И день прошёл и день грядёт. 1-8

8.
 
  Отец Михаила Эдуардовича Белоцерковского не одни штаны протёр в издательстве «Политиздат». Протёртых штанов могло быть больше, но человек он был основательный, хваткий, практичный, гуттаперчевый и предпочтение отдавал ноской и удобной одежде с загнивающего Запада. Как и где он доставал фирменные костюмы, джинсы, галстуки, обувь, завистливым сотрудникам было неизвестно, но каждый веско предполагал, что у этого человека есть свои надёжные коны;.
 
  К нему часто обращались с просьбами достать что-либо из забугорного товара, строительного материала, аппаратуры, сантехники и прочего дефицита. Эдуард Львович в основном не отказывал. Правда его услуги выходили страждущим дороговато, поскольку на них он накидывал свой незримый процентик, но это было надёжно: не нужно было толочься на толкучках, где могли «кинуть», побить, загрести родная милиция, что могло привести к взысканиям и даже к потере работы.
 
  А работа была надёжная. Ничто не предвещало падения миллионных тиражей книг о пламенных революционерах, трудов вождей, учебников для школ и вузов, бестсселеров видных партийных функционеров, плакатов, отчётов о пленумах, съездах и прочих нужных и полезных советскому народу материалов. На такой работе спокойно можно было досидеть до пенсии с хорошей зарплатой, премиями и приятными социальными льготами.
 
   Нерабочее же время Эдуард Львович отдавал двум хобби: он был любителем антиквариата и страстным меломаном. Музыку, как и одежду, он ценил качественную, заграничную — собирал рок и джаз. Увлечение это было не из дешёвых: настоящие «пласты» из-за бугра стоили иногда, больше зарплаты инженера. Слушал он музыку, как можно уже догадаться, на фирменной аппаратуре. Ну, а антиквариат — эстетическое наслаждение, радость обладания, крепкий, не инфляционный продукт.

  Простой советский следователь, какой-нибудь свежеиспечённый лейтенантик, займись он «копанием» деятельности этого персонажа, вполне мог бы путём простых логических выкладок предположить: а не любовь ли к флоре, то есть к заморской «зелени», объясняет успешную жизнь Эдуарда Львовича? Но его проносило, конспиратор он был ещё тот, — крутился потихоньку и сверхосторожно в этой опасной подпольной сфере деятельности. Разочек чуть не погорел, но вывернулся. Злые языки судачили, что выручали золотые погоны брата его жены.


  Софья Лазаревна, как и её муж, тоже укрепляла советскую власть, преподавала научный коммунизм в университете. При Андропове Эдуард Львович поджался, залёг на дно, притих, надёжно попрятал свои раритеты, но как говориться, отпрыгнув от змеи, наступишь на ежа. Уголовный мир не дремал и при социализме, разочек его всё же потрясли — квартиру ограбили. Денег не нашли, взяли всё, что представляло ценность. Эдуард Львович предполагал, что навести на квартиру, мог кто-то из обиженных им сотрудников издательства, но в милицию не стал обращаться, поскольку грабители сработали элегантно, — дверь открыли отмычкой, закрыв, испарились без шума и пыли.


  В 1974 году он купил «Жигули» третьей модели, гараж, квартира в «сталинке» на Московском проспекте достались ему от покойного отца, который долгие годы проработал в научно-исследовательском институте, связанном с оборонкой в высокой должности. В общем, жизнь удалась. В 92-м они с женой спрятали партийные билеты в секретер и стали подумывать об отъезде на родину предков.
 
  Эдуард Львович к этому времени растерял свои чудные кудри, располнел, страдал отдышкой. В издательстве за ним закрепилось устойчивое прозвище «спроси у лысого». В официальном общении он по-прежнему оставался Эдуардом Львовичем, но в междусобойчиках, сотрудники употребляли именно это выражение. Конечно, это был собирательный образ ловкого, ушлого и полезного человека, к которому можно было обратиться с насущными проблемами. Скажем, спрашивали у сотрудника: «Кто планёрку будет сегодня вести?». Ответ с ухмылкой: «Спроси у лысого», что и подразумевало Эдуарда Львовича. Или: «Куда девался «спроси у лысого»? — «Вызвали в министерство».

