8. Встреча князя Мышкина с Евгением Павловичем

Прошло две недели с той роковой встречи Аглаи Ивановны с Настасьей Филипповной. Это были недели невероятных сплетен чужих и негодований своих. Настасья Филипповна положила поскорее повенчаться с князем Львом Николаевичем. И князь, доверив все хлопоты близким и знакомым ему лицам, кроме весьма частого пребывания с Настасьей Филипповной, каждый Божий день пытался разрешить одну острейшую боль своей души. Он чувствовал непростительную свою вину перед Аглаей Ивановной за то, что всё так вышло, и остро нуждался в объяснении перед ней, но его не допускали. Каждый день, вплоть до отъезда Епанчиных в имение в Колмино, он слышал только отказ в свидании с Аглаей. Что же творилось в душе князя Мышкина?
«Совершенно известно, что в продолжение этих двух недель князь целые дни и вечера проводил вместе с Настасьей Филипповной; что она брала его с собой на прогулки, на музыку; что он разъезжал с нею каждый день в коляске; что он начинал беспокоиться о ней, если только час не видел ее (стало быть, по всем признакам, любил ее искренно); что слушал ее с тихою и кроткою улыбкой, о чем бы она ему ни говорила, по целым часам, и сам ничего почти не говоря. Но мы знаем также, что он в эти же дни, несколько раз и даже много раз, вдруг отправлялся к Епанчиным, не скрывая этого от Настасьи Филипповны, отчего та приходила чуть не в отчаяние… Вообще он был в эти дни в большом беспокойстве и в необыкновенном смущении, неопределенном и мучительном. Ипполит утверждал прямо, что находит его не в своем уме; но этого еще никак нельзя было сказать утвердительно».


ВСТРЕЧА КНЯЗЯ МЫШКИНА С ЕВГЕНИЕМ ПАВЛОВИЧЕМ

Прежде заметим, что Евгений Павлович был другом семейства Епанчиных, и даже прежде желал сочетаться браком с Аглаей Ивановной (правда, получил от нее отказ). Тут мы узнаем, что Евгений Павлович «не побоялся скомпрометировать себя, посетив князя, несмотря на то, что опять стал бывать у Епанчиных каждый день и был принят даже с видимым усилением радушия. Он пришел к князю ровно на другой день после выезда всех Епанчиных из Павловска. Входя, он уже знал обо всех распространившихся в публике слухах, даже, может, и сам им отчасти способствовал. Князь ему ужасно обрадовался и тотчас же заговорил об Епанчиных; такое простодушное и прямое начало совершенно развязало и Евгения Павловича, так что и он без обиняков приступил прямо к делу».

«Князь еще и не знал, что Епанчины выехали; он был поражен, побледнел; но чрез минуту покачал головой, в смущении и в раздумье, и сознался, что «так и должно было быть»; затем быстро осведомился, «куда же выехали?».
Евгений Павлович между тем «пристально его наблюдал, и всё это, то есть быстрота вопросов, простодушие их, смущение и в то же время какая-то странная откровенность, беспокойство и возбуждение, — всё это немало удивило его. Он, впрочем, любезно и подробно сообщил обо всем князю: тот многого еще не знал, и это был первый вестник из дома. Он подтвердил, что Аглая действительно была больна и трое суток почти напролет не спала все ночи, в жару; что теперь ей легче и она вне всякой опасности, но в положении нервном, истерическом… «Хорошо еще, что в доме полнейший мир! О прошедшем стараются не намекать даже и промежду себя, не только при Аглае. Родители уже переговорили между собой о путешествии за границу, осенью, тотчас после свадьбы Аделаиды; Аглая молча приняла первые заговаривания об этом».

В свою очередь князь признался, что хотел бы видеть Аглаю. «Ах, милый князь, — воскликнул вдруг Евгений Павлович с одушевлением и с грустью, — как могли вы тогда допустить… всё, что произошло? Конечно, конечно, всё это было для вас так неожиданно… Я согласен, что вы должны были потеряться и… не могли же вы остановить безумную девушку, это было не в ваших силах! Но ведь должны же вы были понять, до какой степени серьезно и сильно эта девушка… к вам относилась. Она не захотела делиться с другой, и вы… и вы могли покинуть и разбить такое сокровище!» — «Да, да, вы правы; да, я виноват, — заговорил опять князь в ужасной тоске, — и знаете: ведь она одна, одна только Аглая смотрела так на Настасью Филипповну… Остальные никто ведь так не смотрели».

