поднебесная...

Поднебесная"...
В баре «Поднебесная» пахло паленой пылью и дешевым бурбоном. За окном, заштопанным свинцовыми нитями дождя, город переваривал сам себя. Я сидел на липком вельветовом диване и смотрел на людей.

Я бы сказал, что они пьют от потерянной любви и , что им  не хватает хорошей драки, чтобы почувствовать пульс. Что еще мгновение  и всё сгорит дотла. Но я видел другое. В каждом из них, жрущем свои пересоленные сэндвичи, сидели двое. Двое под одной кожей.

Вот официантка Лея несет заказ. В ее походке столько нежности, что ею можно укрывать новорожденных. Она думает о своей больной матери, о том, как купит ей завтра персиков. Это свет. А потом она спотыкается о протертый линолеум, ловит равновесие, и на долю секунды ее лицо меняется. В глазах вспыхивает такая ледяная, расчетливая жестокость ко всему живому, что воздух в баре становится хрупким, как стекло. Если она уронит тарелку, этот парень в углу получит горячим соусом в рожу, и Лея сделает это с удовольствием хирурга, ампутирующего гангрену. Свет и тьма. Созидание и разрушение. Они не боролись внутри нее. Они там совокуплялись, выплевывая искры.

Старик закурил бы вонючую сигарету и процедил: «Ты думаешь, ты снежинка? Ты — химическая авария». И он прав. Мы все — чертовы химические аварии.

Я смотрю на свои руки. Левая помнит тепло щеки моего сына. Правая помнит вес кастета. Тот парень в Питере тоже думал, что он весь соткан из света, пока его жена не ушла к ветеринару. Он пытался быть только добрым, только правильным, этим стерильным святым дерьмом. И когда пружина лопнула, он не просто убил того парня. Он уничтожил ту часть себя, которая умела прощать. Утонул во тьме. Ожесточился до состояния бетона. Потерял способность чувствовать, оставив только зуд в костяшках пальцев.

Хотелось бы подойти к музыкальному автомату, опустить четвертак и выбрать бы тишину. Потому что величайшая трагедия человека — это попытка выбрать одну сторону. Выдавить из себя тень, как прыщ. Стать чистым духом. К такому нельзя прикоснуться, от него сквозит могилой. Или стать чистым зверем — тогда тебя пристрелят на третьей странице, потому что сюжету больше нечем будет дышать.

Настоящая зрелость пришла ко мне не с мудростью и не с морщинами вокруг глаз. Она пришла в три часа ночи в дешевой мотельной комнате, когда я перестал делить себя на «хорошего», который жертвует деньги приютам, и «плохого», который выбивает долги для букмекера. Я посмотрел в зеркало. Там стоял уставший бог умирающей галактики.

Мы ведь и есть маленькая модель вселенной. Каждый день внутри нас происходит собственный Большой взрыв. Старые звезды наших принципов коллапсируют, превращаясь в черные дыры сожалений, и тут же, в этом абсолютном вакууме, из сжатой боли рождаются новые сверхновые — внезапные приступы смеха, желание позвонить отцу, готовность отдать куртку незнакомцу.

Жизнь — это не хождение по канату над пропастью. Все мы ошибаемся, романтики всегда промахиваются мимо сути. Канат натянут над пустотой нашего собственного нутра. И балансировать нужно не между добром и злом. Балансировать нужно между принятием своего хаоса и желанием разнести эту комнату к чертовой матери просто ради звука бьющегося стекла.

— Еще порцию, — говорю я Леи.

Она смотрит на меня той самой стороной, где живет бездна, но пальцы, ставящие стакан на стол, движутся с материнской осторожностью. В этом стакане пузырится ночь. В моем горле горит звездный ветер.

Я больше не борюсь. Борьба требует слишком много энергии, а космос внутри устал. Я просто держу их обеих. Ту, что может любить до кровавых мозолей на сердце, сжимая кого-то так, что трещат ребра. И ту, что способна падать в такие бездны равнодушия, где замерзает даже крик.

Пока этот процесс продолжается — пока старые убеждения гибнут в ядерном огне стыда, а новые смыслы зажигаются из пыли похмельного утра — я жив.

Я допиваю бурбон. Он пахнет пеплом мертвых солнц и надеждой на завтрашний дождь. Пора идти. Где-то снаружи ждет моя личная черная дыра, которой сегодня снова понадобится немного человеческого тепла, чтобы не поглотить квартал целиком