Дебилектика. Наука непонимания

Дебилектика: Наука непонимания
24 новеллы о языке, науке и человеке

Дебилектика: Наука непонимания» — сатирическая энциклопедия вымышленной цивилизации, в которой стремление всё объяснить постепенно приводит к тому, что люди перестают понимать самое простое.

Философско-сатирические диалоги

ПРОЛОГ
Как появилась дебилектика

У каждого великого народа есть своя великая философия. Одни народы веками размышляли о добре и зле, другие — о свободе, третьи — о бессмертии души. И только жители Дубляндии сумели поставить перед собой поистине государственную задачу: сделать так, чтобы самые простые вещи перестали казаться простыми.
Это был долгий и славный путь. Начиналось всё вполне невинно: один человек не понял другого, другой не понял третьего, а третий решил, что раз его не понимают, значит, он говорит очень умные вещи. Четвертый сделал карьеру, объясняя сказанное третьим, пятый написал книгу, объясняющую объяснения четвертого, а шестой написал к ней комментарии. Седьмой защитил диссертацию о причинах появления комментариев, восьмой доказал, что первые семь были неправильно поняты, девятый создал научную школу, изучавшую ошибки восьмого, а десятый предложил не тратить время на чтение первых девяти, а сразу изучать его собственную систему взглядов.
Так постепенно возникла целая отрасль знания. Никто уже не мог сказать, что именно она изучает, но все были единодушны в одном: изучать её необходимо.
Сначала это новое учение называли просто «учением», потом — «методом», затем — «универсальным методом», а позже — «универсальным методом универсального познания». Когда название окончательно перестало помещаться на титульном листе, один придворный ученый предложил короткое слово — «дебилектика».
Почему именно так? Историки спорят до сих пор. Одни считают, что название произошло от древнедубляндского слова, означавшего «глубокое размышление». Другие убеждены, что оно восходит к латинскому выражению, смысл которого давно утрачен. Третьи написали восемнадцать томов, доказывая, что спор первых двух научно несостоятелен. А простые люди, не читавшие этих трудов, подозревали, что название возникло совершенно случайно, но их мнение, разумеется, никогда не считалось научным.
Со временем дебилектика стала главной гордостью Дубляндии. Её преподавали в школах, университетах и академиях. Ею объясняли войны и мир, неурожаи и урожаи, поражения и победы, снижение и повышение налогов. Если происходило событие — дебилектика его объясняла. Если не происходило — она объясняла и это. Если же объяснение оказывалось абсолютно непонятным, дебилектики радостно говорили:
— Вот теперь всё изложено по-научному.
Народ относился к философии с почтением. Не потому, что понимал её, а потому, что давно усвоил простое правило: если чего-то не понимаешь, значит, это очень умно.
Впрочем, существовало одно досадное обстоятельство. Иногда в Дубляндии рождались люди, имевшие опасную привычку задавать простые вопросы. Они спрашивали: «Почему?», «Зачем?», «Что это означает?» — и, что хуже всего: «Нельзя ли объяснить проще?».
Эти люди представляли серьёзную угрозу, потому что один простой вопрос способен разрушить целое здание из тысячи сложных слов. Именно поэтому история дебилектики — это не история философии. Это история вечной борьбы между простым вопросом и сложным ответом.
О некоторых эпизодах этой борьбы и пойдет речь дальше.

Новелла Первая. Кузнец и профессор

Сцена первая
Вход в храм науки

В тот день Иоганн проснулся раньше обычного. Горн в кузнице еще не разгорелся, угли лениво потрескивали под слоем золы, а отец уже перебирал подковы, приготовленные с вечера.
— Ты куда собрался? — спросил он, заметив праздничную рубаху сына.
— В Герлин.
— На ярмарку?
— Нет.
— Тогда зачем?
Иоганн немного помолчал.
— Хочу сходить в университет.
Молоток замер в руке кузнеца.
— Заболел?
— Нет.
— Долги появились?
— Нет.
— Так чего тебе там делать?
— Хочу узнать одно слово.
Отец усмехнулся:
— Одно слово? Ради одного слова тащиться двадцать верст?
— А если оно важное?
Старик пожал плечами:
— Если слово нельзя объяснить в кузнице за пять минут, значит, оно тебе не нужно.
Иоганн ничего не ответил. Вчера вечером в трактире проезжий чиновник два часа спорил с местным нотариусом. Они перебивали друг друга, размахивали кружками, стучали кулаками по столу и беспрестанно повторяли одно и то же странное слово: «Дебилектика...» Оба произносили его с таким уважением, будто говорили о самом Господе Боге. Когда трактирщик осторожно спросил, что это значит, оба посмотрели на него с жалостью:
— Этого вам всё равно не понять.
Всю ночь Иоганн не мог уснуть. Не само слово не давало ему покоя — его мучило другое: почему два человека могут два часа говорить о том, чего не способны объяснить третьему?
На рассвете он запряг старую кобылу, сунул за пояс небольшую треснувшую подкову и отправился в Герлин.
К полудню из-за холма показался университет. Он был совсем не похож на церковь, но почему-то напоминал именно её. Высокие колонны, каменные львы у подножия и широкая лестница из белого мрамора. По обе стороны стояли статуи великих ученых. У каждого в руках была раскрытая книга, а лица были столь серьезны, словно они только что открыли истину и тут же решили никому ее не сообщать.
Над главным входом золотыми буквами была выбита надпись:
«Что понятно каждому — недостойно науки.»
Иоганн прочитал ее дважды. Потом еще раз. Слова были простые, но смысл почему-то не складывался.
Привязав лошадь к коновязи, он поднялся по ступеням. На низкой скамье у входа сидел седой привратник и лениво подметал мрамор метлой — будто не пыль убирал, а время коротал.
— Дедушка, — вежливо спросил Иоганн, — это университет?
— Если вывеска не врёт, значит, университет.
— Здесь ученые работают?
— Работают.
— И всё знают?
Старик хитро прищурился:
— Всё — не знаю. Но неизвестных слов знают больше, чем кто-либо в Дубляндии.
Иоганн улыбнулся:
— Тогда я пришел по адресу.
— С чем?
— Хочу узнать значение одного слова.
Привратник оперся на метлу:
— Какого?
— Дебилектика.
Старик долго молчал. Потом снял шапку, почесал затылок и вздохнул:
— Эх, парень...
— Что?
— Поздно ты пришел.
— Почему поздно?
— Лет сто назад тебе бы объяснили.
— А теперь?
Привратник посмотрел на огромные дубовые двери:
— Теперь здесь объясняют так, что после объяснения человек уже не спрашивает.
— Потому что понимает?
— Нет, — старик снова взялся за метлу. — Потому что боится спросить еще раз.
С этими словами он медленно распахнул тяжелую дверь. Из глубины здания пахнуло чернилами, старой бумагой и какой-то особенной, торжественной тишиной.
Иоганн глубоко вдохнул и переступил порог. Ему казалось, что он входит в дом, где живет мудрость. Он еще не знал, что вошел в лабиринт.

Сцена вторая
Один вопрос

Коридоры университета были длинными, как зимние вечера. На стенах висели портреты ученых, и у каждого под рамой золотыми буквами было выбито название главного труда:
«О предпосылках предпосылок»,
«Введение во введение»,
«К вопросу о пересмотре замечаний к предварительным тезисам».
Иоганн остановился у одного из портретов. Под ним значилось: «Сорок два тома. Ни одного переиздания».
— Значит, хорошая книга? — спросил он проходившего мимо студента.
Тот посмотрел на него почти с ужасом:
— Вы что! Её же никто не читал!
— Тогда откуда знаете, что хорошая?
Студент растерялся:
— Потому что... профессор так сказал! — и быстро ушёл.
Иоганн двинулся дальше. В конце коридора стояла высокая дубовая дверь с бронзовой табличкой:
«Профессор философии, академик Королевской академии наук, почетный член восьми обществ и действительный член двенадцати комиссий Клаус фон Бреденбург».
Под табличкой висел лист бумаги:
«Прием посетителей по вопросам истины: понедельник и четверг — с девяти до одиннадцати».
Было без четверти десять. Иоганн осторожно постучал.
— Войдите!
Кабинет оказался огромным. От пола до потолка его окружали книги: они теснились на полках, лежали на столах, громоздились на полу — будто давно перестали помещаться в комнате и теперь медленно вытесняли из нее мебель.
Посреди этого книжного леса сидел профессор. Он был маленького роста, почти лысый, в круглых очках с такими толстыми стеклами, что глаза казались раза в два больше обычных.
Профессор что-то писал и, не поднимая головы, спросил:
— Кто вы?
— Иоганн.
— Это имя. Кто вы по существу?
Кузнец задумался:
— Человек.
Перо остановилось. Профессор медленно поднял голову:
— Человек?
— Да.
— Нет, молодой человек. Это слишком широкая категория. Кто вы конкретно?
— Кузнец.
— Вот теперь значительно лучше, — профессор сделал какую-то пометку. — Что привело вас в храм науки?
Иоганн снял шапку:
— Хочу узнать значение одного слова.
— Какого?
— Дебилектика.
Профессор улыбнулся так, как улыбается рыбак, увидевший, что рыба сама выпрыгнула в лодку. Он медленно поднялся из кресла, подошел к книжному шкафу, вытащил толстый том, потом второй, потом третий... Книги с глухим стуком легли на стол перед посетителем, и пыль поднялась маленьким облаком.
— Вот, — сказал профессор торжественно. — Здесь содержится ответ.
Иоганн осторожно раскрыл первую книгу. На первой странице было написано: «Том первый. Предварительное введение». Он перелистнул несколько страниц, потом еще несколько и, наконец, поднял глаза:
— Простите...
— Да?
— А где начинается объяснение?
— Это и есть объяснение.
— Но здесь написано только, почему нельзя начинать объяснение без предварительного введения.
Профессор удовлетворенно кивнул:
— Совершенно верно.
— Значит, само объяснение дальше?
— Разумеется.
Иоганн открыл второй том. На титульном листе значилось: «Введение к предварительному введению». Он молча посмотрел на профессора, но тот спокойно выдержал взгляд.
— Это необходимо, — пояснил академик. — Иначе первое введение может быть понято поверхностно.
Кузнец вздохнул и раскрыл третий том. Там было написано: «Методологические замечания к введению во введение».
Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Иоганн ощутил за поясом тяжелый, холодный изгиб треснувшей подковы. Потом осторожно закрыл книги:
— Господин профессор...
— Слушаю.
— Может быть... вы просто скажете своими словами?
Профессор посмотрел на него так, словно услышал предложение измерять расстояние ладонями вместо геометрии. Он подошел к окну, сложил руки за спиной и произнес почти торжественно:
— Молодой человек... Если бы великие истины можно было объяснить простыми словами, человечество давно перестало бы нуждаться в профессорах.
Иоганн ничего не ответил. Он еще не понимал, что разговор только начинается. Зато профессор уже понимал, что перед ним чрезвычайно интересный случай. Перед ним сидел человек, который еще верил, что слова существуют для того, чтобы понимать друг друга.

