Одиннадцатая тетрадь

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРАФА НУЛИНА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ

Одиннадцатая тетрадь
­­­­
Б;гство из Скулянъ

По возвращении моему из Варны в Новороссию, посетил я моего лицейского приятеля, коего собственный "острый" язык и воля августейшего начальства поселила в чу;дном городе, прозванным в свете "Южной Пальмирой".

Встречу нашу можно было бы считать случайной, коли случайностям вообще есть место в Подлунном Мире. Столкнулись мы с Алексом на площади, где я остановил нанятый от порта возок, дабы рассмотреть портик коринфского ордера и фронтон Городского театра, архитектурного творения Тома де Томона.

Алекс появился из-за угла здания театра со стороны Ришельевской и буквально налетел на меня, находясь в состоянии "поэтического экстаза". Он шёл, опустив очи долу и бормоча слова в поисках рифмы:
-Там, где море... вечно плещет... На пустынные скалы;... Где луна... Пле;щет... Блещет... Где луна теплее блещет... Теплее? Теплее... В сладкий час ... Скалы... Мглы... В сладкий час вечерней мглы...(*)
Не иначе, сочинял что-то. Хорошо хоть, сочинял мадригал, а не очередную эпиграмму в адрес царствующих особ.

По летнему времени мой друг одет был в светло-голубого цвета сюртук поверх белой рубахи, на шее у него повязан был шёлковый галстух. На кудрях парика Алекса, по обыкновению, покоился щёгольский высокий цилиндр. Одноцветные с сюртуком, свободные по крою панталоны, по "мужицкой моде" напуском лежали поверх серых кожаных туфель на высоком каблуке.

Мы дружески обнялись с ним и он тут же повлёк меня к себе. Остановился он в гостинице "Рено", буквально в паре шагов от места нашей встречи.
Я велел извозчику дожидаться у входа в гостиницу. Мимо ливрейного швейцара, поспешившего открыть перед нами массивную деревянную дверь с зеркальными стёклами, мимо стойки с портье, вручившего моему другу ключ от номера, мы поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж.

Алекс занимал угловой номер, состоящий из гостиной, кабинета и спальни. Из гостиной двустворчатая застеклённая дверь была настежь открыта на довольно большой полукруглый балкон, ограждённый ажурной чугунной балюстрадой, где мы и расположились в плетёных из лозы покойных креслах.

С балкона открывался великолепный вид на море, где слева круто заворачивал к Фонтану высокий обрывистый берег; на пёстрые черепичные крыши домов; на зелёные кроны деревьев между ними и, конечно, на величественный портик нового Городского театра.
Над крышами домов я заметил трепещущие на ветре вымпелы на мачтах парусников, стоящих на якорях в портовой бухте. Где-то среди них покачивался на лёгкой волне и барк "Юлдуз" с грузом вина в бочках и камня в балласте. На "Звезде" я тотчас прибыл из Варны.

Алекс через коридорного сделал заказ в ресторации, обслуживающей казино на первом этаже. В ожидании сливочной ухи, жареного калача, плова с курицей и пирога с абрикосами мы развлекали друг друга рассказами о событиях происшедших с момента нашей предыдущей встречи.
Так мы и сидели развалясь в креслах, греясь в теплых лучах южного солнца, потягивая мадеру из хрустальных узких бокалов на высоких ножках, покуривая, я сигару, а Алекс свою неизменную трубку.

Из рассказа Алекса я с удивлением узнал, что мы в одночасье находились неподалёку друг от друга, разделённые только нешироким течением Прута во время событий у Скулян. Только Алекс наблюдал за сражением с русского берега, стоя в толпе свитских генерала Инзова и понаехавших из Кишинёва праздных зевак-обывателей, охочих до дармовых зрелищ.

В свою очередь, Алекс выспросил меня о нашем с Сильвио участии в делах этеристов, о встречах с князем Ипсиланти и о нашем мнении о нём. Я ответствовал ему, а затем, как мог подробно рассказал о сражении при Скулянах; об участии в нём Кантакузина, Михайлаки, Кантагони и Сафьяноса; о действиях турок; о нашем бегстве из Скулян вместе с людьми Кирджали; о моём пленении янычарами; о загадочной смерти Сильвио.

