Помни обо мне. Гл. 8

    Глава 8. Возвращение

    Музыка: Thomas Bergersen - In Paradisum (Sun)

    Едва только кончики пальцев Элизабет коснулись груди Стива, как помещение заброшенной капеллы взорвалось неистовым, ослепительным снопом золотого света.
    Тысячи огненно-желтых лепестков роз, устилавших пол, взмыли в воздух, закружились в стремительном, ласковом вихре, увлекая мальчика вверх, прочь от холодной мраморной гробницы. Стив почувствовал, как колоссальная, невероятно теплая и любящая сила буквально выталкивает его из этого красивого, исполненного покоя, но все же чужого мира. Легкость исчезала, уступая место ощущению тяжести собственного тела, плоти и крови. Пространство вокруг стремительно сжималось, сворачиваясь в одну-единственную пульсирующую точку.
   Вспышка!
   И мгновенная, дикая, ни с чем несравнимая боль пронзила затылок.
   Стив резко, с судорожным всхлипом открыл глаза и жадно ухватил ртом воздух, полный пыли, плесени и ночной сырости. Он лежал на боку на каменном полу полуразрушенной капеллы, уткнувшись щекой в холодный, шершавый мрамор. Вплотную к нему валялись обломки трухлявого деревянного стула. Голова немилосердно раскалывалась, во рту был металлический привкус, а по шее, затекая за воротник, медленно струилась теплая, густая, настоящая и липкая кровь.
   Но он… он дышал! Сердце в груди отбивало чечетку, а поднятые перед глазами руки были самыми обычными — испачканными в пыли, живыми и теплыми, без малейшего следа золотого или голубого свечения.
   Снаружи, за заросшими плющом стенами, донеслись торопливые шаги, громкие крики людей и звонкий лай поисковых собак. Яркие лучи мощных фонарей полоснули по пыльным пыльным окнам капеллы. — Здесь окно разбито с тыла! Эй, сюда, скорее! — раздался с улицы зычный голос спасателя.
  Старая деревянная дверь капеллы с треском и гулом поддалась. В образовавшийся проем, тяжело дыша, ворвался папа Пол, а следом за ним — рыдающая мама. — Стиви!!! — Джина в одно мгновение преодолела расстояние и рухнула на колени перед сыном, прижимая его к себе с судорожной, почти безумной силой.
   На этот раз её руки не прошли сквозь него. Стив ощутил каждую клеточку её тела: её родное, спасительное тепло, знакомый запах лаванды и мыла, и обжигающие, частые слезы, стекавшие с её подбородка прямо ему на щеку. — Мама... мамочка... я здесь. Я живой, — захлебываясь собственными слезами, шептал мальчик, из последних сил цепляясь пальцами за её пальто. — Я вернулся... Мама, я вернулся!
   Папа Пол опустился рядом, бережно подхватил сына на руки и прижал к своей широкой груди. Его руки заметно дрожали, а по щекам бежали невольные слезы. Подбежавшие спасатели быстро осмотрели рану на затылке мальчика и наложили тугую повязку.
  Когда Пола с сыном на руках выносили из полутьмы капеллы на свежий ночной воздух, Стив на секунду обернулся и посмотрел на мраморную гробницу. Тяжелая плита была абсолютно плотно закрыта, будто её никогда и не сдвигали с места. Но прямо перед щелью, на темном полу, лежал один-единственный, совершенно свежий, бархатистый, источающий густой медный аромат лепесток желтой розы. Воспользовавшись тем, что взрослые отвлечены, Стив незаметно протянул руку, подхватил его и спрятал в самый глухой карман куртки.
  Когда автомобиль спасателей привез их к дому, у ворот уже стоял знакомый с детства, покрытый пылью старенький седан доктора Хеннета. Бабушка Эмма, не обращая внимания на осенний холод, выбежала на крыльцо в одном домашнем платье. Её лицо светилось невероятным, почти молитвенным счастьем.
  — Проснулся! — закричала она на весь двор, утирая бегущие слезы краем фартука. — Чарльз пришел в себя! Доктор Хеннет говорит, это настоящие чудо, которое наука не может объяснить! Пульс выровнялся, он открыл глаза, посмотрел на меня и позвал по имени!
  Стив, несмотря на дикую боль в затылке и головокружение, улыбнулся. Он тихо попросил отца: — Папа, опусти меня... Пожалуйста, я должен зайти к нему.
  Покачиваясь от слабости и держась за стену, Стив переступил порог комнаты дяди. Там царил тихий, благоговейный полумрак. На столе горела небольшая лампа. Чарльз Гарфилд сидел на постели, опираясь спиной на подушки. Он был все еще очень бледным, но его взгляд был абсолютно чистым, глубоким и осознанным. На тумбочке возле кровати стояла та самая рамка с пожелтевшей фотографией.
  Доктор Хеннет, мама и папа молча замерли в дверном проеме, не смея нарушить этот тихий миг.
  Стив медленно подошел к кровати. Он опустил руку в карман, вытащил аккуратно сохраненный, нежно пахнущий лепесток желтой розы и бережно положил его прямо на стекло рамки — ровно на то место, где на фотографии не хватало угла с лицом военного.
  — Дядя Чарльз, — тихо, но очень отчетливо произнес Стив, глядя прямо в глаза родственнику. — Элизабет и Люси просили передать, что они очень любят тебя. И они не исчезнут. Они будут жить... потому что мы все теперь помним о них.
  Дядя Чарльз замер. Его взгляд перевели с лепестка розы на лицо мальчика. В темных, еще недавно угасавших зрачках Гарфилда-младшего вдруг снова вспыхнули и заиграли те самые две живые, теплые, неистребимые искорки. Скупенная мужская слеза медленно покатилась по его впалой щеке, затерявшись в бороде.
   И впервые за долгие, тяжелые месяцы забытья Чарльз сделал глубокий, облегченный, исполненный жизни вдох. Его «легкое дыхание» больше не рассеивалось в холодном весеннем ветре — оно вернуло его из небытия к тем, кто его любил и ждал.