Сцена третья
Лабиринт

— Итак, — сказал профессор, возвращаясь к столу, — вы хотите знать, что такое дебилектика?
— Да.
— Хорошо.
Профессор снял очки, протер их белым платком и снова надел. Затем взял мел и подошел к большой черной доске, занимавшей почти всю стену.
— Начнем с самого простого.
Иоганн обрадовался:
— Вот это хорошо.
Профессор написал крупными буквами: ДЕБИЛЕКТИКА.
— Дебилектика, — произнес он, — есть наука о всеобщих закономерностях развития объективной действительности посредством раскрытия внутренней противоречивости бытия.
Иоганн кивнул:
— Понятно.
Профессор удивленно посмотрел на него:
— Что именно?
— Ничего.
— Тогда почему вы сказали, что понятно?
— Вы сказали, что начнете с самого простого.
— Я и начал.
Иоганн посмотрел на доску:
— А что такое «объективная действительность»?
Профессор улыбнулся:
— Очень правильный вопрос. — Он написал рядом: ОБЪЕКТИВНАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ. — Объективная действительность есть действительность, существующая независимо от субъекта.
— А субъект?
Профессор вывел: СУБЪЕКТ.
— Субъект — это носитель познавательной активности, посредством которого объективная действительность становится предметом осмысления.
Иоганн задумался:
— То есть человек?
Профессор поморщился:
— Вульгарно.
— Почему?
— Потому что человек — лишь частный случай субъекта.
— А субъект — это не человек?
— Не обязательно.
— Тогда кто?
— Это зависит от уровня рассмотрения.
— Какого уровня?
Профессор вздохнул:
— Онтологического. — И дорисовал: ОНТОЛОГИЯ.
Иоганн посмотрел на новое слово:
— А это что?
— Учение о бытии.
— А бытие?
Профессор на мгновение замер, потом медленно написал: БЫТИЕ.
— Бытие, — сказал он, — есть предельно всеобщая категория, фиксирующая факт наличия сущего как такового.
Иоганн молчал.
— Что-нибудь неясно?
— Почти всё.
— Прекрасно!
— Почему прекрасно?
— Потому что теперь мы можем перейти к сущему.
— А что такое сущее?
Профессор вывел: СУЩЕЕ.
— Сущее — это то, что есть.
Иоганн впервые за всё время оживился:
— Вот!
— Что?
— Вот это я понял.
— Не спешите, — профессор зачеркнул слово «есть». — Потому что «есть» здесь употреблено в онтологическом, а не бытовом смысле.
Иоганн снова нахмурился:
— А чем они отличаются?
— Бытовое «есть» указывает на наличие предмета.
— А онтологическое?
— На факт наличия как такового.
— Разве это не одно и то же?
Профессор посмотрел на него поверх очков:
— Если бы это было одно и то же, не существовало бы онтологии.
Иоганн замолчал, а профессор, явно довольный собой, быстро вычертил на доске цепочку:

БЫТИЕ —> СУЩЕЕ —> СУБЪЕКТ —> ОБЪЕКТ —> ПОЗНАНИЕ

— Теперь, — продолжал он, — мы можем перейти к гносеологическому аспекту.
— А что такое гносеологический?
— Относительно познания.
— А познание?
— Процесс отражения субъектом объекта.
— А отражение?
— Форма воспроизведения свойств объекта в структуре субъекта.
— А структура субъекта?
— Совокупность его познавательных форм.
— А познавательные формы?
Профессор просиял:
— Вот теперь вы задаете настоящие философские вопросы!
Он взял другой кусок мела, и на доске разрослась новая схема:

ОБЪЕКТ —> ОТРАЖЕНИЕ —> СУБЪЕКТ —> ПОЗНАНИЕ —> ПОНЯТИЕ —> СУЖДЕНИЕ —> УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ

Иоганн некоторое время рассматривал этот рисунок.
— А дебилектика где?
Профессор замер. Посмотрел на доску. Действительно — дебилектики на ней уже не было.
— Мы к ней идем, — нашелся он.
— А далеко?
— Это зависит от того, насколько глубоко вы хотите понять.
— Я хотел просто узнать, что означает слово.
— Вот именно это и есть главная ошибка непрофессионального мышления.
— Какая?
— Вы хотите получить ответ до того, как освоили предпосылки ответа.
Иоганн почесал затылок:
— А сколько предпосылок нужно освоить?
— Все.
— Сколько их?
Профессор задумался:
— В принципе? Бесконечное количество.
Иоганн медленно сел на стул. Он почувствовал, как начинала тяжелеть голова.
Профессор же, напротив, оживлялся всё больше. Он уже не объяснял — он строил. На доске появились десятки стрелок, кружков, скобок и новых понятий: Сущность, Явление, Содержание, Форма, Причина, Следствие, Необходимость, Случайность, Возможность, Действительность...
Иоганн смотрел на доску, как на карту незнакомой страны.
— А это всё относится к дебилектике?
— Разумеется.
— А какое из этих слов главное?
— Все.
— А какое было первым?
Профессор озадачился:
— В каком смысле?
— Ну... с чего мы начали.
— С определения дебилектики.
— А где оно?
Профессор повернулся к доске. Первоначальное слово было почти полностью скрыто под лавиной новых терминов. Он поискал его взглядом, нашел в самом верхнем углу... и легким движением тряпки стер его.
— Вот теперь мы можем начать сначала, — констатировал академик.
Иоганн поднял голову:
— Почему?
— Потому что первое определение было предварительным.
— А это?
— Тоже.
— А когда будет окончательное?
Профессор улыбнулся:
— В следующем томе.
Иоганн впервые почувствовал легкую тревогу:
— Сколько у вас томов?
— По дебилектике? Пока восемьдесят семь.
— И вы все прочитали?
— Я написал шесть.
— А остальные?
— Мои коллеги.
— И они все объясняют одно и то же?
— Разумеется!
— Тогда зачем столько?
Профессор искренне удивился:
— Как зачем? Чтобы устранить разногласия.
Иоганн посмотрел на полки с восьмьюдесятью семью томами, потом на профессора:
— И устранили?
— Пока нет.
— Почему?
— Потому что возникли новые разногласия относительно характера устранения прежних разногласий.
Иоганн опустил голову и долго молчал. Потом тихо спросил:
— Господин профессор...
— Да?
— Мы вообще когда-нибудь вернемся к тому слову?
Профессор снисходительно улыбнулся:
— Молодой человек, мы никуда от него и не уходили.
Иоганн посмотрел на доску. Он уже не видел там дебилектики. Перед глазами стоял сплошной густой туман из «сущего», «онтологии», «гносеологии» и «необходимости». Он почувствовал то же неприятное ощущение, которое испытывал в детстве, когда взрослые спорили о чем-то сложном, а ему запрещали спросить. Только теперь ему было тридцать лет. И задавать вопросы ему становилось уже стыдно.
Профессор вернулся к столу:
— Итак, подведем промежуточный итог. Мы пока не дали окончательного определения дебилектики.
— Да.
— Но?
Профессор просиял:
— Зато мы создали необходимую предпосылочную базу для дальнейшего углубления!
Иоганн медленно кивнул. Он начинал понимать одно: не дебилектику, а то, что задавать следующий вопрос ему почему-то становится с каждой минутой всё труднее.

