Таю, Таю...

За окном вечерело. Серая дымка сумрака ползла сквозь стекла в комнаты.
   Аня сидела  на кухне за столом. Легкий парок струйкой изгибался из чашки с чаем. Дочка Машенька, визжа, бегала по большой комнате. Аня неотрывно глядела через в окно на сырые от дождя кисти рябины. Багровые ягоды, словно в слезах, под сильным напором ветра стряхивали мокроту и тускло поблескивали в вечернем свете. На ветках – редкие пожухлые, подернутые чернотой листочки. Рябина.
   Небо к вечеру еще больше нахмурилось, чувствовалось, что дождь польет пуще прежнего. Природа, казалось, настолько огорчилась приходом осени, что вот уже которые сутки напролет плачет горькими слезами по ушедшему лету. Промозгло на воле. Разбухли дороги и, словно реки, вышли грязью из своих берегов. Одинокие прохожие спешат, месят грязь, согнувшись от ветра, и, как щитом, прикрываются зонтиками.
   Стало темно. Аня вошла в зал, включила свет.
  -   Ну, манюсенька, раскидала все, набардачила?
  -   Неть, неть! – и понеслась по комнате. Добежит до входной двери, развернется, наберет побольше воздуха и, разгоняясь, закричит:
  -    Улетаю, таю-таю-ю!..
  -    Кушать, Машенька, не хочет?
  -    Не хаа-чу-у!
   Аня прибрала книжки, сложила их на диване. Машенька продолжала свой бег. Аня прошла на кухню. Отпила чаю – остыл. Подлила кипятку. Струйка пара ожила, мягко изгибаясь. На улице уже совсем стемнело.
- -      Таю-таю-ю…
    Сегодня почти месяц, должен приехать. Должен? А почему? Кто я ему? Найдет поближе где-нибудь другую и забудет в эту глухомань дорожку. Совсем…
   Какая же я была замужем…Не даром: за – мужем. Как за стеной. А тут – од…нет, беззащитная. Как страшно. И больно. Каждый норовит свои услуги предложить. И попрекнуть найдут чем.
  Как меняется мир. А муж ушел…не пойму, как он смог, когда у нас появилось сразу так много, да все: и ребенок, и квартира, и деньги?! и уйти?! Будто не было семи лет. А как мы ждали Машеньку! Сколько по больницам мотались? Она стала для меня всем, как родилась. Как я вымучила ее…Столько лет ждали ребенка! Верно, и я виновата…Но – уйти?! Предатель! Не прощу. За дочь нашу не прощу!
   А тут вдруг Игорек. Улыбается. Говорит – музыкой дышит…Тепло…Да и я…Видит Бог – грешна. Из-за Игорька. И – себя…Прости меня, Господи…
   Вот и темно. Хорошо: меньше народу узнает. А то…Черно на улице и – страшно за него: дорога длинная и никто не знает, как я жду его. Сердце, как жаркая печь…Как он там? Где? А вдруг уже под окнами проходит?
  -    Улетаю, таю-таю-ю…
   Спешно задребезжал звонок. По сердцу прокатился холодок. Машенька умолкла, остановилась посреди ярко освещенного зала. Аня открыла дверь.
  -    Аня, здравствуй. Я трешеньку как-то занимала. Не обессудь, что задержала.
    -    Да ничего, Марья Иванна.
  -   Чего делаете-то?
  -   Как обычно. Погода-то…Господи…
  -    Да.
  -    Ну, ладно, спасибо, Ань. Извини.
   Аня устало закрыла дверь
  -   Мам, а эте тетя Мавуся пьиходила?
  -   Да, Машенька.
   Машенька постояла, что-то раздумывая, глубоко вздохнула, зажмурила глазки и закричала, побежав:
    -   Улетаю, таю-таю-ю!…
   Аня положила деньги на холодильник, села за стол. Стало тоскливее. Захотелось курить. Пачка сигарет лежала за котлом в ванной. Машенька перестала бегать, чем-то занялась в комнате. Аня тихонько прошла в ванную, осторожно заперлась. Закурила, присев у открытой дверцы котла. Дым замирал, а потом медленно и плавно сизым языком исчезал в темном зеве котла. Голова легонько закружилась, в глазах затрепыхали маленькие серенькие кружочки, на голых руках появилась гусиная кожица.
   Господи, что за жизнь?! Как не у людей. Надо уехать отсюда. В этой глуши душно жить, как заброшенные мы здесь. Как декабристка за муженьком поехала по его распределению, а оказалось, что и он не декабрист, и я не поехала, а по..пёрлась. Зачем? А теперь: Машенька…
   Сигарета быстро кончилась. Захотелось еще курить. И еще. И еще невмочь, как захотелось радости, легкости, света, неба голубого, осени золотой, звонкой весны! Счастья.
   Аня сжала узкой ладошкой холодный лоб, суставы пальцев побледнели, запрокинула голову и закрыла глаза в этом полутьме.
   Приедет – скажу, - торопливо застучали в голове разнобоем молоточки-мысли, - чтоб остался…Игоречек, останься! мне с тобой так хорошо! Я буду приходить с работы, рассказывать тебе все-все…кормить буду тебя сладко и вкусно…стирать буду…Не знаю, может…ведь я люблю тебя…но останься! Я устала одна. Думают – мне теперь все нужны. Нет! Только ты, только…Я даже не могу никому сказать, что у меня есть ты. У меня!…А когда узнают – тыкать начнут, укорять, думая только о себе…
   Зазвенел звонок. Аня открыла кран. Утомленная, отерла мокрыми ладонями лицо. Еще звонок. Вытерлась насухо полотенцем. Вышла. Машенька уже стояла в прихожей, запрокинув голову и вопросительно глядя то на дверь, то на Аню. Открыли.
   -   Здравствуйте.
   Пахнуло дождем. Улыбается. Приехал.
 
Октябрь 1981,
  Лысково.