Слово о власти неразумной

Слово о власти неразумной

Взгляните на долю нашу земную, что над хребтами людскими возвышена. Власть та — дитя несмышлёное: в люльке времён барахтается, ножками сучит. В огороде бесёнком рассаду топчет да заборы ломает, а потом, глядишь, улыбнётся нежданно — будто луч светлый сквозь тучу серую прорезался. В груди от того тесно: кулаки сжимаются от ярости, слеза жалостливая по щеке катится. Зыркнешь на неё очами грозными, бровь насупишь — ишь, чего удумала, егоза! Рука тянется к вожжам, чтоб порядок знала да в омут головой не лезла. А как притихнет она, к народу-матери прильнёт, головушку повинную склонит — и всё! Душа отмякнет, прижмёшь её, простишь и кривду, и обиды лютые.

Но горе басурману заморскому, пришлому человеку, вздумавшему на дитя наше голос возвысить! Берегись тогда! Мы, не помня себя, в драку лезем, рубаху в клочья рвём: «Не тронь, пёс смердящий! Какое ни есть, а наше, родное! Сами выпорем, сами и пожалеем!» Ишь, выискался учитель! Своих детей поучай, а в наш монастырь со своим уставом не суйся. Пусть она у нас косая, кривая, умом обиженная — плоть от плоти нашей. Мы её в навозе вываляем, в шелка нарядим, но под чужую дудку плясать не дадим. Ибо своя беда лучше чужого благополучия, за коим рабство скрывается.

Только не всегда мир в доме нашем. Случается, принесут власть новую, в подоле нагулянную, невесть от кого зачатую. Малая, прыткая, она на старшую цепным псом кидается, за горло рвёт, из избы выживает. Стоишь ты, старый, посреди двора, и ум за разум заходит: за кого вступаться? За кровиночку ли малую, что в колыбели ещё сопли пускает в надежде, что она старость твою согреет да куском хлеба не обнесёт? Или за прежнюю, вздорную да привычную, с коей пуд соли съеден и все ямы хожены? Мечешься меж двух огней и не знаешь, где правда, а где морок.

А порой иная беда нагрянет: встанет власть на путь порока, закружится в вихре бесстыдном. Начнёт всё из избы тянуть, последнее из сундуков выгребать, пока стены голыми не оставит. Глядишь — и пенсию, на чёрный день отложенную, отберёт, и копейку последнюю из кулака вырвет. Стоишь в пустом дому, ветром продуваемый: конец пришёл! Ан нет, глядь — одумается вдруг, за голову схватится, зарыдает горько над содеянным. И снова ты, дурак добрый, её, блудную, прощаешь, в углу обогреть пытаешься — своя она, хоть и вороватая.

Иной раз плюнуть хочется да рукой махнуть. Иди, мол, куды глаза глядят, выросла уже, делай что хошь! Да только нутро не камень. Жалко её, горемычную, дуру стоеросовую. Погибнет ведь без нас, заплутает в лесах дремучих, в болотах из бумаг пустых да отписок гнилых утопнет. Пропадёт сиротой на лютом морозе, ежели мужик её за руку не придержит. Так и векуем: в вечном споре, в одной связке железной. Ругаем на чём свет стоит и бережём пуще глаза. Мы ей — колыбель, судьи праведные и единственная подпора в этом подлунном мире.