Сцена четвертая
Экзамен

Профессор отошел от доски и положил мел на край кафедры.
— Ну что ж, — сказал он, — думаю, предварительная часть завершена.
Иоганн поднялся со стула:
— Значит, теперь вы объясните мне, что такое дебилектика?
Профессор посмотреть на него внимательно:
— Теперь?
— Да.
— Нет.
Иоганн растерялся:
— Почему?
— Потому что теперь я должен проверить, насколько хорошо вы усвоили подготовительный материал.
— Но я его не усвоил!
Профессор слегка улыбнулся:
— Это мы сейчас установим. — Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и торжественно вывел сверху: ЭКЗАМЕН.
Иоганн посмотрел на заголовок:
— Какой еще экзамен?
— Входной.
— Куда?
— В понимание.
— Я пришел узнать значение одного слова!
— Именно поэтому вам и необходим экзамен. — Профессор поднял перо. — Первый вопрос: что такое бытие?
Кузнец задумался:
— То, что есть?
Профессор поморщился:
— Слишком примитивно.
— Но вы сами так сказали!
— В каком контексте?
— Когда объясняли.
— Я объяснял предварительно.
Иоганн вздохнул:
— Хорошо. Тогда... бытие — это наличие сущего как такового.
Профессор удовлетворенно кивнул:
— Уже лучше.
Иоганн облегченно улыбнулся:
— Значит, правильно?
— Формально.
— А по существу?
Профессор задумался:
— Не совсем.
Улыбка мгновенно исчезла с лица кузнеца.
— Второй вопрос, — продолжил профессор. — Чем отличается сущее от бытия?
Иоганн посмотрел на доску:
— Сущее — это то, что есть. А бытие... — Он замолчал.
— Продолжайте.
— Бытие... это то, благодаря чему сущее есть?
Профессор поднял палец:
— Уже интереснее.
— Значит, правильно?
— В определенной интерпретационной рамке.
— А в другой?
— В другой это может быть ошибочно.
Иоганн опустил руки:
— А как узнать, в какой рамке я сейчас нахожусь?
Профессор просиял:
— Вот это уже хороший вопрос! — Он сделал пометку на листе. — Третий вопрос. Что первично: объект или субъект?
Иоганн ответил почти сразу:
— Объект.
— Почему?
— Потому что я сначала вижу вещь, а потом думаю о ней.
Профессор откинулся в кресле:
— Типичная ошибка наивного реализма.
— А как правильно?
— Это зависит от вашей позиции.
— Какой позиции?
— Гносеологической.
— А если я не знаю гносеологии?
— Тогда вы не можете компетентно рассуждать о первичности субъекта и объекта.
Иоганн некоторое время молча смотрел на него:
— Но вы меня спрашиваете о том, чего я не знаю.
— Именно.
— Тогда как я должен ответить?
— Правильно.
В кабинете стало тихо. За окном мерно звонил университетский колокол. Иоганн посмотрел на лист бумаги перед профессором:
— Я, кажется, понял.
— Что именно?
— Что я ничего не знаю.
Профессор удовлетворенно кивнул:
— Наконец-то!
— Это плохо?
— Напротив. Это первый признак научного сознания.
Иоганн немного приободрился:
— Значит, я всё-таки могу научиться?
— Теоретически.
— А практически?
Профессор вздохнул:
— Практически для этого вам придется сначала избавиться от множества ложных представлений.
— Каких?
— Например, от убеждения, что вещи можно понимать непосредственно.
— А разве нельзя?
— Вот видите.
— Что?
— Вы снова задаете бытовой вопрос на научную тему.
Иоганн почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он пришел сюда с одной простой целью — узнать значение слова, а теперь его заставляли оправдываться за то, что он задает вопросы.
Профессор тем временем продолжал:
— Ваше главное затруднение заключается не в отсутствии способностей.
— Правда?
— Нет.
— Тогда в чем?
— В отсутствии необходимой интеллектуальной подготовки.
— А ее можно получить?
— Безусловно.
— Сколько времени?
Профессор задумался:
— Минимум десять лет.
Иоганн даже отступил на шаг:
— Десять лет?!
— Для начала.
— А потом я пойму, что такое дебилектика?
Профессор улыбнулся:
— Если будете прилежны, поймете, почему пока не понимаете.
Иоганн долго смотрел на него. Впервые за весь разговор ему захотелось рассердиться, но он не рассердился. Вместо этого он вдруг почувствовал глубокий, липкий стыд. Ему стало неловко за свои вопросы, за то, что он не знает этих слов, не умеет правильно отвечать, и за то, что его мысли кажутся ему самому слишком простыми.
Профессор заметил эту перемену и слегка смягчился:
— Не огорчайтесь, молодой человек. Большинство людей находится примерно на вашем уровне.
Иоганн поднял глаза:
— На каком?
— На донаучном.
Это слово почему-то прозвучало хуже и обиднее, чем «глупый».
Профессор взял лист:
— Впрочем, я могу поставить вам положительную оценку.
Иоганн удивился:
— За что?
— За способность признать собственную ограниченность.
— Но я ведь ни на что не ответил!
— Именно поэтому. — Профессор вывел пером большую букву, поставлил подпись и протянул бумагу: — Поздравляю.
Иоганн смотрел на оценку, не зная, радоваться ему или плакать.
— А теперь, — сказал профессор, — можете идти.
Кузнец надел шапку и пошел к выходу. У самой двери он остановился:
— Господин профессор...
— Да?
— А если я всё-таки хочу понять?
— Возвращайтесь после подготовки.
— А где ее получить?
— У нас.
Иоганн кивнул. Он уже взялся за дверную ручку, но профессор окликнул его:
— Иоганн! И еще одно.
— Что?
— Никогда больше не пытайтесь объяснять научные вещи простыми словами.
— Почему?
Профессор посмотрел на него почти ласково:
— Потому что тогда вы можете подумать, что поняли.
Иоганн вышел. Дверь тихо закрылась.
Профессор взял следующий лист, на котором уже стояло имя нового посетителя, и занес в журнал:
«Образовательная беседа проведена успешно. Уровень научного сознания повышен. Критическое мышление сформировано».
Подумал немного и с удовлетворением добавил:
«Пациент осознал собственную интеллектуальную недостаточность. Перспективный материал для дальнейшего обучения».

Сцена пятая
Возвращение

Когда Иоганн вышел из университета, уже начинало темнеть. На площади перед зданием зажигали фонари. Студенты небольшими группами спускались по мраморной лестнице, оживленно спорили, размахивали книгами и время от времени произносили слова, которые Иоганн за сегодняшний день слышал впервые.
Он невольно прислушался:
— ...субстанциальная дифференциация...
— ...эпистемологическая инверсия...
— ...трансцендентальный субъект...
Студенты говорили быстро и уверенно. Иногда один из них замолкал, чтобы выслушать другого, потом понимающе кивал и произносил: «Разумеется». Иоганн подумал, что, наверное, именно так и выглядит настоящий образованный человек.
Он спустился с лестницы. У ворот его ждал мальчик лет десяти с небольшой корзиной хлеба в руках. Мальчик некоторое время рассматривал кузнеца:
— Дядя Иоганн?
— Да.
— А ты откуда?
— Из университета.
Мальчик удивился:
— Правда?
— Правда.
— А что ты там делал?
Иоганн хотел ответить сразу, но почему-то не смог:
— Учился.
— Чему?
Кузнец посмотрел на него, потом на огромные окна университета. За одним из них горел свет.
— Не знаю.
Мальчик нахмурился:
— Как это — не знаешь?
— Не знаю.
— А зачем ходил?
Иоганн поправил ремень на плече:
— Хотел узнать одно слово.
— Какое?
— Дебилектика.
— Дебилектика? — повторил мальчик. — А узнал?
Иоганн долго молчал, потом покачал головой:
— Нет.
— А тогда чему научился?
Кузнец остановился. Вопрос был простой — настолько простой, что от него стало не по себе. Иоганн посмотрел на свои руки: на пальцах еще оставалась черная пыль от кузницы. Сегодня утром эти руки казались ему вполне нормальными. Теперь он почему-то почувствовал себя человеком, который всю жизнь держал их не там, где следует.
— Я научился... — Он замолчал.
Мальчик ждал.
— Я научился тому, что ничего не понимаю.
— Ничего?
— Почти ничего.
— А профессор понимает?
Иоганн посмотрел на университет:
— Наверное.
— Тогда он тебе объяснил?
— Объяснил.
— А ты не понял?
— Не понял.
Мальчик немного подумал:
— А если он понимает, а ты не понимаешь, значит, он умнее?
Иоганн хотел сказать «да», но не сказал. Он снова посмотрел на свои мозолистые ладони:
— Наверное.
Мальчик поднял корзину:
— А я вот не знаю, что такое дебилектика.
Иоганн улыбнулся:
— Я тоже.
— Но я хотя бы знаю, что мне это не нужно.
Кузнец посмотрел на него. Мальчик пожал плечами и побежал дальше, а Иоганн остался один посреди площади.
Некоторое время он стоял без движения, затем медленно пошел по улице. Он шел и пытался вспомнить, с чего начался разговор. Одно слово. Всего одно! Он хотел узнать его значение. Теперь же в голове теснились десятки других понятий, и каждое требовало собственного объяснения: Бытие, Сущее, Субъект, Объект, Познание, Сущность, Явление, Необходимость, Случайность... Он повторял их про себя, словно пытался не забыть что-то очень важное. Но чем больше повторял, тем меньше понимал.
На перекрестке он остановился. Перед ним расходились две дороги: одна вела к кузницам и окраинам города, другая — к университетскому кварталу. Иоганн некоторое время смотрел на обе, а потом свернул домой.
Ему вдруг до боли захотелось услышать простой, понятный звук: удар молота по железу. Когда железо раскалено — оно красное. Когда остывает — черное. Если подкова треснула — ее можно заменить. Если лошадь хромает — нужно посмотреть, где болит. Все это было понятно без терминов, и от этой простоты ему стало почти неловко.
На окраине города он встретил старого знакомого:
— Ну как университет? — спросил тот.
Иоганн пожал плечами:
— Большой.
— Ученый человек что-нибудь тебе объяснил?
— Да.
— И что?
Кузнец подумал:
— Что я дурак.
Знакомый рассмеялся:
— Значит, хороший ученый!
Иоганн тоже попытался улыбнуться, но почему-то не смог.
Тем временем в университете профессор фон Бреденбург вернулся в кабинет. Он закрыл дверь, снял очки и устало потер переносицу. На столе лежал журнал. Профессор открыл его, несколько секунд думал, а затем аккуратно записал:
«Сегодня проведена разъяснительная беседа с представителем трудового населения. Объект проявил значительные пробелы в базовой подготовке, однако продемонстрировал способность к осознанию собственной ограниченности. В результате беседы сформировано первоначальное научное мировоззрение».
Профессор перечитал запись, остался доволен и с удовлетворением добавил:
«Наука успешно приближена к народу».
Он поставил точку. За окном темнел город. Профессор подошел к стеклу и с воодушевлением посмотрел на вечерние огни.
Он не заметил, как внизу, у самых ворот университета, маленький мальчик остановился, посмотрел на величественное здание и тихо спросил сам себя:
— А зачем вообще нужно слово, которое нельзя объяснить?
Потом пожал плечами и побежал домой.
А в университете продолжали гореть окна. За каждым окном кто-нибудь что-нибудь объяснял. И с каждым новым объяснением становилось всё меньше людей, которые понимали, о чем идет речь.

