Полежаев

Вова Полежаев теперь жил у своей бабушки в районном центре, в старом, практически непригодном для жилья полусарае — доме-времянке.
Он приехал к ней из деревни без копейки за душой.
Устроился на местную фабрику слесарем. В первую же зарплату купил себе приёмник «Альпинист» и много хлопчатобумажных носков. Он решил, так как живёт теперь в городе, будет менять носки ежедневно, а не так, как дома — раз в месяц, а то и в два.
Местные ему не понравились.
Ему казалось, у всех у них слишком широкие лица и маленькие свинячьи глазки.
Глазки эти смотрели на Вову недоброжелательно.
Бабушку свою он любил и ненавидел одновременно.
Он её даже однажды зверски оттолкнул, потому что она попалась ему на пути.
Бабушка готовила Вове очень невкусные, воняющие старостью обеды.
Вове очень не хватало женской ласки, и от этого он страдал. Перед сном он усиленно занимался онанизмом, но это не помогало.
Он так интенсивно массировал пенис, что тот становился раздутым, как переваренная репа.
Однажды в праздничный весенний денёк Полежаев решил сходить в центр с прямым намерением с кем-то познакомиться.
Вечерело.
Вова выпил двести пятьдесят граммов креплёного вина и двинулся.
Дойдя, он долго и тупо бродил взад-вперёд по улице Ленина, вглядываясь в проходящих незнакомок.
Девушки были в ярких платьях и все спешили по своим делам.
Вдруг Вова практически нос к носу столкнулся с плачущей женщиной.
Она, судя по всему, была пьяна и шла вздрагивая.
Полежаев устремился за ней следом.
— Девушка, что-то случилось? Вас кто-то обидел? — спросил он.
Женщина остановилась, громко высморкалась в ладонь и с удивлением посмотрела на парня.
— Меня муж из дома выгнал, — горестно произнесла она и, повернувшись, побрела прочь.
От предчувствия чего-то тревожного и интимного Полежаев даже просветлел.
— Куда же вы теперь идёте? — спросил он.
— Топиться, — ответила женщина не то в шутку, не то всерьёз.
— Я этого не допущу! — театрально вскричал Вова.

Как Полежаев довёл женщину до своего дома, он потом не помнил.
Лицо и уши его горели испепеляющим огнём.
Заведя её на веранду, Полежаев вдруг устыдился зачумлённого быта бабушкиного жилища.
Ему оно представлялось несколько иначе; теперь он как бы заново, с ужасом смотрел на лоснящуюся от жира, старую, дурно пахнущую клеёнку на столе и стоящие на полу не менее дурно пахнущие вёдра и тазики с откисающими тряпками и так называемой «мешанкой» для прокорма кур.
Полежаев поспешно потянул женщину в свою комнату, памятуя, что у него оставалось полбутылки креплёного.
Весело и бессвязно балагуря, Полежаев разлил содержимое бутылки по стаканам — себе значительно меньше.
Сидя на его холостяцкой кровати, выпили. Тут же, не теряя времени, он полез целоваться.
Женщина мягко отстранила Вову, но на придыхании спросила:
— Горячая вода есть, подмыться?
Полежаев, подзадоренный этим интимным тоном, ринулся на кухню подогревать воду в большом тазике.
Женщина, выйдя к нему на кухню, попросила поставить тазик на пол и отвернуться. Сняла трусы, не снимая платья, присела и начала плескаться.
Звук плещущейся воды совсем одурманил Полежаева.
Когда он зашёл на кухню с чистым полотенцем, женщина деловито стирала в той же воде свои трусы, взяв с умывальника хозяйственное мыло.
Полежаев стал тянуть её за руку в спальню, от нетерпения топоча ногами. Он не слышал бабушкиного кряхтения из соседней комнаты. Он ничего в этот миг не слышал.
Райское наслаждение длилось несколько бесконечных мгновений. Когда Полежаев, лёжа на гостье, приподнял голову, то увидел в дверях бабушку: она пристально на них смотрела.

Женщина ушла под утро, отказавшись от провожаний.
Больше её Вова никогда не видел.

Где-то через несколько дней бабушка, зайдя, швырнула ему на кровать её трусы.
— На-ка вот, курве своей отдашь, — сказала она без особых эмоций.
Полежаев со вздохом вспомнил женщину и горестно подумал: «Да где ж её взять?»
Он снова по вечерам начал заниматься онанизмом, но после той встречи делал это с особенной яростью.