Двенадцатая тетрадь

­­­­­­­­­­­­­ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРАФА НУЛИНА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ

Двенадцатыя тетрадь

Ох, те же Кобыляки! Не иначе, сам Пан Чёрт дёрнул меня не дождавшись подмены лошадей на тамошней почтовой станции, ехать дальше в тарантасе с козаком Чубом.
А может это они вместе постарались, я имею ввиду Чуба и мадемуазель Шанталь. Как она, сразу так и взвилась: -Едем, непременно едем с этим gentil cosaque!
А дружелюбному козаку, того и нужно было - заманить нас к тем пещерам.
Но об этом я вспомнил-догадался гораздо позже, после всех страшных происшествий приключившихся с нами в этом voyage.

Однако, по порядку!
Мадемуазель Шанталь Медвиг навязал мне в путешествие месье барон R. во время приёма, который он устроил в своём особняке на улице Риволи.
Вопреки принятым в обществе правилам на soire мы разговаривали с господином бароном о делах. Мы договаривались о возможности обналичить в банке барона R полученных мною под залог имения "Подлипки" билетов московской "Сохранной казны". После того, как месье барон дал мне благоприятный ответ, мы перешли из алькова и присоединились к обществу, сплетничавшему в зале о новостях beau monde.

Тут-то, между парой бокалов "редерера" и беседой с сэром Джозефом Пакстоном о будущем проекте в Шато-де-Феррье, барон R. и представил мне мадемазель Шанталь, отрекомендовав её как корреспондента "Le Jornale des Dames et des Modes".

Мадемуазель Шанталь Медвиг оказалась милейшей блондинкой в лазоревого цвета шелковом платье с высоким декольте и довольно длинной талией, с короткими рукавами с буфами и накладками на корсаже из атласа в виде цифры V.
Роста она была самого мне приятного, а именно - чуть выше моего плеча. Впрочем казалась она выше за счёт того, что на причёске у неё имелся то;к, украшенный перьями марабу и бриллиантовыми аграфами.
Пока глаза мои привыкали к виду столь приятной молодой особы, а мысли принимали несколько куртуазное направление, месье барон сделал мне предложение, от которого я не мог отказаться, памятуя наш с ним разговор об обналичивании билетов "Сохранной казны". Предложено мне было взять в мой вояж спутницу, а именно мадемуазель Шанталь Медвиг.

В качестве разъяснения столь неожиданной просьбы, господин барон высказал мысль, что в моём обществе молодая и превлекательная особа во время путешествия будет находиться в большей безопасности, нежели передвигаясь одна. Тем паче, что служба дилижансов в нашей стране развита крайне слабо.

Тут господин барон был абсолютно прав. Дилижанское общество открыло, пока, передвижение только по двум маршрутам: Москва - Петербург и Петербург-Рига, а мадемуазель Медвиг приобретала в моём лице бодигарда, от роли которого я не мог отказаться не только из чувства признательности барону R. за оказанную мне услугу, но и по причине того, что Шанталь мне нравилась.
О, нет! Сие было не романтическое чувство, называемое поэтами любовью.

Из одного разговора доктора Краузе с сестрой милосердия Малгожа;той, невольно подслушанного в полузабытьи недомогания в бытность мою в Чарном замке, я понял, что нынешняя медицинская наука склонна признать любовь некоей болезнью. Симптомами коей следует считать навязчивые мысли о другом человеке; резкие перепады настроения; жалость к себе; бессонницу; безумные поступки; еt cetera...
Ах, мой друг Алекс тонко разбирался в этом вопросе! Помните, у него?

Пора, пора мне быть умней!
Но узнаю по всем приметам
Болезнь любви в душе моей:
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
...
Когда я слышу из гостиной
Ваш легкий шаг, иль платья шум,
Иль голос девственный, невинный,
Я вдруг теряю весь свой ум.
Вы улыбнетесь, — мне отрада;
Вы отвернетесь, — мне тоска;
...
Впрочем, повесть моя не о медицинских симптомах и не о взаимоотношениях полов.
Тем более, что у меня было основание предполагать, что мадемуазель Медвиг является курьером между господином бароном R. и некими доверенными лицами при дворе государя императора Николая Павловича. Я подозревал, что бумаги тайной переписки зашиты в корсете, который лежит у неё в дорожной сумке и с которой она не расстаётся ни на минуту.