Финальная реплика
На следующий день
На следующий день профессор фон Бреденбург вошел в аудиторию ровно в девять. Студенты уже сидели за партами. На кафедре лежали книги, раскрытые на заранее отмеченных страницах, а несколько молодых людей торопливо дописывали последние строки конспектов. На первой парте возвышался толстый том с закладками, ленточками и множеством карандашных пометок.
Профессор поставил портфель на стол. В аудитории мгновенно установилась тишина.
— Господа, — произнес он, — вчера я имел честь беседовать с представителем трудового населения.
Студенты оживились:
— И что же он понял? — спросил кто-то с задней парты.
Профессор улыбнулся:
— Именно этот вопрос и будет предметом сегодняшней лекции. — Он подошел к доске и крупно вывел:
ПОНЯТЬ — ЗНАЧИТ ПОНЯТЬ, ЧТО НЕ ПОНЯЛ.
Студенты дружно заскрипели перьями.
— Запомните главное правило дебилектики, — продолжал профессор. — Если после объяснения человек понял предмет, значит, объяснение было недостаточно научным. Если же после объяснения он почувствовал собственную интеллектуальную недостаточность — значит, лекция удалась.
На последних словах профессор сделал выразительную паузу. В аудитории раздались аплодисменты, а кто-то даже выкрикнул: «Великолепно!».
Профессор скромно поднял руку, призывая к тишине:
— Не меня следует благодарить, господа. Благодарить следует науку.
Аплодисменты вспыхнули с новой силой.
У дальней стены в это время подметал пол старый уборщик. Он работал в университете уже тридцать лет, но не записывал лекций, не посещал заседаний и не состоял ни в одной академии. Он просто слушал.
Когда овации стихли, уборщик тихо произнес:
— Странно...
Никто не обратил внимания. Он продолжил размеренно двигать метлой:
— Я думал, учитель нужен для того, чтобы человеку стало понятнее.
Но профессор уже перешел к следующей части:
— Теперь обратимся к проблеме трансцендентального самоотрицания субъекта в структуре познавательного акта...
Студенты снова наклонились над тетрадями. Метла медленно шуршала по камню. Слова профессора поднимались к высокому потолку, отражались от лепных сводов и возвращались обратно эхом. Никто не услышал старика. А если бы и услышал — наверняка потребовал бы терминологически обосновать, что именно тот имел в виду.
Профессор продолжал вдохновенно говорить. И в этот самый момент дебилектика окончательно доказала свою жизнеспособность: она уже не нуждалась в профессоре — она научилась говорить сама.


Новелла Вторая. Толковый словарь

НОВЕЛЛА ВТОРАЯ
Толковый словарь
Сцена первая
Указ о понятности

В Дубляндии случилось то, чего до сих пор не происходило ни при одном правительстве: народ перестал понимать правительство.
Поначалу этого никто не заметил. Министры продолжали произносить речи, чиновники — составлять документы, ученые — публиковать исследования, а газеты — печатать передовые статьи. Все шло как обычно.
Но однажды утром продавец хлеба в городе Герлине получил из ратуши официальное уведомление. Он прочитал его три раза, перевернул лист, прочитал снова и, ничего не разобрав, отнес соседу:
— Ты понимаешь?
Сосед пробежал глазами строки:
— Нет.
Они позвали учителя. Учитель прочитал документ медленно, с выражением человека, привыкшего понимать даже то, что не предназначенно для понимания.
Когда он закончил, продавец спросил:
— Ну?
Учитель снял очки:
— Формулировка сложная.
— А что она означает?
Учитель снова надел очки:
— Это зависит от интерпретационной позиции.
— От какой?
Учитель замолчал.
На следующий день подобное случилось еще в трех городах, через неделю — в двадцати, а через месяц — по всей Дубляндии. Люди перестали понимать не только государственные документы: они перестали понимать объявления, инструкции, научные статьи и даже некоторые школьные учебники.
На рынке немедленно появилась новая профессия — толкователь официального языка. Человек с хорошей памятью и плохой совестью мог за пару минут объяснить гражданину содержание любого документа. Правда, такое объяснение обычно требовало оформления другого документа, который тоже немедленно нуждался в толковании. Вскоре появились и специальные конторы. На вывесках писали:
«Здесь объясняют смысл официальных формулировок».
А ниже, мелким шрифтом:
«На основании предварительного толкования действующего толкования».
Правительство встревожилось. Министр просвещения созвал чрезвычайное заседание. В большом зале собрались чиновники, профессора, филологи, академики и несколько писателей — последних пригласили исключительно для создания впечатления, будто государство ценит литературу.
Министр поднялся:
— Господа, положение серьезное. Наш народ перестал понимать язык государства!
Председатель Академии наук поправил очки:
— Возможно, это связано с недостаточной интеллектуальной подготовкой населения.
Министр нахмурился:
— Население у нас образованное.
— Тогда, возможно, с чрезмерной сложностью государственных понятий.
— А почему они стали сложными?
Профессора переглянулись. Вопрос оказался неприятным. Наконец один из них вымолвил:
— Потому что действительность стала сложнее.
Министр облегченно кивнул:
— Вот именно! Следовательно, нам необходимо сделать язык понятнее. Для этого мы создадим государственный толковый словарь.
В зале наступила тишина, а затем раздались аплодисменты. Кто-то в последнем ряду даже крикнул: «Наконец-то!».
Министр просиял:
— Словарь должен объяснить гражданину значение каждого слова. Причем объяснение должно быть доступным каждому!
Раздались еще более громкие овации. Но тут с места поднялся молодой чиновник, до этого молча записывавший всё в блокнот:
— Господин министр...
— Да?
— А что значит «доступный»?
Министр посмотрел на него. Академики посмотрели на министра. Филологи — на академиков. Молодой чиновник понял, что задал неправильный вопрос, и уже хотел сесть обратно, но председатель Академии неожиданно поднял руку:
— Очень хороший вопрос! Прежде чем составлять словарь, мы должны научно определить само понятие доступности.
— А это долго? — уточнил министр.
Профессор философии посмотрел на часы:
— Если говорить предварительно — несколько месяцев.
— А если окончательно?
Профессор задумался:
— Вряд ли возможно.
Министр просвещения нахмурился:
— Нам нужен словарь. Быстро. И понятный. Поэтому — начинайте! С самого простого слова.
Все облегченно вздохнули. Но никто не спросил, какое слово является самым простым. Это выяснилось только через три часа.
Первое заседание Словарной комиссии началось на следующий день. Председателем назначили профессора Герберта Шмогеля — человека с безупречной научной репутацией и редким даром говорить о простых вещах так, что они немедленно становились неразрешимо сложными.
Перед ним лежал чистый лист бумаги. Вокруг сидели двадцать семь филологов. На стене висел портрет основателя дубляндской лингвистики.
Профессор Шмогель взял перо:
— Господа, мы должны начать с фундаментального понятия. — Он вывел на доске: ПРОСТОЙ. — Вот его и определим.
Все склонились над столами.
— Что такое «простой»? — спросил Шмогель.
— То, что легко понять, — ответил один из профессоров.
— Хорошо. А что такое «понять»?
— Усвоить смысл.
— А что такое «смысл»?
— Содержание понятия.
— А что такое «понятие»?
Наступила тишина. Шмогель медленно улыбнулся и посмотрел на двадцать семь ученых:
— Господа... Кажется, мы нашли то, с чего следует начать.
Он стер первое слово, вывел на доске: ПОНЯТИЕ и поставил рядом цифру 1.
Никто еще не знал, что через десять лет этот список достигнет нескольких миллионов. А пока комиссия приступила к работе. И никто не заметил, что первое же слово, которое они решили объяснить народу, уже навсегда перестало быть простым.

