о. Яков и ковид

    Недомогание о. Яков почувствовал во время всенощной, но не придал ему значения, списав всё на усталость и переутомление, обычные для периода Великого поста. Он продолжал служить, и слова молитв, привычные, как дыхание, слетали с уст, но смысл их будто растворялся где-то в густом полумраке храма, не доходя до сердца. К концу службы туман окутал сознание, а боль в висках сделалась такой острой, что даже свет лампады резал глаза.

     С трудом завершив службу, он мысленно поблагодарил Господа за то, что на этот раз никто из обычно общительных прихожан не подошёл к нему с расспросами. о. Яков сел за руль своей старенькой «Нивы». Впереди лежали 53 километра по разбитой мартовской дороге: колдобины, лужи, в которых отражалось серое небо, будто само пространство не хотело его отпускать из села.

    Всю дорогу он твердил про себя Иисусову молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Слова, простые и древние, помогали держаться, не дать боли и слабости взять верх. А вместе с молитвой в голове крутились другие мысли — неудобные, колючие. Он вспомнил, как ещё недавно с лёгкой усмешкой слушал разговоры о ковиде, как примкнул к тем, кто видел в тревоге вокруг лишь суету и чьи то расчёты. И теперь эта чужая, далёкая «зараза» вдруг стучалась в его собственный лоб, сжимала виски, туманила взгляд. «Не за гордыню ли это?» — мелькнуло в сознании, и от этой мысли стало не столько страшно, сколько стыдно.

    До дома он добрался уже в сумерках.
    — Матушка и дети, ко мне пока не подходите, — с порога тихо, но твёрдо сказал о. Яков. — Похоже, я эту новую хворь подцепил.

    На лицах жены и дочек недоумение сменилось испугом, но он не стал его разглядывать: сил не было. Вместо объяснений он потянулся к телефону, чтобы позвонить о. Николаю, своему старшему собрату и наставнику.

    — Благослови, отче, — начал он, и голос, к собственному стыду, прозвучал совсем по-детски, ломко и неуверенно. После коротких приветствий он выговорил главное: — Похоже, эта болезнь и вправду есть… У меня почти все признаки: температура под тридцать девять, голова раскалывается, запахи не чувствую. Вразуми, как поступить лучше.

    о. Николай говорил спокойно, размеренно, и эта спокойная уверенность, казалось, сама по себе была лекарством. о. Яков слушал, кивал, хотя собеседник его не видел, и понемногу страх отступал, уступая место смирению.
Завершив телефонный разговор, он обратился к матушке:

    — Пока я в бане буду, погладь, пожалуйста, мой новый подризник и всё облачение, как при погребении священников полагается. Пусть будет готово. На всё воля Божия.

    Матушка Татьяна не стала спорить. Она знала: если мужу пришла какая-то мысль, переубеждать его бесполезно. Да и не до споров сейчас было. Она молча принялась гладить, а дочки, увидев её сосредоточенность, тоже притихли и встали на молитву.

    В бане запах эвкалипта поднимался клубами пара, обволакивал, пытался прогнать хворь. о. Яков дышал глубоко, стараясь не думать ни о плохом, ни о хорошем, а только довериться: пусть будет так, как угодно Богу. Когда он вернулся, в спальне уже всё было приготовлено, а в доме стояла тихая, собранная тишина, какая бывает перед большим событием. Он поблагодарил жену и дочек, потом с трудом вычитал положенные по уставу молитвы и после этого буквально провалился в сон, глубокий и крепкий.

    Разбудили его яркие лучи весеннего солнца. Они падали на пол, на край кровати, на раскрытую страницу молитвенника, и в этом свете всё вчерашнее казалось почти нереальным. о. Яков открыл глаза и, пытаясь понять, в каком он мире, сильно себя ущипнул.  Ощущение боли при этом его очень обрадовало. Голова была ясной, будто все вчерашние симптомы ему приснились. Он сел, прислушался к себе: ни тяжести, ни тумана, ни страха. Только тишина внутри и какое-то новое, непривычное спокойствие.

    Он посмотрел на аккуратно разложенное облачение, на выглаженный белоснежный подризник и вдруг улыбнулся. Не той улыбкой, что прячет неловкость, а настоящей, тихой, благодарной. Потом подошёл к окну, где за стеклом уже вовсю хозяйничала весна, и тихо произнёс:

   — Слава Тебе, Господи, за милость Твою. Прости мою самоуверенность и научи впредь не судить поспешно ни о людях, ни о том, что посылаешь Ты нам для вразумления.

    Через полчаса он уже ехал  на воскресную службу в соседнее село.

4 августа 2026 г.