князю Валевскому , владетелю замка и поместья. Пан князь нанёс себе огнестрельную рану, когда чистил свой егерский штуцер. После охоты, по недосмотру ловчего, штуцер остался заряженным и пан князь получил рану в левом предплечье.

Впрочем, со слов сестры Малгожаты, пуля не пробила лопатку, что несказанно удивило доктора Краузе, который извлёкал пулю и чистил рану. При выстреле из штуцера в упор, свинцовая пуля диаметром пятнадцать миллиметров, должна была раздробить кость. Доктор предположил, что не весь порох воспламенился в заряде, который допрежь был забит шомполом в ствол, оттого и выстрел был произведен не в полную силу.

Доктор Краузе предпочитал изъясняться по-немецки, переходя на польский при разговоре с сестрой Малгожатой. Мне хватала моих лицейских познаний в немецком языке для общения с доктором.

А стражники ехали в замок, чтобы переночевать в нём после облавы на волков, которые в последнее время наводили ужас на окрестности замка своими нападениями в вё;сках и местечках на домашний скот и людей. Стражники были вызваны по жалобе в воеводство гми;нного во;йта. Впрочем, в тот день они, кроме следов на снегу, не видели ни одного волка, хотя и слышали волчий вой в пуще.

Мне показалось, что сестра Малгожата что-то недоговаривает, но об этом я узнал позже.

Доктор Краузе поставил мне диагноз - обморожение рук и пневмони;я. Далее лечение производилось по его рекомендациям: смена повязок на кистях рук; кровопускание из вены на руке; постановка пьявок на грудь, лопатки и крестец; тёплое козье молоко.

Надобно сказать, что несмотря на то, что я находился несколько дней "на берегу Стикса в ожидании лодки перевозчика Харона", лечение дало положительный результат. Я начал днём приходить в сознание, меня перестали мучить кошмарные видения, в которых я бродил по незнакомым тёмным коридорам замка со стен которых за мной следили глаза дам и господ, изображённых на портретах. И этот постоянный шёпот на уровне слухового восприятия... О чём они, эти люди на портретах, хотели мне сказать?

Один раз в моём кошмаре привиделась мне богато обставленная за;ла; высокий плафон расписан младенцами-амурами, охотящимися с луками и стрелами за прекрасными девушками-психеями среди лазоревого неба и кипенно-белых пушистых облаков; стены затянуты старинными гобеленами с изображениями сцен из "Книги о короле Артуре и доблестных рыцарях Круглого стола"; разверстый зев камина с пылающими в его глубине огромными поленьями; пол из наборного паркета, подобный тому, что выложен из мрамора в главном зале Казанского собора у нас в городе.

А посреди залы - подобие фигуры человека, корчащегося в процессе метаморфоза, превращающего нагое человеческое тело в тело огромного волка. Я обонял мутящий разум резкий запах звериного пота, запах мускуса, секреций, фекальный запах свежей амбры, выделений, являющихся продуктами метаморфоза. До слуха моего доносился хруст выворачиваемых суставов, треск растягиваемых сухожилий, скрежет зубовный, подвывания и горловое ворчание издаваемое этим существом, на глазах моих покрываюшегося белой шерстью.

Пожалуй, самым страшным моим видением было зрелище человеческих ног, которые превращались в искривлённые, вывернутые лапы существа. Из меховых подушечек лап вырастали длинные острые когти, скребущие пол.

И никогда не забыть мне изменений человеческих черепа и лица... Череп становился плоским, треугольные волосатые уши поднимались по его сторонам вверх. Лицо вытягивалось вперёд, треугольником, превращаясь в морду с чёрными влажными ноздрями на кончике, под которыми в стороны стрелами вырастали длинные "vibrisses", жёсткие усы. Из пасти возникли длинные остроконечные клыки, предназначенные для одного - рвать плоть жертвы. И, наконец, эти глаза... Горящие ненавистью, цвета тёмного сапфира, глаза...

После того как спал жар и меня перестали мучить кошмары, ко мне вернулись аппетит и сон выздоравливаюшего после тяжёлой болезни человека. Всё это время сестра Малгожата не отходила от моей постели.

Она кормила меня с ложки три раза в день блюдами, которые приносили слуги князя Вале;вского с кухни. Князь проявил большую мудрость, выписав повара из Франции. Я догадался об этом по набору блюд и отменному их вкусу. К тому же повар непременно присылал к каждой трапезе "compliment". То тартин с трюфелем; то "строгановскую оливку", фаршированную стерлядью и сваренную в телячьем бульоне; то моцарелла с прошутто и песто.

О полном выздоровлении меня известил доктор Краузе, заметив в одно из посещений с каким интересом я стал разглядывать некоторые выдающиеся из скромного одеяния "милосердной сестры" части её тела.