  А издательство лихорадочно меняло свой профиль под отрывшиеся демократические пертурбации. Бралось за любую работу, выпускало кроссворды, развлекательные журнальчики и газетёнки с красочными шапками вроде: «Забеременела от поцелуя», «Брат брату подарил яичко», «Шварценеггер сам себе делает клизму», не брезговало рекламой и собиралось сменить форму деятельности на ОАО или ещё на какую-то другую весёлую воровскую аббревиатуру, пока предприятие не отжали расплодившиеся бандиты.
 

  Эдуард Львович подумал и узрел в этом хорошую перспективу, открывались шикарные возможности для ковки денег. Отъезд на землю предков на семейном совете решили на некоторое время отложить, времена пришли опасные, но обещавшие денежный успех. «Крышу» обеспечили золотые погоны брата жены.
 
  Семья была не бездетной, подрастал красавец Миша — отрада матери, отличник, шахматист-разрядник, книголюб, пианист, отзывчивый и нежный сын. Проблемы с сыном обозначились довольно рано, уже в восьмом классе. Не с учёбой,—  с этим у него всё было в порядке: влюбчивый Миша стал много времени уделять вечерним встречам с девушками, несколько раз возвращался домой за полночь выпившим. С этого времени Эдуард Львович не раз, с горечью, но и с оттенком лёгкой гордости, иногда восклицал одну и ту же сакраментальную фразу: «Маленький потц весь в моего папаню. Патриарх женился только под пятьдесят, между делом настругав трёх спиногрызов от разных шкур, а в семьдесят плакался на груди семнадцатилетней школьницы.

  Ох, как Эдуард Львович жестоко ошибался!» В сыне не было ни капли его крови, а жена эту тайну смогла умело пронести через годы.
Сам Эдуард Львович был примерным семьянином, до него доходили слухи, что у его жены многолетний тайный роман с одним известным ленинградским композитором, которому он в стерильные времена забугорного дефицита, частенько продавал блоками сигареты «Мальборо», виски и французский коньяк. Софочка великолепно готовит, дом всегда стерильно чист, дурных болячек домой не приносит, в постели хороша, а слухи … слухи — про всех есть, с этим живут и не умирают, — закрыл гештальт Эдуард Львович.


 Ясноглазый, сладострастный, влюбчивый и статный сынок стал мужчиной в девятом классе, получив аттестат половой зрелости в постели развязной соседки пьянчужки. У него образовалась компашка таких же продвинутых озабоченных ребят, все усилия которых были направлены на поиск податливых дурочек-хохотушек. В советском Ленинграде этого добра водилось предостаточно, а пресловутые нынешние «вписки» существовали и до интернетного времени, договаривались по городскому телефону.
 
  Беда маячила на горизонте и она случилась.
Осенью студент второго курса, будущий юрист-экономист на даче друга угодил в неё: несовершеннолетняя девочка, вино, потерявший контроль Миша. Девочка всё рассказала родителям простым работникам швейной фабрики, рассказал о своём проколе родителям и перепугавшийся Миша.
 

  Семейство сработало на опережение. Как жужжащий пчелиный рой явилась к родителям девочки вся артель: брат жены в погонах, Софья Лазаревна, Миша, Эдуард Львович и даже известный композитор. Всё устроили, погасили пожар хорошей порцией «мёда».