Сцена вторая
Первое определение

На следующий день комиссия собралась снова. На столе стояли чайники, чашки, тарелки с печеньем и двадцать семь чернильниц.
Профессор Шмогель вошел последним. Снимая пальто, он с порога заявил:
— Господа, вчера мы установили, что понятие «понятие» является исходным.
— Мы это установили? — переспросил молодой филолог Краузе.
Шмогель посмотрел на него со строгой укоризной:
— Вы сомневаетесь?
— Нет.
— Тогда запишите.
Краузе послушно записал. Председатель подошел к доске, где под словом ПОНЯТИЕ уже красовалась первая дефиниция: «Понятие — форма мыслительной фиксации существенных признаков предмета или явления».
Шмогель прочитал ее вслух и осмотрел присутствующих:
— Ну?
Все молчали.
— Что-нибудь не так?
Седой профессор Вальц осторожно поднял руку:
— Всё прекрасно.
— Тогда почему вы молчите?
— Потому что я не понимаю слово «фиксация».
Шмогель с пониманием кивнул:
— Совершенно справедливо. — Он тут же вывел на доске: ФИКСАЦИЯ. — Что такое фиксация?
После недолгого обсуждения комиссия выработала определение: «Фиксация — закрепление определенного содержания в относительно устойчивой форме».
— Хорошо, — одобрил Шмогель. Но тут снова поднял руку Краузе:
— А что значит «устойчивой»?
— Вы хотите сказать, что нам следует определить и это слово?
— Да.
— Конечно.
На доске появилось: УСТОЙЧИВЫЙ. После часа горячих споров родилась формулировка: «Устойчивый — сохраняющий определенное состояние при воздействии факторов, способных вызвать его изменение».
Профессор Вальц нахмурился:
— А что такое «фактор»?
Шмогель прикрыл глаза. На несколько секунд в комнате воцарилась полная тишина. Затем он открыл их и твердо произнес:
— Господа, мы должны соблюдать последовательность.
— Какую?
— Определительную.
— А что значит «определительная»?
Шмогель посмотрел на говорившего с уважением:
— Вот это уже чрезвычайно важный вопрос. — Он сел в кресло. — Господа, мы столкнулись с фундаментальной проблемой. Невозможно определить одно слово, не определив множество других слов.
— Совершенно верно, — согласился профессор Вальц.
— Но если мы будем определять все слова одновременно, работа никогда не закончится. Следовательно, нам необходимо установить систему приоритетов.
— Какие слова определять первыми? — уточнил кто-то.
— Именно!
Наступило глубокое молчание. Каждый понимал, что от этого решения зависит судьба государственного проекта.
Наконец Шмогель произнес:
— Начнем с базовых слов.
— А какие слова являются базовыми?
Шмогель задумался:
— Те, которые не нуждаются в определении.
В комнате наступила почти религиозная тишина. Молодой Краузе осторожно спросил:
— А как определить, что слово не нуждается в определении?
— По очевидности, — отрезал Шмогель.
— А что такое очевидность?
Профессор медленно положил перо:
— Господа... Мы опять вернулись к началу. — Он подошел к доске и написал: ОЧЕВИДНЫЙ. Замкнув круг, он долго смотрел на это слово. — Хорошо. Начнем с него.
— Почему?
— Потому что оно кажется самым понятным.
Никто не заметил, что слово «кажется» тоже немедленно потребовало отдельного определения.
Через неделю комиссия имела уже четыреста двенадцать дефиниций, но ни одного законченного слова. Работа шла с огромной скоростью. Каждое утро председатель приходил к доске и спрашивал:
— Сколько новых дефиниций?
Секретарь отвечал:
— Сто двадцать семь.
— Сколько слов определили?
— Ни одного.
— Прекрасно!
— Почему прекрасно?
— Значит, мы работаем фундаментально.
В конце месяца министр просвещения прислал официальный запрос: «Когда можно ожидать первый том?». Председатель отписал в ответ: «Работа идет согласно утвержденному плану. В настоящее время завершена предварительная разработка методологических предпосылок».
Министр остался доволен и сообщил журналистам:
— Первый том будет издан в ближайшее время.
— А сколько слов в нем будет? — спросили газетчики.
Министр просиял:
— Столько, сколько позволит наука!
Через три месяца Шмогель понял, что пора менять метод:
— Мы слишком долго занимаемся одним словом — «понятием». Мы пытаемся объяснить его через слишком большое количество других понятий. Нужно использовать только простые слова!
Все обрадовались:
— Прекрасная идея! Просто и ясно!
Шмогель торжественно вывел новое определение: «Понятие — это мысль о том, что мы понимаем». Ученые облегченно вздохнули. Но тут Краузе поднял руку:
— Простите...
Шмогель уже знал, что услышит:
— Что теперь?
— Что значит «мысль»?
Профессор молча стер готовый текст и вывел сверху: МЫСЛЬ.
Через три недели комиссия имела восемьдесят страниц новых описаний, но слово «понятие» по-прежнему оставалось нераскрытым.
Через год в зданиях Академии наук открылся Отдел по определению базовых понятий. Через два года рядом появился Отдел по координации определений. Еще через год — Отдел по предотвращению противоречий между определениями. А следом — Отдел по урегулированию разногласий относительно понятия «противоречие».
Корпус Академии пришлось срочно расширить, а затем построить рядом еще одно здание, на дверях которого прикрепили табличку: «Временно». Никто не знал, что именно временно, но все были уверены, что это чрезвычайно важно.
Однажды вечером Краузе задержался в кабинете. Перед ним лежала пухлая стопка листов. Он перебирал их один за другим: ПРОСТОЙ... ПОНЯТНЫЙ... ПОНЯТИЕ... МЫСЛЬ... СМЫСЛ... СУЩНОСТЬ... ЗНАЧЕНИЕ...
Краузе вдруг отчетливо понял, что все эти слова просто объясняют друг друга по замкнутому кругу. Он взял чистый лист, вывел: «Слово — это то, что...», замер, скомкал бумагу и выбросил в корзину.
В этот момент в кабинет вошел Шмогель:
— Не спите?
— Нет.
— Как продвигается работа?
Краузе поднял глаза:
— Профессор... А вдруг словарь вообще невозможно закончить?
Шмогель спокойно снял пальто:
— Молодой человек, вы мыслите слишком узко.
— Почему?
— Словарь и не должен заканчиваться.
— Но мы же должны его завершить!
— Конечно.
— Как же это совместить?
Шмогель улыбнулся и подошел к окну:
— Очень просто. Мы объявим словарь завершенным в тот день, когда закончим работу.
Краузе задумался:
— Но если работа никогда не закончится?
Шмогель повернулся к нему:
— Значит, у нас будет бесконечный словарь.
— А народ? Он когда-нибудь сможет его понять?
Профессор лишь пожал плечами:
— Это уже вопрос не к словарю.
Он выключил свет. В темном кабинете белели только четыре слова на грифельной доске:
ПОНЯТЬ
ПОНЯТИЕ
СМЫСЛ
СЛОВО
И никто уже не мог провести между ними хоть какую-то границу.

Сцена третья
Первый том

Прошло пять лет. К этому времени о Словарной комиссии говорили уже как о государственном учреждении, существовавшем всегда. Никто точно не помнил, когда она была создана: одни утверждали, что при прежнем министре, другие — что еще при его предшественнике, а третьи и вовсе говорили, что комиссия существовала задолго до появления нынешнего языка и просто постепенно приспособилась к нему.
За пять лет комиссия выросла с двадцати семи человек до двухсот шестидесяти трех. У нее появились собственные отделы:
Отдел семантической координации,
Отдел терминологической устойчивости,
Отдел междефиниционных отношений,
Отдел по предотвращению смысловых расхождений,
И, наконец, самый главный — Отдел по контролю за понятностью словаря.
Во главе последнего стоял профессор Шмогель. Каждое утро он получал на стол отчет с подробными данными: количество новых слов, количество новых определений, количество выявленных противоречий, количество устраненных противоречий и, наконец, количество противоречий, возникших в процессе устранения предыдущих противоречий. Последняя цифра росла быстрее остальных, но это никого не тревожило:
— Значит, работа идет, — удовлетворенно отмечал Шмогель.
Наконец настал торжественный день: из типографии привезли первый том. Он был настолько огромен, что два человека с трудом внесли его в зал заседаний. На темно-синей обложке золотыми буквами выведено:
БОЛЬШОЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТОЛКОВЫЙ СЛОВАРЬ
ТОМ ПЕРВЫЙ: А—Б
В зале раздались овации. Министр просвещения поднялся:
— Сегодня, господа, мы открываем новую страницу в истории нашего языка! Отныне ни один гражданин Дубляндии не будет испытывать затруднений при понимании значения слов.
Председатель Академии добавил под вспышки фотокамер:
— Мы создали словарь, который позволит каждому человеку приблизиться к научной истине!
Шмогель смотрел на тяжелый фолиант и улыбался. Он чувствовал себя человеком, которому удалось наконец объяснить человечеству, что такое объяснение.
Первый экземпляр словаря купил школьный учитель из Герлина. Он принес книгу домой, с трудом положил на стол и позвал жену:
— Смотри.
— Что это?
— Словарь. Большой. Государственный.
Жена потрогала обложку:
— И что там?
— Значения слов. На «А» и «Б».
Она улыбнулась:
— Тогда открой.
Учитель открыл словарь. Первым словом было: АБСТРАКТНЫЙ.
Под ним числилось: «Абстрактный — характеризующийся абстрактностью».
Учитель нахмурился:
— Хорошо... — Он быстро перелистал страницу и нашел: АБСТРАКТНОСТЬ.
Под ним значилось: «Абстрактность — свойство абстрактного».
Он медленно закрыл книгу. Жена посмотрела на него:
— Ну?
— Ничего.
— Как ничего?
— Теперь я знаю, что абстрактное — это то, что характеризуется абстрактностью.
— А абстрактность?
— Свойство абстрактного.
Жена задумалась:
— А что это значит?
— Не знаю.
— Тогда зачем словарь?
Учитель снова открыл книгу:
— Сейчас найду. — Он долго листал страницы и наткнулся на слово: ДОСТУПНЫЙ.
Под ним стояло: «Доступный — обладающий доступностью для соответствующего субъекта».
Он посмотрел на жену:
— Видишь? Здесь всё объяснено!
— А что такое субъект?
Учитель замер, а затем медленно опустил тяжелую крышку словаря:
— Завтра спрошу у директора.
Через неделю словарь поступил в школы. Министерство выставило строгое распоряжение: «Рекомендовать обязательное использование Толкового словаря при преподавании всех дисциплин».
Учителя вздохнули с облегчением. Теперь, если ученик спрашивал: «Что это значит?», учитель мог легко ответить: «Посмотри в словаре».
Если ученик возвращался через пять минут со словами: «Я посмотрел, но там написано другое непонятное слово», ему отвечали: «Посмотри и его».
Так постепенно родился новый метод обучения. В отчетах он получал высокое название: «Самостоятельное углубление учащегося в понятийно-терминологическую структуру языка». В школьных же коридорах его именовали проще: «Иди посмотри в словаре».
Вскоре граждане обнаружили еще одну странность: некоторые слова в словаре имели по три определения, другие — по семь, а третьи — по двадцать. Комиссия заявила, что значение слова полностью зависит от контекста.
Граждане согласились. Но тогда возник логичный вопрос: «А как определить контекст?»
Комиссия немедленно создала новую рабочую группу. Через год вышел четырехтомный «Толковый словарь контекстов», детально объясняющий, в каких именно ситуациях слово следует понимать в том или ином значении. Однако каждое определение контекста само зависело от внешнего контекста. Тогда появился «Справочник по контекстуализации контекстов», предназначенный исключительно для специалистов.
Еще через два года специалисты окончательно перестали понимать друг друга. Это явление сочли убедительным доказательством «высокой степени профессиональной специализации».
Однажды в Академию пришло анонимное письмо от простого гражданина:
«Уважаемые ученые! Раньше я не знал многих слов, но когда мне их объясняли простыми словами, я обычно все понимал. Теперь у меня есть ваш словарь, и я каждый день узнаю новые понятия. Но чем больше я их узнаю, тем меньше понимаю. Может быть, я как-то неправильно пользуюсь словарем?»
Письмо передали Шмогелю. Он прочитал его дважды:
— Очень интересный случай.
— Что будем отвечать? — спросил секретарь.
Профессор задумался:
— Нужно установить глубокую научную причину. Создать комиссию!
— Для чего?
— Для изучения феномена снижения уровня понимания при расширении словарного запаса.
Секретарь записал и уточнил:
— Как ее назвать?
— Комиссия по когнитивной доступности дефиниционного пространства.
Секретарь записал название, а затем осторожно спросил:
— А что значит «когнитивная доступность»?
Шмогель посмотрел на него. Секретарь замер. Профессор ласково улыбнулся:
— Не волнуйтесь.
— Я не волнуюсь.
— Тогда почему вы спрашиваете?
— Потому что хочу понять.
Шмогель снял очки:
— Вот именно это и есть наша главная проблема.
— Желание понять?
— Нет. — Он посмотрел на огромные шкафы, от пола до потолка забитые томами словарей. — Навная уверенность в том, что понимание должно быть простым.
За окном шел дождь. А в государственно-придворной типографии тем временем вовсю печатали второй том. На его синей обложке было оттиснуто: Б—В, а чуть ниже стояла мелкая строчка:
«Продолжение следует».
Никто тогда еще не подозревал, что это окажется самым понятным и правдивым предложением во всей многотомной истории дубляндского словаря.