Евгений Павлович желал показать всё происшедшее с князем, да и его самого, как в зеркале. «С самого начала, — провозгласил он, — началось у вас (с Настасьей Филипповной) ложью; что ложью началось, то ложью и должно было кончиться; это закон природы. Я не согласен, и даже в негодовании, когда вас, — ну там кто-нибудь, — называют идиотом; вы слишком умны для такого названия; но вы и настолько странны, чтобы не быть, как все люди, согласитесь сами. Я решил, что фундамент всего происшедшего составился, во-первых, из вашей, так сказать, врожденной неопытности, потом из необычайного вашего простодушия, далее из феноменального отсутствия чувства меры — и, наконец, из огромной, наплывной массы головных убеждений, которые вы, со всею необычайною честностью вашею, принимаете до сих пор за убеждения истинные, природные и непосредственные!» Далее Евгений Павлович нагородил столько всего, что князю, который в тот момент просто не способен был к самокритике, пришлось просто почти согласиться с ним. И, в конце концов, добавил «главное»: «Ясное дело, что вы, так сказать в упоении восторга, набросились на возможность заявить публично великодушную мысль, что вы, родовой князь и чистый человек, не считаете бесчестною женщину, опозоренную не по ее вине, а по вине отвратительного великосветского развратника. О, Господи, да ведь это понятно! Но не в этом дело, милый князь, а в том, была ли тут правда, была ли истина в вашем чувстве, была ли натура или один только головной восторг? Как вы думаете: во храме прощена была женщина, такая же женщина, но ведь не сказано же ей было, что она хорошо делает, достойна всяких почестей и уважения? Разве не подсказал вам самим здравый смысл, чрез три месяца, в чем было дело? Да пусть она теперь невинна, — я настаивать не буду, потому что не хочу, — но разве все ее приключения могут оправдать такую невыносимую, бесовскую гордость ее, такой наглый, такой алчный ее эгоизм? Простите, князь, я увлекаюсь, но…»

«Да, всё это может быть; может быть, вы и правы… — забормотал опять князь, — она действительно очень раздражена, и вы правы, конечно, но…» — «Сострадания достойна? Это хотите вы сказать, добрый мой князь? Но ради сострадания и ради ее удовольствия разве можно было опозорить другую, высокую и чистую девушку, унизить ее в тех надменных, в тех ненавистных глазах? Да до чего же после того будет доходить сострадание? Ведь это невероятное преувеличение! Да разве можно, любя девушку, так унизить ее пред ее же соперницей, бросить ее для другой, в глазах той же другой, после того как уже сами сделали ей честное предложение… а ведь вы сделали ей предложение, вы высказали ей это при родителях и при сестрах! После этого честный ли вы человек, князь, позвольте вас спросить? И… и разве вы не обманули божественную девушку, уверив, что любили ее?» — «Да, да, вы правы, ах, я чувствую, что я виноват! — проговорил князь в невыразимой тоске».

«Да разве этого довольно? — вскричал Евгений Павлович в негодовании, — разве достаточно только вскричать: «Ах, я виноват!». Виноваты, а сами упорствуете! И где у вас сердце было тогда, ваше «христианское»-то сердце! Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту: что она, меньше ли страдала, чем та, чем ваша другая, разлучница? Как же вы видели и допустили? Как?» — «Да… ведь я и не допускал… — пробормотал несчастный князь. Я, ей-богу, ничего не допускал. Я до сих пор не понимаю, как всё это сделалось… я — я побежал тогда за Аглаей Ивановной, а Настасья Филипповна упала в обморок; а потом меня всё не пускают до сих пор к Аглае Ивановне». — «Всё равно! Вы должны были бежать за Аглаей, хотя бы другая и в обмороке лежала!» — «Да… да, я должен был… она ведь умерла бы! Она бы убила себя, вы ее не знаете, и… всё равно, я бы всё рассказал потом Аглае Ивановне и… Видите, Евгений Павлович, я вижу, что вы, кажется, всего не знаете. Скажите, зачем меня не пускают к Аглае Ивановне? Я бы ей всё объяснил. Видите: обе они говорили тогда не про то, совсем не про то, потому так у них и вышло… Я никак не могу вам этого объяснить; но я, может быть, и объяснил бы Аглае… Ах, Боже мой, Боже мой! Вы говорите про ее лицо в ту минуту, как она тогда выбежала… о, Боже мой, я помню!..» Тотчас князь уже порывался ехать к Аглае, чтобы объяснить ей всё.