Помнится, Алекс делал какие-то записки моего рассказа. Впрочем, за подаными кушаньями мы более не предавались воспоминаниям о днях минувших.
Мы с Алексом немного посплетничали о местном бомонде, собиравшемся в салоне пани Соба;ньской. Алекс признался, что влюблён в пани Кароли;ну. Он даже прочёл мне стих, написанный в альбом прекрасной пани.
Впрочем, запомнил из его стиха я лишь одну фразу: -Что в имени тебе моём?

Не люблю я этого чайльд-гарольдства, romanticism ... То ли дело... Как там, у Баркова? Ага... "Худая память, врут, всё будто у седых, А я скажу: она у девок молодых ...". Ну, вы же помните!

Славно проведя время, мы обнялись с Алексом на прощанье, я покинул "Рено". А по разбитой пыльной мостовой, которую лишь начали мостить камнем, я добрался до почтовой станции и навсегда покинул "Южную Пальмиру".
........................
Когда до Форж-лез-О, где я проводил зиму на водах, дошли скверные новости из Санкт-Петербурга, я тотчас собрался в путь, но добрался до Града Петра лишь в конце марта месяца.

На следующий день по приезду я отдал визит вдове Алекса, принеся соответствующие столь трагическому событию соболезнования и выражения скорби о прозошедшем. Вдова была столь любезна, что предложила мне пройти в кабинет Алекса и выбрать на память о нём любую вещицу из личных вещей покойного супруга.
Она проводила меня в кабинет Алекса. Сама она, соблюдая траур, одета была в закрытое чёрное платье, обшитое чёрным кружевом по груди и плечам. Несмотря на все прошедшие сроки на зеркала, которые попались мне на глаза в доме, до сих пор были накинуты полотна чёрной ткани. Это показалось мне несколько странным, но я счёл бестактным задавать подобные вопросы вдове моего друга.

Между тем, краткий в это время года день за окнами квартиры стал меркнуть. Следовавший вслед за нами с подсвечником в руках слуга, войдя в кабинет, запалил одну за другой свечи в двух шандалах и тихо удалился, оставив подсвечник на письменном столе.

Я огляделся - открытые шкафы по трём стенам с полками, уставленными книгами; диван с высокой прямой спинкой у одного из шкафов; конторка, письменный стол с набором для письма: подставка с двумя чернильницами с откидными крышками, сосуд с песком, несколько обгрызенных гусиных перьев в стеклянном высоком стакане, бронзовая печатка, стопка листов чистой бумаги, палочка сургуча, облатки; большое покойное кресло; пара стульев; на стенах несколько олеографий неразличимого в полутьме содержания.

-Здесь он скончался не перенеся мучений, -вдова сделала рукой жест в сторону дивана и поднесла к глазам батистовый платочек.

Не зная что ответить, я стоял, разглядывая предметы на столешнице письменного стола. Во всём доме стояла глубокая тишина. Едва слышно потрескивали горящие фитили свечей, из-за оконных стёкол с набережной донеслось цоканье лошадиных копыт и скрежет колёс пролётки по каменным торцам. Когда умолкли и эти звуки, наступила тишина. Мы стояли в кабинете, застыв в неверном колышашемся свете свечей.

Вдруг скрипнуло дерево, скрип это повторился, потом ещё, ещё и ещё. Как будто кто-то прошёлся мелкими шагами по деревянным квадратным панелям, коими был выложен пол, от дивана к дальнему шкафу. Вдова Алекса вздрогнула, я от неловкости ситуации кашлянул.
Тут-то я и увидел на конторке стопку листов бумаги, исписанных неразборчивым летящим почерком моего друга. Листы были придавлены сверху небольшой бронзовой статуэткой, исполнившей роль пресс-папье. Статуэтка-обезьянка была исполнена в восточном стиле. Задними лапами обезьянка закрывала себе уши, а ладошки рук её были прижаты ко рту и к глазам.

Я сделал несколько шагов к конторке, приподнял статуэтку и взял пачку листов, что лежали под ней.
Подойдя к канделябру, в свете свечей я смог бы разобрать написанное. Но я сразу обратил внимание на рисунки, сделанные рукой Алекса по краям листов. В них я узнал профили Сильвио, князя Ипсиланти, фигуры в широких шальварах и фесках с саблями в руках, скачущих лошадей в клубах пушечных выстрелов. А на одном из листов я нашёл и свой профиль.