Итак, я принял предложение господина барона и в компании мадемуазель Медвиг отправился из Парижа в Первопрестольную не по дорогам Царства Польского и Литвы, где было в тот год неспокойно, а приняв несколько южнее.
Путешествие наше было довольно приятным, стояли чудесные солнечные погоды. Мы особо не спешили. Днём ехали созерцая окрестности и ведя необязательные разговоры о том- о сём. Я пересказал Шанталь мои дорожные приключения, случившиеся со мной в вояжах по дорогам трёх империй, опуская при этом наиболее кровавые эпизоды и реминисценции интимного характера.

В ответ Шанталь поведала мне несколько исторических анекдотов, до которых она была большая охотница. Мне особо понравилась "История с сарабандой" и анекдот "Мы все умрём" из эпохи Короля-Солнце.

Обедали мы, устраивая пикники в особо живописном месте, прихватив с собой из трактира корзинку с паштетом, хлебом, зеленью, фруктами, тарелками, вилками, салфетками и непременную бутылку хорошего вина, мозельского или токайского.
Ужинали и ночевали мы в придорожных гостиницах или в комнатах при постоялых дворах. Как-то очень естественно и приятно для меня, к концу первой недели нашего вояжа, мы засыпали и просыпались с сh;ri Шанта;ль в кровати под одной периной.

О, милая Шанталь!
С тобой готов пойти
В любую даль,
Чтоб наслаждение найти,
Ведь нам с тобою по пути!

Нет, нет! Это не болезнь. Так, лёгкое и приятное недомогание. Надеюсь для нас, с Шанталь обоих... Впрочем, что мы знаем об образе жизни и направлении мыслей тайных курьеров высоких особ?

Приключения начались когда мы почти доехали до Полтавы. На почтовой станции смотритель заявил, что в ближайшие сутки он не найдёт подмены лошадей для нас. Якобы, почтова;я дорога размыта после сильных дождей и по ней не проехать, да и лошадей сейчас на станции нет.
Я уже намеревался дать смотрителю взбучку, дабы привести его в чувство соответствования с моим титулом, да в комнату вошла пригожая девица, этакая jolie fille, правда что, одетая в простой летний сарафан и с непокрытой головой. К тому же, оказалось, по обращению её, что станционный смотритель приходится ей родным отцом. Гнев мой мгновенно сменился на милость. Это же совсем другое дело! Если бы не присутствие Шанталь, я бы обязательно сделал симпатию дочке смотрителя. Я согласился дождаться следующего дня, поселившись в отдельной комнате при почтовой станции.
Уложив вещи и заперев дверь, мы с Шанталь отправились в трактир у дороги, дабы подкрепиться и скоротать время. Для прогулки у нас не было времени, ибо начинало смеркаться, да и местность показалась нам малоинтересной.

Трактирная зала была тускло освещена, хозяин явно экономил на свечах. За столами с десяток пейзан в свитках и шальварах распивали вино. У стойки трактирщика на табурете сидел лирник с чёрной повязкой на глазу. Инструмент его издавал заунывные звуки, перекрываемые гнусавым пением одноглазого:

"Бедные птицы
А в клетках сидят
И горькие зёрнушки
Да сладко едят.
Они терем - тюрьму
Всё испытали,
Господа на помощь
Всё призывали:
"Господи наш Боже,
Ты нам помоги,
От той тёмной сети
Нас освободи." (с)

Я бросил к ногам лирника деньгу; и мы прошли в залу;, выбирая стол почище прочих. В самом тёмном углу, уткнув лицо в локоть лежащей на столе руки, сидел какой-то человек. Проходя мимо я невзначай задел ногой ножку стола. Человек тотчас поднял голову, сверкнули в полутьме глаза. Мы прошли мимо и уселись на табуреты.
Тут-то человек тот привстал, вглядываясь в меня и воскликнул хриплым голосом: -Ваше Сиятельство! Нешто, это Вы?

Я нащупал в боковом кармане сюртука рукоятку моего верного "Итан Аллена", в свою очередь вглядываясь в скрытое полутьмой лицо незнакомца.
Лишь когда он выбрался из своего угла и подошёл к нам и к свету свечи поближе, я узнал его. Это был ко;зак Чуб, мой старый знакомец по столь памятному происшествию в Трансильвании, когда меня укусил суккуб. Тогда Чуб спас меня.