 Но в ноябре этого же года Мишу отчислили из института за пьяный дебош и подоспела повестка военкомата. Раздосадованный Эдуард Львович в этот раз показал характер и категорически воспротивился отмазывать Мишу. Надо сказать, что он начал прозревать. Долгие неприятные размышления, изгрызавшие его в последнее время, медленно сублимировались в неприятное осознание жестоко обманутого мужа-рогоносца. Уже нельзя было не заметить, что мужающий Миша удивительно похож на его «напарника» композитора. Эдуард Львович даже отыскал нотный сборник композитора с его фото в молодые годы для сравнения с фотографией сына и постановил: в армии выбьют дурь из головы потса.


 Рыданья жены, слёзы Миши, уговоры шурина, на погонах которого уже сияла генеральская звезда и старой тёщи не тронули его. Эдуард Львович был непреклонен, и бедный мальчик отправился туда, где должен был по совести отбывать, как минимум, шесть-семь лет заключения, по страшной для здоровья розовощёкого домашнего повесы статье, но уже в роли охранника лагеря.
Хлебал он солдатское горе в одной из колоний Ростовской области. Служба шла,

  Михаил обживался, втягивался в солдатский быт, познавал лагерные нравы, истории матёрых зеков, их обычаи. Через полгода службы к ним перевели из Тюмени нового заключенного, и он невольно отметил, как этот зек резко и приятно выделяется в разношёрстной серой массе заключённых.


  Человек этот по кличке Пшек был в авторитете, сидеть ему оставалось ещё два года. Кличка прилепилась к Станиславу Мазуру по-национальному признаку — он был поляком. В красивом крепком мужчине с гордо поднятой головой, всегда выбритом, спокойном, с острыми жёлтыми ощупывающими глазами и косым шрамом на щеке ничего не было блатного, что-то даже интеллигентное и благородное сквозило в его облике.
Между тем — вор, третья ходка, в деле две крупные квартирные кражи, ограбление ювелирного магазина. Заметил Михаил, что и начальник лагеря относится к нему с уважением. Если нужно было навести «справедливость» в бараках, обращались к нему, и можно было быть уверенным, что «справедливость» восторжествует. Намечавшийся однажды кровавый раздор между мусульманами и славянами, вовремя донесённый о нём стукачами, именно им был улажен. Давались ему и некоторые послабления в режиме.
 

  Новый зек занимал Михаила. Он невольно разглядывал его, отмечая, что и тот с интересом смотрит на него изучающе. Когда их глаза встречались, Михаила немного корёжил этот спокойный, живой испытующий взгляд, будто проникающий в его мысли. Эта магическая игра глазами Пшека и Михаила продолжалась долго и это было похоже на беседу без слов.
 
  На втором году службы Михаил получил отпуск. Хотя неволя зеков и неволя солдат вещи несопоставимые, но, по сути, и солдат связан сроком службы, живёт в жёстких условиях, вдали от семьи, без радостей вольной жизни и отбывает назначенный государством срок службы. В лагере без радио и телефонов любые новости распространяются быстро, причём и новости из стана охраны достигают уши людей в бараках. Об отпуске Михаила узнал грубый барачный народ, в его адрес сыпались усмешливые и грубые реплики зеков с пожеланиями отвязаться за вынужденный аскетизм по-полной и даже озвучивались разнообразные способы «отвязки».
 

  Когда он получил отпускные документы, невзрачный и пронырливый «вольняшка» ловко всучил ему тетрадный лист, свёрнутый вчетверо, бросив, ощерившись: «Юстас — Центру». Он машинально взял записку, ошарашенно провожая взглядом стремительно испаряющегося шныря. С колотящимся сердцем испуганно огляделся — никого вокруг не было, и сунул «маляву» в карман. Секундное замешательство закончилось ярким и трясучим осознанием, что ему вручили чёрную метку, — он не сомневался, что «малява» от Пшека.


  Записку прочёл в туалете. На одной стороне листа был номер телефона и приписка прекрасным почерком: «Миша, пожалуйста! В Ростове позвони по этому телефону, тебя встретят и не обидят», «не обидят» было подчёркнуто. На другой стороне листа ещё один короткий текст: «Тома, появилось «окно», срочно нужен подогрев. Встреть человечка, обогрей. Твой С.».