Затем разговор зашел о женитьбе князя. «Это, это всё равно, что я женюсь, это ничего!» — «Как всё равно и ничего? Вы женитесь на любимой женщине, чтобы составить ее счастие, а Аглая Ивановна это видит и знает, так как же всё равно?» — «Счастье? О нет! Я так только просто женюсь; она хочет; да и что в том, что я женюсь: я… Ну, да это всё равно! Только она непременно умерла бы. Я вижу теперь, что этот брак с Рогожиным был сумасшествие! Я теперь всё понял, чего прежде не понимал, и видите: когда они обе стояли тогда одна против другой, то я тогда лица Настасьи Филипповны не мог вынести… Вы не знаете, Евгений Павлович, я этого никому не говорил, никогда, даже Аглае, но я не могу лица Настасьи Филипповны выносить… Вы давеча правду говорили про этот тогдашний вечер у Настасьи Филипповны; но тут было еще одно, что вы пропустили, потому что не знаете: я смотрел на ее лицо! Я еще утром, на портрете, не мог его вынести… я… я боюсь ее лица! — прибавил он с чрезвычайным страхом». Он снова стал говорить о ее сумасшествии. «Что же вы над собой делаете? — в испуге вскричал Евгений Павлович. — Стало быть, вы женитесь с какого-то страху? Тут понять ничего нельзя… Даже и не любя, может быть?» — «О, нет, я люблю ее всей душой! Ведь это… дитя; теперь она дитя, совсем дитя! О, вы ничего не знаете!» — «И в то же время уверяли в своей любви Аглаю Ивановну?» — «О, да, да!» — «Как же? Стало быть, обеих хотите любить?» — «О, да, да!» — «Помилуйте князь, что вы говорите, опомнитесь!» — «Я без Аглаи… я непременно должен ее видеть! Я… я скоро умру во сне; я думал, что я нынешнюю ночь умру во сне. О, если б Аглая знала, знала бы всё… то есть непременно всё… Аглая Ивановна поймет! О, я всегда верил, что она поймет». — «Нет, князь, не поймет! Аглая Ивановна любила как женщина, как человек, а не как… отвлеченный дух. Знаете ли что, бедный мой князь: вернее всего, что вы ни ту, ни другую никогда не любили!» — «Я не знаю… может быть, может быть; вы во многом правы, Евгений Павлович. Вы чрезвычайно умны, Евгений Павлович; ах, у меня голова начинает опять болеть, пойдемте к ней! Ради Бога, ради Бога!» И он порывался снова ехать, но Евгений Павлович сказал, что это невозможно и отказался передавать ей какое-либо письмо.

«Они расстались. Евгений Павлович ушел с убеждениями странными: и, по его мнению, выходило, что князь несколько не в своем уме. И что такое значит это лицо, которого он боится и которое так любит! И в то же время ведь он действительно, может быть, умрет без Аглаи, так что, может быть, Аглая никогда и не узнает, что он ее до такой степени любит! Ха-ха! И как это любить двух? Двумя разными любовями какими-нибудь? Это интересно… бедный идиот! И что с ним будет теперь?..»


Действительно, что это могла быть за любовь? Всё это в полной мере напоминает душевную привязанность, когда твое сердце привлечено к другому человеку и цепляется за него. И если князь образа Настасьи Филипповны всё-таки боялся, а Аглая, не смотря на все ее мучительные выходки в отношение князя, оставалась ему мила, то в чем же разгадка его любви к этим двум женщинам?
Все его отношения с Аглаей так часто выражались в одних только объяснениях и чувствах приятия. Аглая же еще не созрела к ответной любви в отношении князя, и этот в итоге неожиданный удар разрыва ей еще можно было перенести. Любовь же к Настасье Филипповне заключалась у него в спасении от смерти. Он готов был быть рядом, всё принимать и всё разделять с этой женщиной (особенно теперь, в ее расстроенном состоянии), даже если и боялся ее припадочных истерик. Но, если вглядеться повнимательнее, не меньше ли истерик и унижений он перенес от Аглаи?
В князе пока еще не было необходимой главенствующей мужественной твердости, а всё больше только чувствительность, убеждения и мысли, да некоторая порывистость. Мягкость и уступчивость отнимали теперь у него решимость что-то решать самому, он отдавался влиянию на него Настасьи Филипповны, как прежде отдавался влиянию Аглаи. Да и к тому же, теперь он просто еще и страдал от чувства сознания своей вины. Эти женщины играли им много. Но всё же у Настасьи Филипповны любовь к князю казалась даже более зрелою, чем у Аглаи, может быть потому не только страх, но всё-таки внутренняя сила Настасьи Филипповны подчинила князя ее воле.
Правда в итоге ни одна из них не выбрала его совершенно в спутники жизни, ни одна из них не готова была принять его окончательно в свою жизнь.