-Да, это я! Рад снова встретить тебя, козак Корний! Садись, не чинясь, с нами" -пригласил я Чуба за наш стол. Чуб уселся на табурет, а я кликнул полового и заказал штоф кантабаса и жареную куру для Чуба; для себя рюмку полугару и рыбного студня, а для Шанталь полубутылку магарача, имам баялды, брынзу и фрукты.
Всё это время, пока я заказывал напитки и еду, Шанталь в упор рассматривала Чуба, иногда бросая короткие взгляды на меня.
Сам же я обратил внимание на хмурое выражение лица Чуба, на его бледность и на то, что он старательно прятал глаза под густыми седыми бровями, но не придал особого значения сему обстоятельству.

Я представил Шанталь козаку, как моего личного секретаря. Шанталь мило улыбнулась и прощебетала: -Avec plaisir! Чуб недоумённо покачал головой и пробурчал себе под нос что-то насчёт скаженных баб, век бы которых не видеть.

Мы выпили и закусили, после чего я принялся объяснять Шанталь, кто такой Чуб и при каких обстоятельствах мы с ним попали в переделку в Трансильвании.
Во время моего рассказа Шанталь вскрикивала от ужаса и с восхищением поглядывала на Чуба и пререспрашивала меня выясняя подробности того или иного эпизода. Естественно, я рассказал ей только то, что хотел рассказать, опуская некоторые моменты, которые её не желательно было знать.
Ну, скажите на милость, зачем ей знать, что предшествовало укусу суккуба в мою шею?

Чуб же в три приёма опорожнил штоф кантабаса, перед каждой чаркой, опрокидываемой в рот, истово крестя лоб и приговаривая при том: -Щоб не востаннє було! и принялся грызть куру, разрывая её на части руками.
Чуб обтёр жирные пальцы о грязную тряпицу, извлечённую из кармана жупана. Рыгнул, деликатно прикрыв рот ладонью и поинтересовался, куда пан граф держит путь.
Шанталь дёрнула меня за локоть и попросила, чтобы я переводил для неё наш разговор на franкais.

Я сказал Чубу, что пока движемся мы в сторону Первопрестольной, что на почтовой станции нет лошадей и придётся нам здесь остаться ночевать.
На что Чуб, поразмыслив, предложил отправиться с ним по проезжей дороге на Константинград.
Когда я перевёл его слова для Шанталь, та воскликнула: -Едем, непременно едем с этим gentil cosaque!
Не сидеть же нам в этой глуши неизвестно сколько времени!

Я ответил, что смотритель обещал задержать нас всего на сутки. А ехать по проезжей дороге, где нет почтовой службы, в сторону от короткого маршрута, на ночь глядя, весьма irraisonnablement.
Тогда Шанталь встала из-за стола, взялась пальчиками правой руки за рукав моего сюртука и потянула меня за собой. Она направилась к выходу. Я пошёл за ней, на ходу положив на стойку кабатчика несколько мелких серебряных монет.

Шанталь ждала меня у крыльца. Я приблизился к ней. Она положила ладони рук мне на плечи, прижалась ко мне и глядя мне в глаза снизу-вверх, проговорила:
-Cher Paul! Возможно ты уже догадываешься, что я выполняю некое поручение, о содержании которого не должны знать посторонние. Наш вояж очарователен, но у меня есть срок, к которому я должна быть в Петербурге. Скажу тебе, что ты должен не менее моего быть заинтересованным в этом обстоятельстве, учитывая ваши финансовые договоренности с месье бароном R. Воспользуемся же предложением твоего бывшего бодигарда!

Я не ожидал от Шанталь сказанных ею слов и слушая её, лишь постепенно перестал воспринимать её как mignonne Chantal. Неожиданно её слова прозвучали для меня как приказ.
Я вернулся в трактир, сказал Чубу, что мы едем с ним и велел не мешкая запрягать лошадей.
После чего мы с Шанталь наведались на почтовую станцию, чтобы забрать подорожную и мой саквояж. Как я уже упоминал, со своей сумкой Шанталь не расставалась и всё время не выпускала её из рук.