  Первым побуждением Михаила было бросить записку в «очко», но привычка размышлять остановила его. Он положил записку в карман и стал прикидывать свои дальнейшие действия, понимая, что вляпался в «историю». Из его размышлений выходило, что выбор у него не велик и плох со всех сторон. Сдать Пшека не имело смысла: наград за это он бы не получил, а страшная жизнь на остаток службы скорей всего ему была бы гарантирована и не только из-за авторитета Пшека. Куда страшней был бы урон начальнику лагеря случись разбирательство инцидента, ведь фраза «появилось окно» упрямо наводила на мысль о тёмных делишках руководства, а сам Михаил оказался бы под двойным ударом: для братвы он становился стукачом и подставщиком делового «правильного» начальника, а для начальства, соответственно, жертвенным бараном.
 

  Был ещё вариант: не принимать никаких действий, сделать вид, что ничего не было, просто не выполнить просьбу Пшека.  Может быть как-то остаток службы при этом прошёл бы щадяще, хотя вообщем-то предугадать это было проблемно. Михаил отлично играл в шахматы, знал, что такое цуцванг и решил сдаться на милость победителя. При хорошем стечении обстоятельств можно было сберечь шкуру и дослужить восемь месяцев. Ему было совершенно ясно, что не ему исправлять прогнившую коррупционную систему правосудия и демонстрировать комсомольский задор. Письмо он надёжно спрятал, да его особо и не шмонали, служивые не забыли ему напомнить о проставе по возвращению и желали того же, что и зеки.


  До отхода поезда было пять часов, он позвонил. Говорил с женщиной, сообщил, что стоит на вокзале у входа в зал ожидания с письмом для неё. Через полчаса подошла красивая, модно одетая молодая брюнетка и прихрамывающий старик с тростью. Красоту женщины изголодавшийся Михаил оценил с восторгом, поедая её глазами, он лихорадочно решал ребус: жена, сестра? Жена вроде Пшеку не положена по статусу, а в облике женщины не было ничего общего с Пшеком. В нём явная славянская кровь, в ней выпирает восточная тонкая и изящная, как арабская вязь красота.
Женщина прочитала письмо, с минуту задумчиво помолчала, глядя вдаль повлажневшими глазами. Вздохнув, подозвала старика, дала ему прочесть письмо. Он прочёл, сказал, что сходит к машине. Вернувшись, протянул Михаилу два конверта, толстенький и потоньше, со словами: «Доброе дело делаешь, не забудется». Женщина мило ему улыбнулась.


  Когда поезд уже был далеко от Ростова-на-Дону Михаил прошёл в туалет и открыл конверты. В одном бандероль новых сторублёвок — в его конверте десять таких же новеньких сторублёвок. В эту ночь он почти не сомкнул глаз, думая о том, что законы государства фальшивы, наказание не всегда настигает нарушителя, у людей есть тысячи уловок избежать наказания, само правосудие состоит из грешных людей, повязанных родством, интересами, жадностью, корпоративными связями, страстями.
Обогащённый кратким армейским опытом он сравнивал законы страны и блатного мира, анализировал свою нынешнюю ситуацию, ясно представляя себе, что он оказался по другую сторону государственного закона. Там, где свои правила, где тоже есть суд, не всегда справедливый, но нарушение непременно наказывается без скидок на заслуги, где слово и действие важней, чем подпись, где адвокатские словесные виражи не проходят, а остракизм сообщества страшнее смерти: невидимая почта довольно быстро разносит по всей стране вынесенный приговор и человек становится изгоем.
 