Сцена четвертая
Исправление языка

Через несколько лет после выхода первого тома произошло событие, которое сначала показалось совершенно незначительным: в словаре обнаружили ошибку.
Ошибку нашел не ученый — ее нашла продавщица овощей. Она написала в редакцию простое письмо:
«У вас слово "свежий" объясняется как "недавно произведенный, приобретенный или возникший". А если огурец сорван утром, но пролежал на солнце весь день, он свежий или уже нет?»
Письмо попало к профессору Шмогелю. Он прочитал его дважды:
— Интересно...
— Что именно? — спросил секретарь.
— Женщина обнаружила проблему, которую мы не заметили.
— Какую?
— Границы применимости дефиниции.
Секретарь записал. Через два дня была созвана чрезвычайная комиссия. На заседании до позднего вечера обсуждали огурец.
— Свежесть является объективным свойством? — спросил один ученый.
— Нет, — ответил другой. — Это оценочная характеристика.
— Но если она оценочная, почему мы включили ее в словарь как объективный признак?
— Потому что в бытовой практике она воспринимается как объективная.
— А что такое бытовая практика?
— Это практика, которая существует вне научной практики.
— А научная?
— Та, которая осуществляется в рамках научного подхода.
— А что такое научный подход?
Шмогель поднял руку:
— Господа. — Все мгновенно замолчали. — Мы снова ушли от огурца.
Несколько ученых засмеялись, но председатель оставался предельно строг:
— Проблема гораздо серьезнее, чем кажется. — Он открыл словарь. — Если мы признаем, что значение слова зависит от конкретной бытовой ситуации, мы должны признать, что словарь не может дать окончательного значения.
— Тогда зачем он нужен?
Шмогель посмотрел на задавшего вопрос с холодным превосходством:
— Для установления нормативного значения.
— А если народ употребляет слово иначе?
— Народ ошибается.
В зале стало тихо.
— Но если большинство людей употребляет слово именно так?
— Тем хуже для большинства.
Эта фраза так понравилась комиссии, что ее немедленно внесли в официальный протокол.
Через месяц министр подписал новый указ: «В целях обеспечения единства языкового пространства установить нормативные значения ключевых общественно значимых терминов». К документу прилагался список из пятисот слов.
Теперь комиссия не просто объясняла слова — она утверждала их обязательное значение. Слово «свобода» должно было пониматься строго так. Слово «порядок» — так. Слово «разумный» — так. Слово «ответственный» — так. Слово «общественный интерес» — так. Если кто-нибудь употреблял слово иначе, редакция словаря высылала официальный вердикт: «Употребление не соответствует нормативному значению».
Поначалу граждане не обратили на это внимания. Но вскоре один писатель опубликовал статью, где среди прочего заметил: «Свобода начинается там, где человек может выбирать».
Редакция словаря тут же направила ему официальное письмо:
«Ваша трактовка слова "свобода" не соответствует утвержденному определению».
Писатель ответил:
«А кто утвердил это определение?»
Редакция:
«Словарная комиссия».
Писатель:
«Почему?»
Редакция:
«Потому что она является уполномоченным органом по вопросам нормативного значения».
Писатель:
«А кто уполномочил комиссию?»
Ответ пришел через неделю:
«Государство».
Писатель:
«А что такое государство?»
На этот вопрос редакция не ответила. Не потому, что не знала, а просто потому, что это слово пока еще находилось в словарной работе.
Через некоторое время граждане заметили странность. Если раньше человек мог сказать: «Я считаю это несправедливым», теперь ему парировали: «Ваше употребление слова "несправедливый" не соответствует нормативному значению».
Если он говорил: «Я считаю это неправильным», ему сухо отвечали: «Необходимо сначала уточнить критерии правильности».
Если же он ронял: «Я просто не согласен», ему задавали сокрушительный вопрос: «Что именно вы понимаете под словом "согласен"?»
Постепенно люди стали говорить значительно меньше. Не потому, что им нечего было сказать, а потому, что перед каждым предложением начинали мучительно думать: а правильно ли я употребляю эти слова?
Однажды молодой Краузе пришел к Шмогелю. За двадцать лет работы в комиссии он успел сам стать заслуженным профессором:
— Господин Шмогель... Я хочу предложить одну вещь.
— Слушаю.
— Может быть, нам следует вернуть словам их обычное значение?
Шмогель посмотрел на него с искренним удивлением:
— Какое именно?
— То, которым люди пользуются в жизни.
— Но какое из них правильное?
Краузе замолчал. Шмогель продолжил:
— Именно для решения этой проблемы и существует наш словарь.
— Но словарь должен описывать язык!
— Кто вам это сказал?
— Такова его функция!
Шмогель улыбнулся. Он встал и подошел к шкафу:
— Нет, мой молодой коллега. — Он достал первый том. — Сначала словарь описывает язык. — Достал второй. — Потом исправляет язык. — Третий. — Потом нормализует язык. — Четвертый. — Потом защищает язык от неправильного употребления... — Он поставил книги тяжелой стопкой на стол. — ...А потом язык начинает защищать словарь.
Краузе долго молчал:
— А если словарь ошибается?
Шмогель спокойно ответил:
— Тогда мы исправим словарь.
— А если новое исправление окажется ошибочным?
— Исправим и его.
— И так бесконечно?
— Разумеется.
Краузе посмотрел на бесконечные полки с синими томами:
— Тогда когда-нибудь словарь может оказаться совсем не похожим на язык.
Шмогель тепло улыбнулся:
— Вот тогда-то мы наконец и создадим совершенный словарь.
В тот же вечер комиссия получила новый экстренный запрос от министерства. Правительство интересовал один юридический вопрос: «Можно ли считать человека нарушителем, если он нарушил норму, которую не понял?»
Комиссия собралась немедленно. Профессора спорили три дня. На четвертый сформулировали предварительное положение:
«Непонимание нормы не освобождает от ответственности за ее нарушение, если субъект имел возможность ознакомиться с нормативным определением соответствующего понятия».
Краузе перечитал формулировку:
— А если человек не понял само определение?
Все посмотрели на него. Шмогель вздохнул:
— Тогда ему следовало обратиться к словарю.
— Но если он не понял и словарь?
Профессор задумался. Впервые за много лет он не нашел ответа сразу. В комнате установилась полная тишина. Но затем Шмогель медленно просиял:
— Господа... Кажется, нам необходимо создать новый отдел!
— Какой?
Шмогель взял перо и выводя букву за буквой написал:
ОТДЕЛ ПО РАЗЪЯСНЕНИЮ НЕПОНЯТНЫХ МЕСТ В ТОЛКОВОМ СЛОВАРЕ.
Подумал секунду и привычно добавил:
(Временный).
На следующий день новый отдел уже работал в полную силу. А в типографии печатали свежий том, на первой странице которого стояло: «Дополнения и исправления», а на последней выведено: «Продолжение следует».

Сцена пятая
Слово, которого нет

Через некоторое время в Дубляндии возникла новая проблема: люди начали употреблять слова, которых вовсе не было в словаре.
Поначалу это происходило редко. Кто-то говорил: «Мне это не нравится». Кто-то отвечал: «Это неудобно». Кто-то называл чиновника высокомерным, а кто-то считал очередное решение несправедливым. Обычные бытовые слова. Но теперь каждое слово должно было иметь утвержденное государственное значение. Поэтому комиссия стала следить не только за тем, как люди говорят, но и за тем, какие именно слова они выбирают.
Вскоре в газетах появилась новая рубрика: «Слова, не рекомендованные к употреблению». Там публикуется регулярный список запрещенных понятий:
В понедельник в него попало слово: «лишний».
Во вторник: «нелепый».
В среду: «бессмысленный».
В четверг: «почему».
Последнее слово вызвало особенно много споров.
— Почему? — растерянно спросили журналисты.
Комиссия официально ответила:
— Вопрос требует уточнения. Необходимо сначала установить, о каком именно «почему» идет речь.
— Мы спрашиваем, почему слово «почему» попало в список!
Комиссия собралась на экстренное заседание. Председатель Шмогель был мрачен:
— Ситуация становится опасной.
— Почему? — вырвалось у кого-то.
Шмогель тяжело поднял глаза. Все мгновенно замолчали:
— Именно.
Через неделю министр просвещения вызвал Шмогеля в кабинет:
— Профессор, мне докладывают, что словарь вызывает в обществе недовольство. Люди жалуются на то, что их обычные слова объявляют неправильными.
Шмогель спокойно сел в кресло:
— Они путают два принципиальных понятия: неправильность слова и несоответствие слова нормативной системе.
Министр потер лоб:
— А в чем разница?
— Неправильным слово может быть само по себе. А несоответствующим — вполне нормальное бытовое слово, которое просто не отвечает утвержденной дефиниции.
Министр некоторая время молчал, а затем тихо признался:
— Профессор... Я ничего не понял.
Шмогель сдержанно улыбнулся:
— Значит, словарь работает.
— Объясните проще!
Шмогель задумался, а затем качнул головой:
— Не могу.
— Почему?
— Это запрещенное слово.
Через год был принят масштабный указ: «О защите единого понятийного пространства Дубляндии». Согласно ему, государственные учреждения обязывались использовать слова исключительно в соответствии с их нормативными значениями.
В школах немедленно ввели новый предмет — «Практика нормативного словоупотребления». На экзамене ученику давали простую фразу: «Мне не нравится это решение». Ребенок должен был по пунктам разобрать:

1.Значение слова «нравится»;
2.Субъект оценки;
3.Объект оценки;
4.Характер эмоционального отношения;
5.Соответствие высказывания нормативной лексике.