На станции томилось в ожидании уже с десяток проезжих путников, задержанных в движении точно так же, как и мы, рассказом смотрителя о размытой дождями дороге. Я начал сомневаться в этой причине, так как на всём нашем пути стояло вёдро, да и в округе я не заметил следов недавней стихии, никаких луж.
Когда я потребовал от смотрителя свою подорожную, он заявил, что уже зарегистрировал её, что дорогу вот-вот поправят, день-два и можно будет ехать, заплатив за проезд.
Я настоял на своём требовании, пригрозив смотрителю, что он получит наказание от своего начальства по моей просьбе. А если и дальше будет препираться, то получит выволочку от меня немедля.

Смотритель побледнел и перейдя на шёпот поведал мне, умоляя сохранить в тайне то, что я услышу. Оказалось, что уездная почтовая дорога не размыта дождями, а это жандармским управлением велено перекрыть движение до особого разрешения. Обосновано сие обстоятельство тем, что в уезде нескокойно, ходят всякие нехорошие слухи о происходящем в Будищах. В уезд вызваны жандармы, прибытие которых он ожидает к сегодней ночи.

Мне осталось лишь пожать плечами и опустить поднятую было руку с зажатой в ней тростью. Я бы внял словам смотрителя, ибо жандармов не вызывают по пустякам, но слова Шанталь напомнили мне о собственных проблемах, разрешение которых непосредственно связано с успешной миссией Шанталь в Петербурге.
Я настоял на выдаче проездного свидетельства. Шанталь, всё это время стоявщая рядом со мной, потребовала перевести, что мне шептал смотритель. Я рассказал ей о жандармах. Шанталь прикусила нижнюю губку и задумалась. Потом топнула ножкой и воскликнула: -Allons-y! Dieu est avec nous!

Таратайка, управляемая Чубом, ждала нас у трактира. Мы с Шанталь погрузили в неё поклажу и расселись на скамейках лицом друг к другу. Чуб шёлкнул вожжами по крупу коренной, причмокнул губами, издав громкий звук "Хоп", повозка дёрнулась и набирая ход понесла нас в сгущающийся сумрак ночи.
Только ущербный месяц, да "Чумацкий шлях" в полнеба освещали наш путь. В окру;ге не видно было ни одного огонька, ни одного про;миня, как говорят жители этих мест. Монотонное покачивание возка на рессорах усыпляло меня. Голова Шанталь опустилась низко на грудь. Я понял, что она заснула, впрочем крепко сжимая кулачок правой руки на ручке дорожной сумки. Я "клевал носом", отчаяно стараясь не погрузиться в объятья Морфея. Но тут ко;зак Чу;б затянул песню на унылый мотив. Я невольно прислушался к словам.

"Уж ты слышишь ли, мое милое дитятко,
Моя белая лебедушка?
Уж ты видишь ли из могилушки
Свою матушку родную?
Дождалась ты меня, горегорькую,
Собралась я к тебе в гости скорешенько,
Не на конях я к тебе приехала, -
Прибежала на своих резвых ноженьках,
Мои скорые ноженьки не тянутся,
Белы рученьки не вздымаются,
Очи ясные не глядят на белый свет!..
И мне нету ласкового словечушка,
И мне нету теплого заветерья!
Не ясен день без красного солнышка,
Не весело жить без милой доченьки!.." (c)

Тут я не выдержал и спросил у Чуба что за чудную песню он поёт и не знает ли он что-то повеселее?
Чуб замолк, лишь слышались глухие звуки ударов лошадиных копыт о землю.
Мы ехали, а Чуб молчал. Потом из пустоты и темноты до слуха донеслось отрывистое уханье неясыти и Чуб, как бы через силу, нехотя ответил мне: -Что Вы барин знаете о жизни моей? Как же больно...

Он замолчал. Потом, встрепенулся, огрел коренника и пристяжну;ю кнутом и крикнул: -Але, мертві! Швидше, швидше шалені!! Лошади тотчас прянули, повозка понеслась и вынесла нас на гребень холма.
От крика Чуба и рывка лошадей, Шанталь чуть не выпала из таратайки. Я успел в последний миг ухватить её руками за предплечья и прижать крепко к себе.
Дорога полого спускалась с холма на равнину, где чернели соломенные крыши хат хутора, да вздымались к звёздному небу жерди двух - трёх колодцев-жаравцов. Ни огонька в оконцах. Хутор как заколдованный темнотой и тишиной лежал перед нашими взорами.