  Думал и о выборе Пшека. Почему он выбрал именно его? Многоопытный психолог? Наверное. Увидел в его глазах приязнь? Доверился не думая? Ну, нет, человек, много лет проведший в коварнейшей среде, не мог действовать наобум, такие люди взвешивают последствия своих решений. Скорей всего была острейшая необходимость срочно получить деньги, возникла возможность разрулить проблемы, а получить деньги по воровским каналам почему-то не захотел, видимо не хотел отсвечиваться, решил он. И ещё, поёживаясь, думалось о том, что Пшек оставил за ним право предпринять всё от него зависящее для сохранения денег и их доставку в зону, приходила и смешная, нелепая мысль погуливанить на все деньги и куда-нибудь после смыться. Он даже рассмеялся, осознавая нелепость такого поступка — найдут быстрее, чем вся советская сыскная армада.


  Деньги он передал тому же «вольняшке». Тот принёс записку с коротким: «Благодарю. Будешь в Ростове, спроси Пшека». На утреннем построении жёлтые глаза Пшека добро и благодарно блеснули человеческой улыбкой. И совсем Миша успокоился, когда вскоре ему присвоили неожиданное звание ефрейтора (заслужил!), а позже демобилизовали в первой очереди — награда нашла своего героя! К концу службы Михаилу стало известно, что Пшека должны освободить досрочно за примерное поведение и отсутствие нареканий.
Как Михаил и ожидал, примирения с отцом не произошло. Смотрел он на него с ненавистью, мать кружилась вокруг них, кудахтала, атмосфера в семье была тяжёлой, отец по ночам ругался с матерью. Михаил до сих пор думал, что неприязнь отца связана с тем изнасилованием, в чём же суть конфликта родителей пока не догадывался. Чтобы внести в семью мир, мать поселила его в пустую квартиру подруги.
 

  Без особых усилий он поступил в университет на юридический и весело восполнял солдатский аскетизм с новыми друзьями на деньги матери, отдавая предпочтение молоденьким девочкам, хотя на него вешались и стареющие матроны. В середине девяностых-прохвостных, развальных и кровавых, обносных для страны и приростных для ловкачей всех мастей, под новый 95-й год отец скончался. Он был у постели умирающего, и его поразила злоба отца, он оттолкнул его руку, когда хотел погладить его по голове, мать рыдала, опустив голову.
 

  Михаил, тогда уже дипломированный юрист с красным дипломом и молодой перспективный адвокат, остался жить с болеющей матерью в фамильной трёшке. Её брат, вышедший на пенсию с генеральскими звёздами и депутат, место покойного Эдуарда Львовича в издательстве не упустил, «поджал» под Софью Лазаревну, а фактически управлял фирмой. Он подкидывал Михаилу различные дела, точнее, делишки бандюков-прихватизаторов, а он успешно их обтяпывал, набираясь опыта, брался и за другие дела


  Однажды профессия привела его в Ростов по делу, клиент обещал ему хорошие деньги за успех в деле и выдал большой аванс. У клиента, ленинградца, умерла мать, проживавшая на стыке Ростовской области и Краснодарского края. Много лет она была председателем большого совхоза на хорошей земле, а они в то время в России обвально банкротились. Владела большим земельным паем, который должен бы отойти единственному сыну по наследству, но завещание сделать не успела. Этот пай удивительным образом моментально перешёл к новому владельцу, а он уже успел сдать землю в аренду. Тяжба предстояла трудная. Михаил предполагал, что в южных краях, где земля золотая, всё повязано кумовством, телефонным правом, криминалом и коррупцией, но действительность превзошла его ожидания.
 

  Бардак в стране и законах, нищета, подвигали обнищавшее и стареющее крестьянство бывших совхозов и колхозов избавляться от паёв ради живой копейки; арендаторы скупо платили натур-продуктами, а насущные вещи на зерно, кукурузу и огурцы не особо купишь, ездить же по судам и прокуратурам чаще выходило себе в убыток. Некоторые упрямые сельчане пытались фермерствовать, и многим пришлось столкнуться с кровавым норовом нукеров новых лэндлордов. Земля слухами полнится: страх за жизнь своих близких, известия о жестокости бандитов от земли, делали людей податливыми. Фактически это был террор ушлых прощелыг, обеспечивающих своё процветание жутким беспределом при крепко зажмурившей глаза Фемиде.