Я испросил разрешения у вдовы Алекса забрать с собой эту рукопись, на что получил разрешение. Мы покинули кабинет, причём женщина явно спешила уйти. Уже мы были у дверей, когда за нашими спинами вновь заскрипели половицы.
........
Не сразу, потому как по моему приезду надобно было решить неотложные дела по дому и имению, но дня через два я занялся разборкой рукописи Алекса.
Читая написанные им строки повести, которую ему не суждено было закончить, я вновь пережил восторг и упоение боя, горечь поражения, отчаяние бегства, унижение плена и ужас смерти.

Нет смысла пересказывать подробности сражения при Скулянах, когда во много раз превосходящие силы турок разгромили отряд этеристов, в числе которых были мы с Сильвио. Казалось мужество должно было победить силу. Бойцы Ставракоса отбили атаку турецкой конницы огнём орудий. Атака пехоты была страшной, так как против нас в первых рядах наступали янычары. Восемь долгих часов турецкое войско под командованием Али-паши атаковало редут, устроенный этеристами. Силы были неравны. Такое долгое сопротивление объяснялось не только мужеством защитников редута, но и тем, что турки не применили артиллерию, опасаясь что ядра могут случайно попасть на левый, русский берег Прута, где собралась толпа военных и гражданских наблюдателей.

В битве погибли начальники этеристов: Данглиострос, Карпенисиотис, Софианос, Контогонис. Сильвио был ранен в левую руку навылет. Я наскоро, но крепко перевязал его рану, оторвав рукав собственного камзола. Кровь перестала течь. В суматохе и дыму начавшихся пожаров нам удалось скрыться в холмах на юге от Скулян.

Преследование шло по нашим следам. Кроме меня и Сильвио бежало ещё пятеро греков-этеристов. Лишь наступившая ночь ненадолго приостановила движение янычар вослед за нами. Но и мы вынуждены были устроить привал. Почти все наши получили раны в сражении. Мы упали без сил на землю у входа в тёмный разлом в каменном боку на вершине холма. Я забылся тяжёлым сном, в котором один кошмар сменялся другим.

Разбужен я был внезапно навалившимся на меня янычаром, от которого нестерпимо несло потом. Ещё один уселся мне на ноги не давая встать. Меня скрутили и связали. Я лёжал на боку. В зыбком свете Луны передо мной метались чёрные тени сражающихся. Раздавались хриплые возгласы на греческом и турецком языках, топотали подошвы сапог, звенела сталь ятаганов и сабель. Внезапно звуки схватки перекрыл громкий крик ярости. В лунном свете я увидел залитое потом, искажённое гневом и болью лицо Сильвио. Взмахом сабли он снёс голову янычару. Вслед за слетевшей с головы феской из перерубленной артерии выплеснулась чёрная струя крови, залившая мою грудь. Я увидел как Сильвио бросился к расщелине и скрылся в темноте.

Казалось, что всё было кончено. Янычары, радостно улюлюкая, перереза;ли горло как раненым, так и мёртвым грекам. Меня они пощадили, имея ввиду взять за меня выкуп деньгами.

На моих глазах трое из оставшихся в живых шестерых янычар запалили факелы и скрылись во тьме расщелины.
Остальные трое уселись на землю рядом со мной скрестив ноги, отстегнули с поясов убитых греков манерки и проверили на вкус содержимое. Это оказалось, как я понял по возгласам, крепкое у;зо. Янычары, запрокинув головы принялись пить греческую водку. До меня, сквозь запахи пота и свежей крови донёсся тонкий запах аниса.

Между тем, время шло. Ночь закончилась, уже светало, а из пещеры никто не выходил. Тогда двое янычар, покачиваясь от выпитого, кое-как зажгли факел и скрылись в глубине расщелины.

Оставшийся со мной янычар встал у входа в пещеру и напряжённо к чему-то прислушивался. Вдруг до меня донёсся отдалённый вопль ужаса. Крик раздался из глубины пещеры. Янычар прянул прочь от входа.

-Ит! Бок! Гёт! -прокричал янычар, пинками поднимая меня на ноги.
-Бок, бок! Дышары гит! -орал он, толкая меня вниз со склона холма в сторону дымящихся вдали хат Скулян.
..............
Что произошло в пещере? Этого я не знаю и не узнаю никогда. Сильвио я более не встречал на дорогах своей жизни.
Возможно, нам ещё придётся встретиться на иных дорогах, которые въются среди полей бледных асфоделий на берегах Стикса.