Эффект остывшего чая

Страх номер один в моей студенческой жизни звался «Пара по экономике». Нет, ну правда, я могла выучить сто английских неправильных глаголов, написать трактат по философии Канта и даже сдать зачёт по физкультуре, но графики спроса и предложения вгоняли меня в ступор.
Всё дело в математике. Или, точнее, в моей врожденной несовместимости с цифрами. На первом курсе я с ужасом смотрела на производные, а на втором экономика стала прикладным кошмаром. Поэтому я нарушила главное правило отличницы: перестала садиться на первую парту. На первой же паре спешно оккупировала третий ряд у окна — место, где преподаватель, если очень постарается, мог меня заметить, но не слишком часто.
Наш преподаватель, Геннадий Аркадьевич, был человеком-феноменом. Низенький, сухой, с очками в массивной роговой оправе, которые делали его похожим на ученого из 70-х. Когда он заходил в аудиторию, казалось, что это не профессор, а маленький Наполеон, который вот-вот завоюет Европу, но сначала выпьет чаю. У него всегда, абсолютно всегда был с собой прозрачный термос. Мы знали, что там чай, потому что термос был стеклянным, и каждый раз, открывая чёрный портфель, Геннадий Аркадьевич извлекал его наружу с таким видом, будто достаёт хрустальную вазу.

— Сегодня, — торжественно объявлял он, ставя термос на кафедру, — у нас «Те Гуань Инь». Китайцы называют его железной богиней милосердия. — Он делал паузу. — Как и экономика, это искусство требует терпения и баланса.

Я прилежно писала лекции. Старательно выводила формулы каллиграфическим подчерком, понятия не имея, что они значат. В моей тетради «инфляция» по-соседству жила с красивой загогулиной, которая на поверку оказывалась интегралом.
Мой персональный ад начался, когда Геннадий Аркадьевич решил, что я — гений.
Однажды он вызвал меня к доске. Я вышла и уставилась на задачу: «Определить точку безубыточности при цене...» Даже после троекратного прочтения слова не складывались так, чтобы извлечь из них смысл. В голове была белая пустота. Я написала какую-то ахинею, нарисовала график, где линии пересеклись так, что получился смайлик, и замерла, готовая провалиться сквозь землю.
Геннадий Аркадьевич посмотрел на доску, поправил очки и выдал:

— Нестандартный ход... Вы, голубушка, конечно, перемудрили. Это задача повышенной сложности. Но я вижу, вы мыслите макроуровнями. Садитесь, пять.

Я села, чувствуя, как у меня дрожат руки. Что он там увидел?! Смайлик?
Дальше — больше. Когда он задавал вопрос группе: «Что происходит с рынком при дефиците?», я, просто чтобы не молчать, брякнула:

— Ну... наверное, все хотят одно яблоко, а яблоко одно.

Он посмотрел на меня с таким одобрением, будто я сказала: «Кривая Лоренца — это метафора человеческого бытия».

— Блестяще! — воскликнул он. — Предельная полезность в чистом виде! Я знал, что вы меня понимаете!

Вокруг сидели Вовка Сидоров, который щелкал эти задачи как орешки, и Ленка, которая даже помогала преподавать на практикуме. Однако же Геннадий Аркадьевич смотрел только на меня. Он относился ко мне так, будто я случайно попала на гуманитарный факультет, сбившись с пути, а на самом деле моё призвание — стать министром финансов.
Как он это объяснял? Наверное, я хорошо кивала. Ведь кивала я всегда, когда он смотрел в мою сторону, потому что боялась, что он вызовет меня отвечать. Я хваталась за каждое его слово как за соломинку, чтобы не утонуть в формулах. А он, видимо, принимал мой испуганно-сосредоточенный взгляд за взгляд фаната экономической теории.
Экзамен приближался как цунами. Я не спала ночами. Даже подключила всю свою семью: мама объясняла мне дифференциацию на пальцах (она бухгалтер), папа рисовал круги Эйлера на обоях, а бабушка утверждала, что «всё это бардак, а экономика — это когда картошка есть и сметана есть, а ты выбираешь».
В ночь перед экзаменом я рыдала над учебником, поэтому утром  пришла с дикими синяками под глазами, но с решимостью смертника.
В билете попался тот самый «дефицит» и «кривая производственных возможностей».

— Ну-с, — сказал Геннадий Аркадьевич, заваривая свой утренний чай (на этот раз «Пуэр»), — показывайте, на что способна наша будущая звезда макроэкономики.

Я закрыла глаза и выдала. Пересказала всё, что в меня вдалбливали мама, папа и бабушка. Я перемножила, сложила, нарисовала графики... И вдруг, о чудо, поняла, что делаю. Цифры всё так же плыли, но теперь они складывались в картинку.
Я исписала три листа. Когда закончила, Геннадий Аркадьевич снял очки, протер их и посмотрел на меня так, будто я выиграла Нобелевскую премию.

— Какая умница, — сказал он тихо. — Вы единственная в группе решили эту задачу с учётом эластичности спроса. Именно так, как я люблю. Отлично.

Я вышла из аудитории на подкашивающихся ногах, держа зачётку с жирной пятёркой. До сих пор так и не поняла, решила ли я её сама или это мамина карма с папиной смекалкой, но факт остаётся фактом.

В тот день я поняла главную экономическую истину: если человек в вас верит, не надо его переубеждать. Надо просто взять, открыть учебник, позвонить маме-бухгалтеру и доказать этому человеку, что он был прав.
И знаете, я подготовилась к экзамену лучше всех. Потому что страх (в моём случае) — это лучший мотиватор. А Геннадий Аркадьевич, как я теперь понимаю, был великим педагогом. Он видел во мне то, чего я сама в себе не видела: упорство. Жаль только, что на следующий семестр он опять пришёл с термосом и сказал:

— А теперь, юные дарования, перейдём к эконометрике.

Я тяжело вздохнула и пересела на четвёртый ряд, но про себя улыбнулась. В конце концов, в прошлый раз я ведь смогла. Или мне просто очень повезло с преподавателем, который любил меня больше, чем свой молочный улун.