Если ученик просто отвечал: «Мне не нравится», ему ставили двойку. Не потому, что он был неправ, а потому, что его ответ не содержал необходимой понятийной детализации.
Однажды в школу пришел инспектор. Он вошел в класс и попросил ученика прочитать предложение из учебника: «Человек имеет право на свободу».
— Что такое свобода? — спросил инспектор.
Ученик поднялся:
— Свобода — это... — Он замялся и замолчал.
— Что?
— Я забыл.
— Что именно?
— Как правильно.
Инспектор строго посмотрел на учителя:
— Почему ученик не знает нормативного определения?
Учитель пожал плечами:
— Он знает.
— Тогда пусть скажет!
Ученик немного помолчал, а затем на одном дыхании отчеканил:
— Свобода — это состояние субъекта, характеризующееся нормативно допустимой возможностью осуществления волевого выбора в пределах установленного понятийно-правового пространства.
Инспектор одобрительно улыбнулся:
— Отлично. А ты сам — свободен?
Мальчик задумался. Он перевел взгляд на учителя, потом на инспектора, потом на учебник:
— Я не знаю.
— Почему?
Мальчик опустил глаза:
— Я не знаю, можно ли так говорить.
Инспектор поставил в журнале галочку и вышел.
Учитель еще некоторое время смотрел ему вслед, а затем медленно подошел к окну. Во дворе дети играли в футбол. Один мальчик крикнул: «Дай мяч!». Другой ответил: «Не дам!». Третий отнял мяч, первый его толкнул. Они поссорились, а через минуту снова помирились. Никто из них не потребовал определения слова «ссора», не уточнял объем понятия «мяч» и не составлял протокол о нормативном характере игры.
Учитель смотрел на них и вдруг подумал: «Как же они всё-таки много понимают». Но эта мысль испугала его своей опасной смысловой глубиной, и он поспешно вернулся к классной доске.
Тем временем Словарная комиссия зашла в тупик. Появились слова, которые принципиально невозможно было подчинить общим правилам. Например: «Я».
Комиссия спорила месяц. Если человек говорит «я», он обозначает себя. Но что такое «себя»? Что такое «человек»? Что такое «обозначает»? И чем «себя» отличается от «я»?
В конце концов решили записать сухо: «Я — местоимение первого лица единственного числа». Все вздохнули с облегчением. Но тут один филолог спросил:
— А что такое «лицо»?
Другой подхватил:
— А что такое «число»?
Третий:
— А что такое «единственное»?
Председатель закрыл глаза:
— Не трогайте это слово.
— Почему?
— Потому что оно опасное.
Все посмотрели на доску. Там белела единственная буква: Я. И впервые за всю историю комиссии никто из ученых не решился дать этому слову определение.
Шмогель медленно подошел к доске. Он долго смотрел на нее, затем взял мел и вместо длинной научной дефиниции вывел короткую строчку:
Я — Слово, не требующее объяснения.
Краузе удивленно поднял голову:
— Почему?
Шмогель тихо ответил:
— Потому что каждый человек и так знает, что это такое.
Краузе помолчал, а затем впервые за тридцать лет задал самый главный вопрос:
— Тогда почему мы вообще создавали этот словарь?
Шмогель посмотрел на него — и впервые в жизни не нашел, что ответить. Он бессильно положил мел на край кафедры.
В кабинете воцарилась молчаливая тишина. За стеной монотонно стучали машинистки, в коридорах служащие переносили тяжелые стопки новых рукописей, а в типографии печатали очередной синий том.
А на доске оставалось гореть одно короткое слово — Я. Оно было единственным во всем огромном здании Академии, которое комиссия так и не смогла подчинить нормативному определению.
И именно поэтому оно оказалось самым живым и самым опасным.

Сцена шестая
Совершенный словарь

После истории со словом «Я» в Словарной комиссии произошли необратимые изменения. Это слово больше никогда не обсуждали — его попросту исключили из всех протоколов. Внутренним распоряжением было строго запрещено использовать его во время заседаний без предварительного указания грамматического статуса.
Профессор Шмогель объяснял это коллегам так:
— Мы не можем допустить, чтобы одно короткое слово разрушило систему, которую мы создавали десятилетиями.
— Но почему оно ее разрушает? — не унимался Краузе.
— Потому что оно указывает непосредственно на говорящего.
— И что в этом плохого?
— Ничего.
— Тогда почему мы его боимся?
Шмогель ответил не сразу:
— Потому что вся наша система построена на определениях. А человек, который говорит «я», не нуждается в определении самого себя.
Краузе замолчал. Это было неприятно — звучало слишком просто. А всё простое в Академии уже давно вызывало глубокое подозрение.
Тем временем работа над словарем продолжалась. К двадцатому году грандиозный труд насчитывал уже восемьсот сорок два тома. Его читальные залы занимали три огромных здания. Для перевозки книг использую специальные тележки, для хранения — отдельные многоэтажные архивы.
Для поиска нужного термина внедрили современную компьютерную систему. Но компьютер тоже требовал соблюдения регламента: сначала в него необходимо было ввести точное нормативное значение слова, которое пользователь желал найти. Если тот ошибался в написании, машина не исправляла ошибку, а выдавала холодную справку:
«Введенное слово не соответствует нормативной форме. Обратитесь к разделу "Нормативность"».
В разделе «Нормативность» было сухо выведено: «Нормативность — соответствие установленной норме».
А в разделе «Норма»: «Норма — нормативно установленное правило».
После этого компьютер любезно предлагал: «Для дальнейшего поиска ознакомьтесь с понятием "нормативность"». Система была абсолютно совершенна: она никогда не ошибалась, потому что никогда никуда не приводила.
Однажды уже совсем старый министр просвещения вызвал Шмогеля к себе. За его спиной массивными стенами стояли шкафы с последними томами:
— Профессор, пришло время подвести итог. Мы потратили двадцать пять лет.
— Двадцать семь, — поправил Шмогель.
— Тем более. Словарь завершен?
— Формально — да.
— А фактически?
— Фактически язык продолжает развиваться.
— Значит, словарь не завершен?
— Завершен текущий этап его незавершенности.
Министр устало закрыл глаза:
— Можно по-человечески?
— Можно.
— И?
— Нет.
Министр долго молчал, глядя в окно:
— А люди... они стали лучше понимать язык?
— Это зависит от того, что считать пониманием.
— Вот именно! — Министр поднялся. — Я задал простой вопрос!
— Простых вопросов не существует, — спокойно возразил Шмогель. — Потому что каждый вопрос уже содержит в себе неявные предпосылки.
Министр тяжело опустился обратно в кресло и вздохнул:
— Хорошо. Тогда ответьте на другой вопрос: зачем мы всё это делали?
Шмогель посмотрел на бесконечные полки. Восемьсот сорок два тома. Миллионы страниц. Миллиарды слов. Десятилетия самоотверженного труда. Он произнес с глубоким убеждением:
— Чтобы люди понимали друг друга.
— А понимают?
Профессор молчал.
— Профессор?
— Не знаю, — тихо ответил Шмогель. — Мы давно перестали спрашивать людей.
В тот же день в Академию пришло новое письмо без подписи. В нем была всего одна строка:
«Раньше люди говорили друг с другом и иногда понимали. Теперь у них есть словарь, и они боятся говорить».
Письмо передали Шмогелю. Он прочитал его, аккуратно сложил лист и положил в секретную папку.
— Что будем делать? — спросил Краузе.
— Ничего.
— Почему?
— Потому что это всего лишь частное мнение.
— А если это мнение правильное?
Шмогель посмотрел на него со всей строгостью:
— Тогда это очень опасное мнение.
— Почему?
— Потому что оно не подтверждено комиссией.
Краузе взялся за край письма:
— А если комиссия ошибается?
Шмогель посмотрел на него пристально и сметливо:
— Осторожнее, коллега. Это уже не вопрос о словаре.
Краузе мгновенно всё понял и молча положил письмо обратно.
Через несколько месяцев произошло событие, ставшее последним испытанием для Словарной комиссии. В одном маленьком провинциальном городке учительница литературы решила провести урок без словаря. Она принесла в класс старую художественную книгу.
— Сегодня мы будем просто читать, — сказала она.
Ученик привычно поднял руку:
— Какое определение слова нам сначала записать?
— Никакого.
— Почему?
— Потому что сначала нужно прочитать.
— А потом?
— Потом поговорим.
— А если мы неправильно поймем?
Учительница улыбнулась:
— Тогда поспорим.
Дети переглянулись — идея им понравилась. Они начали читать. Один понял рассказ так, другой — иначе, а третий вообще не согласился с обоими. Они спорили, смеялись, перебивали друг друга, ошибались и меняли мнение.
А потом один мальчик задумчиво произнес:
— Кажется, я понял.
— Что? — спросила учительница.
— Не знаю, как это точно объяснить...
— Тогда попробуй своими словами.
Мальчик начал говорить: подбирал выражения, останавливался, смущался, но остальные слушали его с замиранием сердца.
В этот момент дверь класса с шумом открылась. На пороге стоял строгий инспектор Министерства понятийной стандартизации:
— Что здесь происходит?!
— Урок, — спокойным тоном ответила учительница.
— По какой методике?
— По обычной.
Инспектор нахмурился:
— Где словарь?
— Сегодня он нам не нужен.
Инспектор побледнел:
— Не нужен?! На основании какого нормативного положения вы решили, что словарь не нужен?
— Я не решала.
— Тогда кто?!
Учительница посмотрела на затихших детей:
— Мы просто разговариваем.
Инспектор быстро записал что-то в блокнот:
— Это необходимо немедленно проверить! — И выскочил за дверь.
На следующий день учительницу вызвали в министерство, предъявив официальное обвинение в «ненормативном использовании языка без предварительной дефиниционной подготовки».
— А что именно я нарушила? — спросила она.
Чиновник раскрыл пухлую папку:
— В соответствии с пунктом семьдесят третьим приложения к постановлению о регламентации понятийно-коммуникативной деятельности...
Учительница вежливо слушала. Через десять минут она подняла руку:
— Простите, можно один вопрос?
— Разумеется.
— Вы сами понимаете, что сейчас читаете?
Чиновник замялся. В кабинете воцарилась звонкая тишина. Он посмотрел на текст, потом на учительницу, снова на текст... И вдруг впервые за много лет службы тихо произнес:
— Нет.
— Тогда почему вы это читаете?
— Потому что это написано...
— А зачем написано?
Чиновник снова посмотрел на бумаги — и впервые не нашел, что ответить.
В тот вечер Шмогель пришел в свой кабинет очень поздно. Он включил настольную лампу. На столе лежал самый первый том словаря — тот самый, темно-синий, с золотым тиснением: А—Б.
Профессор открыл его, медленно перелистал пожелтевшие страницы и остановился на слове: ПОНЯТНЫЙ.
«Понятный — такой, смысл которого доступен пониманию».
Он грустно усмехнулся. Перелистнул дальше и нашел: ПОНИМАНИЕ.
«Понимание — процесс достижения понимания».
Шмогель закрыл книгу. Впервые за двадцать семь лет профессор почувствовал глубокую, безграничную усталость. Не физическую — совсем другую.
Он посмотрел на шкафы, на гигантские стеллажи, уходящие под самый потолок, на тысячи томов. И вдруг понял одну простую, прозрачную вещь: Словарь не объяснял язык. Он объяснял словарь. А словарь объяснял словарь. И так — до бесконечности.
Профессор встал и медленно подошел к окну. Внизу по улице шли обычные люди. Они о чем-то оживленно разговаривали: кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то признавался в любви, а кто-то просил прощения. Они говорили неточно, неправильно, ненаучно, путались и противоречили сами себе — но каким-то чудесным образом прекрасно понимали друг друга.
Шмогель долго смотрел на них из своего высокого окна, а затем тихо шепнул:
— Странные люди...
Он хотел добавить что-то еще — важное, научное, нормативное. Но так и не нашел нужных слов.
И это было, пожалуй, первое молчание в его жизни, которое не требовало абсолютно никаких объяснений.