Чуб повёл повозку вниз с холма к крайней хате. Натянув вожжи на себя и выкрикнув традиционное, раскатистое "кучерское Тпр-р-ру" остановил таратайку у ограды. Привязав вожжи к деревянному столбу калитки, он провёл нас в хату и запалил пло;шку на столе у низенького оконца с волнистым мутноватым стеклом.
Пахло в хате соломой, сухой пылью, мышами и полынью, пучки которой висели на деревянных шпильках, вделанных в стены ма;занки.
-Где ж твоя хозяйка, козак Корний Чуб? - спросил я его, останаваливаясь посередине избы и оглядываясь по сторонам с виду как бы и вовсе нежилой хаты.
Чуб не ответил мне, а лишь понурив голову, махнул рукой и оборотившись ко мне спиной молча вышел из хаты распрячь лошадей. Показалось мне, что в неверном колеблющемся свете пло;шки, блеснули на глазах его слёзы.

-Что-то здесь не то, -обратился я к Шанталь. Но та предпочла молча усесться на низкую лавку под окном. Она пристроила подле себя дорожную сумку, повернулась к окошку и попыталась что-нибудь разглядеть за ней. Я же поставил саквояж на табурет, достал из кармана сюртука пеппербокс Аллена. Тяжесть и холод пистолета несколько успокоили меня. Но ощущение того, что мы попали в какую-то ка;верзу не покидало.

Внезапно Шанта;ль громко вскрикнула и отпрянула от окна, уронив сумку на пол. Тотчас дверь распахнулась настежь и хату заполнили с виду люди в свитках и шароварах. Однако, вряд и можно отнести этих созданий к людям. Были он мертвенно бледны, тусклые, без искры жизни глаза смотрели на нас с Шанталь с каким-то ждущим, дурным интересом.
Меня схватили холодные липкие ладони этих созданий, прижав руки мои к туловищу. Пистолет я выронил. Я слышал стук его падения на пол сквозь шум дыхания нападавших. Дыхание было смрадным. Меня замутило от отвращения.

Между тем Шанталь скрутили руки за спину и повели прочь из хаты. У двери ей уступил дорогу козак Чуб, да так и застыл у косяка. Когда меня вели мимо, я бросил ему в лицо со гневом: -Что же ты, друже Чуб вершишь? На что Чуб понурил голову и отвернулся.
Нас отвели к сенному сараю за хатой и по приставной лестнице втащили на подловку, где бросили на щелястые доски, связав нам верёвками руки и ноги.
Наши насильники невнятно переговаривались промеж собой хриплыми голосами на местном диалекте, который понимал я через два слова. Их старшой, тот что распоряжался, уже стоя внизу, когда лестницу уже убрали, проговорил что-то вроде: -Вранці. Я крутил это слово в голове и так и этак. То ли "рано", то ли ... Что? А пока мы лежали спина к спине с Шанта;ль и молчали.

Я не знал, что с нами сотворят эти создания. Судя по-всему, они были не совсем людьми и имели к нам какой-то корыстный интерес. И как вместе с ними оказался ко;зак Чуб, давешний мой спутник и спаситель?
Я забылся тяжёлым сном, в котором я ходил по тёмным и душным подземным коридорам в поисках выхода, солнечного света и глотка свежего воздуха. Мохнатые тени шевелились по углам. И опять противно-тянуще заныла шея. Там, где меня укусил суккуб.
Пробудился я от рывков верёвки. Кто-то их резал ножом.
--Тише, барин! То, я - Корний Чуб. -Петух пропел, сейчас им не до вас. У них там свои забавы, под землёй. А я вас выведу, Пан Господь нам в помощь!

Чуб освободил руки и ноги Шанталь. Они так онемели у бедной женщины, что мне пришлось нести её на руках.
Когда проходили мимо хаты, Шанталь нашла в себе силы освободиться от моих объятий и войти в хату. Я пошёл за ней.
Среди разора, царящего в хате, она разыскала свою дорожную сумку. Сумка была изодрана в клочья. Подле неё валялись обломки корсета, среди которых Шанталь отыскала затёртый и истоптанный сапогами запечатаный печатями конверт, затёртый. Она бережно засунула конверт за корсаж платья, мы вышли из избы.
Добравшись до опушки леска мы повалились на траву. Шанталь надо было отдохнуть, да и я, признаться, шёл с трудом переставляя ноги. Рядом со мной шумно дышал Чуб.