И это был не просто интерес personnalit; de l;talon, а благодарное признание и искренне восхищение скрытого под шерстяным платьем коричневого цвета, белым передником с нашитым на груди красным крестом роскошного женского тела. К тому же сестра Малгожата была весьма и весьма миловидна. Белая косынка, повязанная на её голове лишь подчёркивала эту миловидность.

Так, что в один из дней, а близился Сочельник, доктор Краузе ещё раз осмотрел меня, произведя перкуссию на моей груди и на спине. Не удовлетворившись результатом простукивания, доктор извлёк из своего кожаного коричневого саквояжа стетоскоп и внимательно выслушал шумы моего дыхания.

Раструб трубки стетоскопа холодил кожу на груди и спине, я ежился. Наконец доктор закончил осмотр, спрятал медицинские принадлежности в саквояж и предложил мне одеться.

-Ну-с, Ваша Светлость, имею честь заверить в полнейшем Вашем выздоровлении! -удовлетворённо произнёс он, закрывая саквояж, -Я снимаю медицинский пост.
-Доктор! -обратился я к нему, -Мне хотелось отблагодарить Вас и сестру Малгожату за заботу обо мне. Распорядитесь позвать моего слугу и передайте ему, чтобы захватил c собой мой "portefeuille".

По произнесении мною этих слов, сестра Малгожата внезапно всхлипнула, вытащила из кармана платья носовой платок и приложила его к глазам.
Доктор Краузе, уже поднявший свой саквояж чтобы направиться к двери из комнаты, вновь опустил его на стул и оборотился ко мне лицом.

-Видите, ли, Ваше Сиятельство... Мы не спешили сообщать Вам сие известие, ибо Ваше состояние внушало опасения за Вашу жизнь. Ваш слуга, равно как и лошадь, были растерзаны стаей волков в ту самую ужасную ночь, когда бушевала буря, а Вы отправились за помощью.
-Что касается вознаграждения мне и сестре Малгожате, -добавил доктор, -То оно выплачено хозяевами, которые весьма щедро оценили наши услуги. Так, что - благодарите их. Впрочем, весьма признателен и Вам за внимание!
-Разрешите пожелать Вам доброго здравия и успешного завершения Вашего вояжа! Честь имею! -доктор откланялся и сопровождаемый сестрой Малгожатой покинул комнату.

Ошеломлённый неожиданным известием о судьбе спутников моих в этом вояже, я присел в кресло и принялся мысленно поминать слугу моего, несчастного Ивана и бедную Адэльку. Припомнились мне наши совместные дорожные происшествия, вынужденные биваки под звёздами у яркого костра. Припомнил я и своё спасение от волколаков, после того, как меня в Трансильвании укусил в шею суккуб.

Вспомнил и запорожского ко;зака Корния Чуба, о судьбе которого я, быть может, когда-нибудь расскажу в хорошей компании, после пары-тройки бутылок амонтильядо, сидя у камелька и потягивая через мундштук пенковой трубки ароматный крепкий дым "кавендиша". Но не раньше, чем закончу запись в этой, Десятой дорожной тетради.

Мои воспоминания были прерваны появлением княжеского лакея в ливрее, который внёс в комнату тщательно вычищенный сюртук и прочую одежду, обувь и дорожные принадлежности. Волки не тронули вещи, но разорвали на куски человека и лошадь. Такова тщета жизни.

Лакей помог мне облачиться и возвестил, что княгиня Люци;на и князь Вито;льд Вале;вские будут рады видеть своего гостя сегодня за ужином.

-Ужин будет подан после первой звезды, -добавил лакей.

Тут я припомнил кое-что из сказанного накануне сестрой Малгожатой о последних днях Адвента и догадался, что сегодня в этих краях празднуют Сочельник.
За окном комнаты день угас, лишь тлела на горизонте за вершинами деревьев тёмно-алая тонкая полоска заката.

Мои карманные часы "Hy Moser" стояли. Я завёл их ключиком, порадовавшись, что после всех происшествий последнего времени цепочка, крепящая ключик к корпусу часов, не порвалась и ключ не затерялся в снегу среди разбросанных вещей. Тут я опять вспомнил Ивана и Адэ;льку и тихая грусть вошла в мою душу. Где-то в комнатах за дверью пробили пять гулких медных ударов напольные часы. Я очнулся от грустных мыслей, тут же подведя стрелки своего "мозера".

Назначенный обеденный час был близок и надобно было привести себя в порядок. В углу на стене, над столиком с тазом и кувшином для умывания, висело овальное зеркало в стиле Луи XVI. Я разыскал в нессесере всегда возимые с собой гребешки для волос и усов, коробочку с помадой и флакончик с цитрусовым парфюмом.