  Михаил был в отчаянии. «Липа» была видна без очков, а стены крепости аферистов непробиваемы. В первый же день ему предложили взятку, он отказался. После позвонили в номер гостиницы «благожелатели» и грубо посоветовали уносить ноги — он не уехал. Второй звонок был от мужчины с очень знакомым голосом, он вежливо предложил встретиться, Михаил согласился. За ним пришла машина, проехали за станицу в какой-то небольшой живописный хутор у озерка.


  За высоким кирпичным забором стоял большой дом, в центре двора надувной бассейн, гривастый пони мирно пощипывал травку, козочка отдыхала под деревом, в будке вздыхал алабай, по двору бродил царственный петух, периодически сообщая о своём присутствии; в большой беседке молодой парнишка в казацкой кубанке жарил шашлык. Запах поспевающей баранины вызывал слюну — хуторская идиллия, приют покоя, благоденствия, мира в бедствующей и голодной России!
 

  Водитель провёл Михаила в дом, где его встретил статный мужчина с седоватой бородой, в рубашке с открытым воротом, на груди блеснул золотом католический крест. Рядом с ним стоял тот старик с тростью, который когда-то передавал ему деньги на Ростовском вокзале. Старик благожелательно склонил голову, Пшек улыбнулся и подал Михаилу руку со словами: «Рад встрече, Миша». — «Пшек!», — оторопело пожал он крепкую руку с наколкой на латыни и мощным золотым перстнем.
Старик куда-то ушёл, в прихожую вошла женщина, та же, только седая волнистая прядь сверкнула в её прекрасных волосах. «Добро пожаловать, — прошу к столу, Михаил», как вы возмужали! — улыбнулась она. Пшек взял его под руку, провёл в гостиную, где был накрыт стол.
 

  Питался Михаил по-питерским меркам того времени совсем неплохо, но этот обильный стол поразил его. Их было двое, но возникло ощущение, что стол накрыт человек на десять. Вскоре в комнату вбежала девочка лет пяти, удивительно похожая на мать, сделала книксен, взявшись тонкими пальчиками за платьице, поздоровалась звонким голоском, нежная улыбка засветилась на лице Пшека: «Это мой друг дядя Миша», — сказал он, — хочешь чего-нибудь, Агнессочка?» — «Нет, папа, приятного аппетита, мы на веранде с Ксюшей рисуем», — сказала девочка и будто вихрем её снесло. Через некоторое время ушла и жена Пшека, сославшись на дела.
 

  Пропустив долгий разговор за столом, описание застолья, сорта вин и вкус молодой баранины, подведём итог. Пшек и его люди были теми самыми людьми, отжавшими землю у клиента Михаила и не только у него. Пшек не стал толочь воду, Михаилу было предложено выгодное сотрудничество, У Пшека были грандиозные планы поставлять в большие города сельхозпродукцию Юга, открыть завод консервированной мясной и овощной продукции, но не это было главным. Главным его делом была золотая земля Юга. Он предложил Михаилу стать его юридическим консультантом, адвокатом, вести дела, а от дела своего клиента без нажима посоветовал откреститься под благим предлогом опасности для жизни.
 

  Он убеждал Михаила в бесперспективности и опасности тяжбы, поскольку здесь всё схвачено, за всё заплачено: «Мне не хотелось бы, Миша, чтобы у тебя были неприятности, и я, конечно же, защищу тебя, добро я не забываю, но мне придётся доказывать высокому обществу причину своей благожелательности к тебе, здесь пришлым не доверяют. Боюсь, что меня не поймут, деньги, Миша, деньги. Я же не один, нравы здесь волчьи, в команде много гениев прокидок, интриг, совершенных беспредельщиков. Конечно, я не позволю беспредельничать по отношению к тебе, но дело по-любому ты проиграешь, убьёшь время жизни напрасно, уедешь, ни с чем. Всё, всё, всё схвачено: главы сельских поселений, судьи, прокуроры, депутаты, милиция, юристы, — спрут, Миша, многорукий ненасытный спрут. Подумай, есть ли смысл за тысячи километров от родного дома заниматься бессмысленной и опасной работой? И не уверен я, что за большие деньги ты это делаешь».
 