Сцена седьмая
Последнее слово

На следующий день профессор Шмогель впервые за двадцать семь лет не пришел на утреннее заседание. Председатель отсутствовал. Секретари в растерянности ждали до десяти часов, а в десять пятнадцать начали шепотом обсуждать, что делать:
— Может быть, он заболел?
— Невозможно!
— Почему?
— Вчера он выглядел совершенно здоровым.
— Откуда вы знаете?
— Он сам сказал, что здоров.
— А что именно значит «здоров»?
Все присутствующие мгновенно замолчали.
— Не начинайте, — тихо произнес Краузе.
Они посмотрели на него:
— Что?
— Ничего.
— Вы только что сказали: «не начинайте».
— Да.
— Что именно не начинать?
Краузе встал из-за стола:
— Ничего. — И молча вышел из комнаты.
Шмогеля нашли в самом дальнем и старом читальном зале. Он сидел в одиночестве у высокого окна, а перед ним лежал пожелтевший первый том словаря.
Краузе остановился в дверях:
— Профессор...
Шмогель не ответил.
— Вы здесь?
— Как видите.
— Вас все ждут.
— Пусть подождут.
Краузе подошел и сел напротив. Некоторое время они молчали. Затем Шмогель спросил:
— Вы когда-нибудь задумывались, Краузе, что такое понимание?
Краузе грустно усмехнулся:
— Кажется, каждый день.
— Я серьезно.
— И я.
Шмогель открыл фолиант и показал страницу:
— Вот. Числится: «Понимание».
Краузе прочитал дефиницию, затем перевернул страницу:
— И что?
— Ничего.
— Именно.
Шмогель с тяжелым стуком закрыл книгу:
— Двадцать семь лет мы определяли слова.
— Да.
— Исправляли определения.
— Да.
— Уточняли значения.
— Да.
— Устраняли противоречия.
— Да.
— Создавали новые отделы.
— Да.
— Новые комиссии.
— Да.
— Новые словари.
— Да.
Шмогель внимательно посмотрел на него:
— А понимание так и не появилось.
Краузе долго молчал, всматриваясь в пылинки, кружащие в луче света:
— Может быть, оно вообще не появляется из определений?
Шмогель кивнул:
— Я тоже так думаю.
— Тогда откуда оно берется?
Профессор посмотрел в окно на спешащих прохожих:
— Не знаю.
— И что теперь?
Шмогель беспомощно пожал плечами:
— Теперь мы впервые действительно ничего не знаем.
Краузе улыбнулся:
— Это плохо?
Шмогель тоже чуть улыбнулся:
— Не уверен.
Они снова замолчали. Через некоторое время Краузе тихим голосом замешкался:
— А знаете, что самое странное?
— Что?
— Я ведь понимаю то, что вы мне сейчас сказали.
Шмогель посмотрел на него и тихо ответил:
— Я тоже.
И они оба тихо засмеялись. Впервые за двадцать семь лет в тишине Академии прозвучал чистый человеческий смех, который не требовал абсолютно никакого научного определения.
В этот день состоялось последнее заседание Словарной комиссии. Шмогель вошел и сел во главе стола. На сукне лежал новый масштабный проект: «Словарь основополагающих понятий человеческого понимания». Министр с нетерпением ожидал его утверждения.
Председатель открыл папку:
— Первый термин?
Секретарь отчеканил:
— «Понимание».
— Определение?
Секретарь зачитал:
«Понимание — процесс адекватного усвоения содержания сообщения субъектом в соответствии с нормативно установленными критериями интерпретационной корректности».
Шмогель спокойно выслушал и спросил:
— Кто это написал?
— Отдел фундаментальной семантики.
— Они сами понимают, что именно написали?
Секретарь растерялся:
— Не могу знать.
— Тогда позовите их.
Через десять минут в зал вошли семь почтенных профессоров. Шмогель положил перед ними листок:
— Объясните мне это определение.
И они начали объяснять. Один длинно рассуждал о когнитивных процессах, другой — о семантических структурах, третий — о нормативности, четвертый — о субъективной интерпретации, пятый ссылался на соседний словарь, шестой откровением открыл третий том, а седьмой вдохновенно предложил создать под это отдельную комиссию.
Шмогель выслушал каждого. Затем молча поднял руку. Все мгновенно смолкли:
— Господа... Я ничего не понял.
В зале наступила мертвая тишина. Краузе смотрел на председателя во все глаза. А Шмогель медленно, впервые за многие годы, искренне улыбнулся:
— И знаете... Впервые в жизни я этому рад.
Он взял перо, размашисто перечеркнул сложную научную формулировку, перевернул лист и на чистой стороне вывел крупными буквами:
ПОНИМАНИЕ — КОГДА ТЫ ПОНИМАЕШЬ.
Профессора шокированно переглянулись:
— Это не научено! — воскликнул один.
— Неполно! — подхватил другой.
— Неточно! — заявит третий.
Шмогель кивнул:
— Возможно. — Он поставил твердую точку. — Но зато всё понятно.
В тот же вечер государственная типография получила строжайшее распоряжение: «Приостановить выпуск новых томов Толкового словаря». Документ был подписан, согласован, зарегистрирован и прошел все необходимые инстанции.
Но напечатать его так и не успели.
Потому что перед исполнением типография официальным письмом запросила у министерства разъяснение нормативного значения слова «приостановить». Министерство направило запрос в Академию, Академия — в Словарную комиссию, а комиссия создала для этого специальную подкомиссию. Подкомиссия запросила старое определение, но оно оказалось противоречивым. Началось новое бурные обсуждение.
И пока лучшие умы государства выясняли, что именно означает слово «приостановить», типографские станки продолжали работать без остановки.
Они отпечатали еще один том. Потом еще один. И еще. И так словарь продолжал неконтролируемо расти.
Прошло много лет.
Однажды маленький мальчик нашел на чердаке старого дома огромный том. Он был тяжелым, пыльным, с потемневшим от времени золотым тиснением. Мальчик открыл его наугад, и ему попалось слово: ПРОСТОЙ.
Он прочитал определение. Перечитал еще раз, но ничего не понял. Тогда он закрыл тяжелую книгу и спустился к отцу:
— Папа...
— Что, сынок?
— А что значит «простой»?
Отец отложил инструмент, посмотрел на сына, на секунду задумчиво прищурился и мягко сказал:
— Ну... Это когда всё понятно.
Мальчик задумался на мгновение:
— А если непонятно?
Отец улыбнулся:
— Тогда это уже не простой.
Мальчик кивнул: он всё понял и больше ни о чем не спрашивал.
А на чердаке так и остался лежать бесконечный словарь. В нем были даны определения почти к каждому слову на свете. Ко всем... кроме одного — самого главного:
«Понятно».

Эпилог
После словаря

На следующий день профессор Шмогель пришел в университетский корпус. В аудитории уже сидели студенты, привычно приготовившие блокноты для записи дефиниций.
Он поднялся на трибуну и положил на кафедру одну тонкую тетрадь. Не многотомный словарь. Не методическое пособие. Просто тетрадь в мягкой обложке.
— Сегодня, господа, — сказал он, — мы не будем ничего определять.
Студенты в недоумении переглянулись:
— А что мы будем делать?
— Говорить.
Один студент осторожно поднял руку:
— О чем?
Шмогель на секунду задумался:
— О чем хотите.
— Но по какой теме?
— По любой.
— А правильные термины использовать?
— Не нужны.
— А как же научные определения?
— Тоже не нужны.
— А критерии оценки?
— Их нет.
Студенты сидели в полной тишине. Они просто не знали, как можно начать разговор, если к нему не выдали инструкцию.
Шмогель мягко посмотрел на них и улыбнулся:
— Вот видите...
— Что, профессор?
— Мы так долго учили людей говорить правильно, что совершенно забыли научить их говорить.
В самом дальнем ряду поднялся еще один студент:
— Профессор... А если я скажу что-нибудь глупое?
Шмогель тихо ответил:
— Тогда у нас впервые появится настоящая возможность поговорить.
Студент улыбнулся. За ним улыбнулись остальные. И в аудитории кто-то начал говорить — сначала сбивчиво, неуверенно, подбирая слова. Потом подхватил второй, за ним — третий.
Вскоре они уже спорили, перебивали друг друга, ошибались, искренне смеялись и иногда затихали, размышляя о сказанном.
А Шмогель просто сидел и слушал. Впервые за много-много лет он не делал абсолютно никаких записей. На столе перед ним лежала чистая тетрадь.
На ее первой странице сначала было выведено красивым почерком одно длинное предложение:
«Не всё, что невозможно определить, невозможно понять».
Профессор перечитал его, с легкой улыбкой перечеркнул одной чертой, а чуть ниже написал своими руками совсем другое:
«Иногда достаточно просто поговорить».
И оставил всё именно так.