Отчий дом

              Старый саманный дом в пригороде Шымкента, чуть пониже Сайрама*, не просто ветшал — он медленно и покорно врастал в сухую, растрескавшуюся от зноя глину. Вокруг шумел сочный, душный южный полдень. Воздух дрожал от марева, пахло перезрелой падалицей урюка, горькой степной полынью и горячей пылью с недалёкой трассы. В глубине сада лениво журчал полупустой арык. Над ним раскинул свою душную, тяжёлую тень карагач. Под этим деревом на широком потемневшем топчане, застеленном старыми, выцветшими корпешками, сидели двое — Ерлан и Бахтияр.
              Они молчали с самого утра, отвернувшись друг от друга. На краю топчана сиротливо лежала папка с бумагами, которую час назад оставил уехавший городской нотариус. Мама Айша не оставила завещания.
              — Ну и чего мы высиживаем? Куда смотрим? — Ерлан, старший, резко поднялся, хрустнув коленями. Он всю жизнь проработал главным технологом на консервном заводе — человек жёсткий, прямолинейный, привыкший к графикам и сметам. — Надо решать, Баха. Время идёт, застройщики ждать не будут. Ты посмотри на эти стены — саман сыплется, балки на веранде повело. Тут ремонта на миллионы! А дом угловой, под коммерцию уйдёт со свистом. Продадим, застройщики хорошие деньги дают. Мне старшего пацана учить надо. Сауле на операцию отложить, долг закрыть. Что ты в эту рухлядь вцепился? Тебе-то одному много ли надо в твоей однушке?
              Бахтияр, младший, даже не шевельнулся. Он сидел по-турецки, подперев подбородок испачканными в масляной краске пальцами. Бахтияр был реставратором в местном музее — всегда полуголодный, молчаливый, с вечным блокнотом в кармане. Он долго смотрел, как по раскалённой доске топчана ползёт крошечный муравей, а потом тихо, почти беззвучно спросил:
— Ты отца помнишь, Ерлан? Как он этот карагач сажал, помнишь?
— При чём тут карагач и отец? — Ерлан раздражённо отмахнулся, доставая сигарету. — Отца пятнадцать лет как похоронили. Хватит прошлым жить. Реальность — она вот, в бумагах. Детям жильё нужно, жизнь в городе дорожает каждый день. А этот дом… его время прошло.
— Это отчий дом, брат, — Бахтияр, наконец, поднял на него глаза, и в их мягкой глубине вдруг прорезалась упрямая, жёсткая сталь. — Отчий дом. Здесь наша плацента зарыта, под этим самым порогом. Мама перед последним вздохом мне руку так сжала, что синяк остался, и шептала: «Не вздумайте гасить очаг, не продавайте гнездо». А ты пришёл сюда с калькулятором. Пришёл и сотки пересчитываешь. Продать этот дом чужим людям под автомойку или тойхану — это как маму предать.
— Ты мне тут демагогию свою художественную не разводи! — Ерлан взорвался, швырнув зажигалку на топчан. Лицо его мгновенно пошло багровыми пятнами. — На какие шиши ты его восстанавливать собрался, святоша? У тебя в кармане, когда в последний раз тенге водились? На баурсаки у меня перехватываешь! Мать последние три года на ком держалась? Кто ей врачей из города возил? Кто сиделку оплачивал, когда у неё ноги отнялись? Всё я! А ты приедешь, раз в месяц, посидишь на топчане, чаю из самовара попьёшь, картинку свою набросаешь — и поминай, как звали! Праведник нашёлся за мой счёт!
              Из прохладной глубины дома, шлёпая старыми тапками, вышла Сауле, жена Ерлана. Женщина волевая, с тяжёлым взглядом хозяйки, которая привыкла контролировать каждый семейный тиын. В руках она бережно несла старинный коржын — бархатный мешок, расшитый потускневшим золотым шитьём. В нём мама  Айша держала свои нехитрые девичьи ценности.
— Хватит орать на всю улицу, позор какой, — Сауле строго осадила мужа, ставя коржын на топчан. — Соседи уже через забор заглядывают, уши греют. Нашли время отношения выяснять. Вот, смотрите лучше, что я в мамином комоде нашла. Думала, там старые серебряные браслеты лежат, а там только квитанции за свет и вот это…
Она достала из мешка толстую общую тетрадь в серой дерматиновой обложке. Из неё торчал засохший, прозрачный на свет лист урюка. Это был дневник, который мама Айша вела тайно, по ночам, когда весь дом засыпал под стрекот шымкентских цикад.
              Ерлан молча выхватил тетрадь. Его крупные, мозолистые пальцы неловко перелистнули страницу. Знакомый, аккуратный почерк матери — она сорок лет проработала учительницей начальных классов, заставил братьев затаить дыхание. Ерлан начал читать вслух, и его голос, обычно уверенный и громкий, с каждой строчкой становился тише: «14 сентября. Ерлашка сегодня опять приехал хмурый, привёз два мешка муки, сахар и новые таблетки от давления. Ругался, что я не слежу за своим здоровьем. Он у меня такой строгий сделался, весь в отца — правильный, угрюмый. Всё на себе тащит, за всех спину гнёт. Сердце у него с виду как гранитный валун, а я-то знаю — оно как мягкий курдючный воск. Ночами не спит, за долги свои заводские переживает, за детей. Дай ему Аллах здоровья. А Бахтияр, пока был в Астане на своей этой реставрационной стажировке, прислал мне открытку —  нарисовал наш карагач во дворе. О, Аллах, красиво как, будто ветерок с веток дует прямо в комнату. Баха — это моя радость, лёгкий он, как степной воздух после дождя. Как жаль, что мальчики мои отдалились. Муж Марат ушел, а они всё спорят, кто главнее, кто больше сделал. Ерлан злится, что Бахтияр не помогает деньгами, а Бахтияр обижается на его грубые слова. Эх, глупые мои жеребята….  Они никак не поймут: Ерлан — это стены нашего дома, его сила — это фундамент. А Бахтияр — это свет в окне, его тепло и душа. Без стен свет сразу задует степным ветром. А без света самые крепкие стены станут просто холодной могилой. Молюсь, чтобы они сберегли этот отчий дом вместе. Поодиночке они сломаются, загрызут друг друга от старых обид…»