Я подошёл к зеркалу. Ещё утром лакей, приглашённый сестрой Малгожатой, побрил мне щёки и подбородок, так что с этим было всё в порядке. Я слегка нарумянился, стараясь скрыть бледность лица, расчесал волосы на голове и усы. Потом я немного смочил одеколоном виски; и брызнул пару капель на галстух.

Вернувшись к нессесеру я немного порылся в нём в поисках ароматных саше;. Но дорожный запас их иссяк. Пришлось прополоскать рот мятным маслом, которое хранилось в склянке с притёртой пробкой в замшевом мешочке на завязках.

Я вытирал губы платком, когда в дверь постучали. Вошёл лакей и пригласил меня на ужин. По двум длинным коридорам, которые я помнил по своим кошмарным снам, под внимательными взглядами изображённых на портретах дам и господ в старинных одеждах, лакей провёл меня к высоким двустворчатым дверям из тёмного дуба, вся поверхность которых была покрыта резьбой в виде виноградных листьев, сквозь которые различалось изогнутое тело некоего драконоподобного существа.

Впрочем, лакей распахнул двери, мне в лицо хлынул поток колеблющегося света десятков зажжённых в канделябрах и в люстре свечей. Лакей за моей спиной придержал створки двери и я шагнул за порог огромной залы. По левую сторону от дверей, примерно по середине стены в отверстом зеве огромного, отделанного серым мрамором, камина, пылали буковые поленья. Перед камином стояли сетчатые ши;рмы, исполненные из позолоченного металла. На широкой мраморной полке над порталом разместились бронзовые каминные часы со вставками из фарфора от королевской мануфактуры "Sevres".

Над ними висел поясной портрет некоего господина со слегка вздёрнутым носом, в подпоясанной офицерским кушаком чёрной военной форме с серебряными эполетами, одной рукой опирающийся на сабельную рукоять и державший в другой руке бумажный свиток. То был портрет Костюшко, которого хозяева мои, несомненно считали героем. Я узнал его лицо, так как уже не раз видел на портретах, висящих над стойкой в корчмах и шинках, за время моего передвижения по Царству Польскому.

Стены залы были увешаны высокими зеркалами в вызолоченных рамах, установленными между мраморными полуколоннами. Огоньки свечей канделябров и люстры неоднократно отражался в этих зеркалах, ярко освещая фигуры моих хозяев, поднявшихся на встречу мне с кушетки, установленной под одним из окон.

Князь Витольд Валевский оказался брюнетом среднего роста, плотного телосложения, возраста лет около тридцати. Лицо его было широким, нос прямой, брови над большими голубыми глазами срослись на переносице. Причёсан он был по моде - средней длины слегка вьющиеся волосы были разделены на боковой пробор. Волосы не прикрывали уши, которые обращали на себя внимание своей низкой посадкой. Одет он был во фрак, сшитый по талии, жилет, галстух, длинные узкие брюки и штиблеты. Всё одеяние его было тёмных, приглушённых цветов. Фрак - чёрный, брюки - тёмно-синие, жилет - серый, галстух - светло-серый.

Пани Люци;на блистала свежей красотой молодости, которую не подчёркивал, а оттенял её наряд - изящнейшее платье в талию с длинными рукавами из тяжёлого щёлка цвета "abricot". Платье было умеренно декольтировано. Декольте было прикрыто шифоновой косынкой, под которой угадывались прелестной формы "seins".
Эх, тут же вспомнил я слова "Песни песней": "Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама..."
Причёска её состояла из высокого шиньона, белокурые волосы у висков были распущены и зави;ты в тугие локоны. В причёску были вплетена алмазная нитка, блистающая всеми цветами радуги. Высокую шею обвивало ожерелье из крупных жемчужин.

Пани Люцина была отменно сложена, чудесная кожа, безупречные черты лица дополняли чарующие глаза глубокого зелёного цвета.
Князь Витольд пожал мне руку своей широкой ладонью. На коротких пальцах обеих рук тускло блеснули золотом перстни. Пожатие его было настолько крепким, что мне пришлось напрячь кисть руки со всех сил.

-Значит князь совсем оправился после ранения, -подумал я, но деликатность не позволила мне задать вопросы о произошедшем несчастном случае.

После рукопожатия князь представил меня княгине. Я поцеловал её руку быть может слишком пылко, что не осталось без молчаливого внимания со стороны князя.
Завязался разговор. Хозяева разговаривали на русском языке со вполне различимым акцентом. Я предложил перейти на французский, на что княгиня заверила меня, что они так обязательно поступят, но только после исполнения необходимых действий в Сочельник. Утром они уже отстояли в костёле мессу, так называемую "пастерку" и далее надобно продолжать следовать ритуалу праздника.

Мы расселись за праздничным столом. Князь прочитал: "Лучезарный свет, окружавший ангела среди ночного мрака, испугал пастухов, но ангел тотчас же успокоил их, сказав: Не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь". Мы преломили облатки и обратились к скромной трапезе.