Потом он начал говорить. Я сначала не понял о чём, потому как говорил он монотонно с обречённой интонацией, как бы покорясь судьбе. Со слов его я понял, что жену его Ганну и дочь Олэсю взяли в заручники, то есть заложниками, упирі. Появились они на хуторе в ночь на Живин день. Хуторяне, по занятости своей ежедневной работой спохватились слишком поздно. Упыри угнездились в подземных ходах и печёрах, что тянулись в сторону Будищ. Ночами они пробирались на хутор и постепенно все жители его сами стали упырями. Чу;бу же приходилось заманивать проезжих по почтово;й дороге на хутор, в надежде, что упыри не тронут Ганну и Олэсю. Но кажется ему, что нет уж в живых доченьки его и жены, тоже. Ой, лихо...

Надо было спешить и мы углубились в темноту под деревьями. Саженях в ста от опушки раздались мерные крики зозули, хрустнула ветка в стороне и на нас навалились со всех сторон. Знать, упыри не дремали. Нас обвязали одной верёвкой и пиная со всех сторон ногами потащили обратно на хутор.
И лишь Пан Чёрт знает, почему нам дали бежать. Может, на Чу;ба пало подозрение? Нас опять затащили в ту же хату, запалили пару факелов для света. Нам связали руки за спиной, а Чуба сразу опрокинули на спину на стол и набросились на него. Из-за их спин видны были только сапоги Чуба, которые скребли доски столешницы. Потом они замерли. Упыри сбросили тело на пол. Прищёлкивая языками и чмокая окровавленными губами они потянулись к Шанта;ль. Та завизжала от ужаса и стала отбиваться ногами. Я бросился ей на помощь. Руки мои были связаны за спиной, а потому я нагнулся и с разгона ударил головой одного из упырей. Тот повалился на пол, но и меня сбили с ног и стали топтать сапогами.

Между тем, Шанталь повалили на стол, задрали подол её платья... Упыри набросились на Шанталь, которая уже не визжала, а хрипела. А рванулся, но очередной удар сапога пришёлся в живот, а следующий попал по уху. Я снова упал, мечтая об одном - умереть раньше, чем выпьют мою кровь.
В тот самый момент дверь с треском распахнулась и в хату ворвались жандармские чины в этих своих шапках с красным верхом и белым пером над кокардой. Орудуя саблями в ножнах они отогнали упырей от Шанталь, повалили на пол и связали им руки. Под эту оказию попал и я, так как уже валялся на полу.

Всех связанных вытащили во двор. Он был ярко освещён. Кто-то запалил стог сена. Нас уложили в ряд на землю, спиной вниз. От побоев у меня начал заплывать один глаз, но другим я смог разглядеть, как сквозь цепочку жандармских чинов прошли двое в высоких клобуках и чёрных балахонах до пят. На груди каждого из них был вышит огромный белый крест. А когда один из них обернулся что-то сказать жандармскому чину, то я увидел точно такой же крест на его спине.

В руках чернецы; что-то держали. Они приблизились к лежащим на земле. Двое жандармов подскочили и навалились на лежащего, один на ноги, другой на плечи. Черне;ц подошёл, нагнулся и приставил к груди упыря деревянный кол с поперечиной. Он размахнулся другой рукой и деревянный молоток опустился вниз. Раздался звук удара по дереву, хруст ломаемых костей и разрываемых тканей. Упырь страшно взвыл выгибаясь дугой и опал на траву оскалившись. Сменяя друг друга чернецы вбивали осиновые колья в сердца упырей, навсегда отправляя их в ад, где их уже ждали.

Когда подошла моя очередь, я мог только шептать слова: -И ныне, Господи, возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить.
Уже навалились мне на ноги и плечи, уже чернец прижал окроваленное острие; к груди моей и занёс молот надо мной... Как вдруг раздался голос Шанталь и меня отпустили. Не знаю, как они поняли её французскую речь или то молитва спасла меня, но я остался жив.

Собственно, вот и всё. В заключение могу сказать, что Шанталь благополучно добралась в оговоренный срок до Петербурга и успешно выполнила свою миссию, а я получил деньги по закладной за "Подлипки".