              Ерлан резко замолчал. Он стоял, уставившись в пожелтевшую страницу, и Сауле впервые за двадцать лет совместной жизни увидела, как у её железного, непробиваемого мужа мелко-мелко задрожал подбородок. Он медленно закрыл тетрадь, положил её на топчан и быстрыми шагами отошёл к самому краю огорода. Встал спиной к дому, шумно затянулся сигаретой и долго смотрел на горизонт, где над раскалённой степью дрожало марево.
              Бахтияр взял дневник матери. Пробежал глазами строчки ещё раз, наткнулся на слова «Баха — это моя радость» и вдруг глухо, по-детски уткнулся лицом в колени, разрыдавшись. Его плечи под широким кардиганом судорожно вздрагивали.
              Сауле растерянно переводила взгляд со своего замершего у забора мужа на плачущего деверя. Вся её бухгалтерская спесь, вся готовность воевать за каждый квадратный метр и отсуживать доли куда-то испарилась, оставив после себя только липкий, жгучий стыд.
— Ерлан… — Бахтияр поднял голову, вытирая глаза рукавом. — Ерлан, подойди, пожалуйста. Поговорить надо.
              Старший брат медленно вернулся к топчану. Он не стал садиться, остался стоять рядом, пряча глаза под козырьком старой кепки.
— Я ведь…  я ведь не из жадности этот участок продать хотел, Баха, — тихо, со скрежетом в голосе заговорил Ерлан. — На заводе нашем реорганизация, цеха на два месяца остановили, пока не поступят новые станки из Китая. Нас на базовый оклад посадили, без премий. Пацана на грант не вытянули, за учёбу платить надо. А тут ещё у Сауле подозрение на опухоль, обследование в Астане бешеных денег стоит. Я кручусь как проклятый, засыпаю за рулём, голова трещит. Смотрю на тебя —  ты свободный, семьи нет, картины свои реставрируешь, улыбаешься маме, чай с ней пьёшь часами. А у меня времени не было просто посидеть с ней! Обида меня душила, понимаешь? Мне казалось, она тебя больше любит, потому что ты с ней ласковый. А я… я просто как ломовая лошадь, которая только счета оплачивает.
— Ерлан, ты совсем дурак, да? — Он вскочил с топчана и схватил Ерлана за его широкие, крепкие плечи. — Да я всю жизнь на тебя смотрел и Аллаха просил: дай мне хоть каплю его силы! Ты же у нас как скала, за тобой как за каменной стеной. А я? Что мои картины? Кому они нужны? Я вечно в долгах, вечно летаю в облаках, ничего решить не могу.  Если ты уйдёшь, если мы этот дом продадим, у меня вообще земли под ногами не останется. Ты мой старший брат, ты мой фундамент. Не бросай меня.
              Ерлан поднял глаза, и Сауле увидела, как по его загорелой, покрытой глубокими морщинами щеке скатилась крупная, одинокая слеза. Он крепко, до хруста костей, обнял младшего брата, прижав его к своей груди.
              Сауле молча вздохнула, незаметно смахнула слезинку со своей щеки и решительно громким голосом сказала:
— Так, мужчины. Хватит сырость разводить. Мама  всё правильно написала. Грех это  — отчий дом продавать. Что мы детям, внукам скажем? Где они на каникулах кумыс пить будут. Дом мы сохраним. Ерлан, слышишь меня? Смету я сама составлю, каждую тиынку просчитаю, стройматериалы со скидкой выбьем.
— Рабочих я сам найду, — Ерлан вытер лицо ладонью, и в его голос вернулась прежняя, уверенная сила, но теперь в ней не было злости. — У меня на заводе ребята из ремонтной бригады сейчас всё равно из-за простоя маются, времени свободного полно. Объявлю им субботник  — за пару выходных каркас укрепим, крышу хорошим профнастилом перекроем. Ну, а с меня конечно, для ребят — казан плова. Баха, доски для пола сможешь достать через своих музейных снабженцев?
— Всё достану, Ерлан! — Бахтияр улыбнулся, и его лицо мгновенно просветлело. — Я у них со скидкой такой карагач морёный выпрошу — сто лет прослужит. А стены изнутри я сам заново заштукатурю и распишу. Нарисую на веранде нашу степь, коней, солнце большое. И портрет матери с отцом в золотой раме по центру повесим. Сделаем здесь настоящий семейный дом, чтобы все наши дети знали, откуда их род начался.
— Ну, вот и ладно, — Ерлан впервые за день тепло улыбнулся и хлопнул брата по плечу. — Твоя взяла, художник. Стены с меня, свет с тебя. Пошли самовар разжигать, зачем ему в сарае под брезентом пылиться. Сауле, организуй чай. С баурсаками.


2020г.



Сайрам*  (древний Испиджаб) — один из ключевых узлов Великого Шёлкового пути. С 2014 года этот исторический регион официально вошёл в черту города Шымкент как жилой массив в составе Каратауского района.