Поскольку ещё был Пост, на столе стояли немудрёные, простонародные блюда, как то: красный борщ, селедка, жареный и заливной карп, тушеная капуста, вареники с капустой и грибами, маковый рулет. Всего на столе стояло двенадцать блюд. А рядом со столом стоял пустой стул. По традиции он был предназначен для случайного гостя.

В некоторое нарушение традиции, княгиня предложила нам немного выпить горячительного напитка, мило напомнив присутствующим, что мы оба недавно были под наблюдением доктора Краузе, о котором она отозвалась весьма благосклонно.

Ливрейным лакеем в белых перчатках подана была на стол бутылка с некоей жидкость., которую хозяева назвали "крамбамбуля". Содержимое было разлито по рюмкам. Князь предложил тост за Рождество. Напиток оказался довольно крепкой спиртовой настойкой на меду и мускатном орехе. С непривычки, после двух рюмок я захмелел. Я почувствовал себя здоровым и счастливым, язык мой развязался и я перешёл на французский, развлекая хозяев болтовнёй о парижской жизни, о тамошнем свете, о моде, "о башмаках и сургуче, о капусте и королях, и почему кипит вода в морях" (c)

Часы на каминной полке пробили одиннадцать раз, когда я заметил, что князь совершенно не слушает завязавшийся между мной и княгиней разговор о чудесах творящихся в Лурде. Он рассеянно курил сигару, то и дело бросая взгляд в сторону окна и ёрзая на стуле. Княгиня тоже обратила внимание на состояние князя. Она успокаивающе положила свою ладонь на его руку, пальцы которой нервно мяли салфетку, лежащую на скатерти.

Потом она извинилась передо мной, и сославшись на необходимость покоя, который доктор Краузе рекомендовал князю по плану лечения болезни, предложила князю пойти отдохнуть. Тот не заставил себя уговаривать, коротко и сухо откланялся и отправился в свои покои, оставив меня наедине с княгиней.

Я был совершенно очарован своей прекрасной собеседницей, а в отсутствии князя почувствовал себя гораздо свободнее от светских условностей и начал откровенно ухаживать за княгиней. Впрочем, ей это было не неприятно. Мы выпили с ней ещё две полные стопки коварного "крамбамбуля". О, конечно тосты были только за близящееся Рождество!

Княгиня отослала троих лакеев, до того обслуживающих нас за столом. Мы с княгиней пересели на кушетку под окном. Она меня уже называла Paul, а я её - мon cher Люси;. И chort знает, чем бы это всё кончилось, если бы вдруг за заиндевевшим оконным стеклом, которое находилось за нашими спинами, вдруг не пронеслось в падении что-то большое и тёмное. Из-за окна раздался глухой звук удара, смягчённый глубокими сугробами у стен замка.

Мы с княгиней разняли руки и бросились к окну. Стекло изнутри был покрыто толстым слоем инея. Я растопил дыханием небольшой кружок на инее и мы прильнули к нему, прижавшись щеками друг к другу. Ничего, кроме расплывчатого огромного красного диска полной Луны в небесах мы не увидели.

Лицо княгини изменило выражение. Минуту назад мы с ней находились весьма в пикантной ситуации, испытывая друг к другу, не скрою, тёплое чувство общности, если не сказать большего. Сейчас же это была сама "Снежная королева" из сказки. Даже мне стало холодно в груди и захотелось складывать из ледышек слово Вечность.

Княгиня сухо попрощалась со мной, перед уходом дёрнув за шнур колокольчика, которым вызывали лакеев. Лакей явился. Княгиня распорядилась проводить меня в мою комнату, бросила короткий взгляд мне в лицо и скрылась за дверью, ведущие к внутренним покоям.

Вернувшись к себе, я разыскал в бауле початую ранее бутылку "Courvoisier" и не чинясь, прихлёбывая коньяк из горлышка, принялся вспоминать странности сегодняшнего вечера. Так ни чего и не догадав, я заснул под наркозом коньячных паров.

Ближе к полудню следующего дня меня разбудил лакей и сообщил, что князь рано утром уехал на охоту, а княгиня убыла на мессу в городок. Для меня же, был заготовлен возок, лошадь и сопровождающие, которые доставят меня в Перемышль, откуда я смогу двигаться далее на почтовых.

Всю долгую дорогу до дома я размышлял о произошедшем, вспоминая все мельчайшие подробности и сопоставляя их друг с другом.
В конце концов я заставил сам себя поверить в то, что произошло с князем Вале;вским и кем он был на самом деле.

Но то - я сам, поверивший своим рассуждениям. Любой другой, не побывавший в такой же передряге, не станет верить страшной сказке.