  Узнав за какое вознаграждение он взялся за дело, Пшек расхохотался. Достав из сейфа толстую пачку долларов, перевязанную резинкой, положил её перед Михаилом, со словами: «Это за то, что ты для меня сделал, проценты наросли за эти годы. День в зоне иногда кажется вечностью, твоя помощь дорогого стоит. Верни, Миша, своему клиенту аванс, разведи руками, отмажься, скажи, мол, жизнь дороже».
 

  На глаз пачка стодолларовых купюр во много раз превышала сумму его вознаграждения. Краснея, он взял деньги под равнодушным, но пытливым взглядом Пшека, небрежно закурившего сигару. Иудин грех не потревожил сердце Михаила — практика начиналась с очень выгодного контракта. Он хорошо понимал, что когда-нибудь в стране всё устаканится в какие-то более строгие рамки законности, но сейчас самое время ловить шансы и глупо упускать из рук столь выгодное предложение.
 

  Вечер завершился вызовом водителя, которому было приказано отвезти гостя к какому-то Степанычу. Хорошо подвыпившего, разомлевшего Михаила привезли в сауну с кабинетами. Посмеиваясь, Степаныч представил ему двух девушек: «Наши колхозницы. Колхоз, как говориться, дело добровольное». Вечер Михаил завершил с «колхозницами», юными, но опытными в деле подружками. Именно опытностью девочки-роботы ему не понравились, он не любил лежалый «товар» и профессионалок, любил чистенькое, нетронутое, неопытное, которое приятно было развращать, владеть и наслаждаться победами.


  Понимал ли он, во что вступил? Не только понимал, но и сознательно принимал. Понимая, что лукавит, он ядовито иронизировал, вспоминая первый абзац Присяги адвоката, гласивший: «Торжественно клянусь честно и добросовестно исполнять обязанности адвоката, защищать права, свободы и интересы доверителей». — «Ну, где здесь противоречие? — усмехался он. — Пшек мой доверитель и я обязан выполнять свой долг, блюсти интересы доверителя. Время такое приспело, другие приоритеты, формируется каста богатых людей и сила у них. Невооружённым взглядом видно, куда идёт страна, кто дёргает за ниточки.

  Есть, правда, и вторая часть Присяги: «Руководствуясь Конституцией Российской Федерации, законом и кодексом профессиональной этики адвоката», но она пока пробуксовывает: не всё разграблено, на закон введён негласный мораторий, дабы закончить дело разграбления, окопаться и войти в силу. Да, да, чревато, чревато, чревато, но деньги, — деньги, ковать нужно сейчас пока действует негласный мораторий. А он, хотя и не на бумаге записан и не объявлен по телевизору Ельциным, но умные люди хорошо усвоили момент истины: кто смел, тот и съел».
 

  И хотя эти размышления были похожи на мантру рыбы, запутавшейся в сети, он шёл на этот тернистый и рискованный шаг — денег хотелось сильно, горел желанием не упустить шанс, хотя и страшок, холодящий спину, не покидал его после никогда, он жил с ним — классика жанра.
 

  И началась его прилежная служба. Именно служба, потому что был здесь и устав и должности, штаб, распределение обязанностей, повышения и понижения по службе, наказания, иерархия, чины и присяга без слов и торжественной клятвы перед строем. Присягнувший вступал в круг, выйти из которого было сложно. Спектр наказаний был широк, от простейшего лишения доверия и обструкции (не самый страшный вид наказания, хотя порой очень болезненный в прямом смысле), до расправ. Нередко кровавых — с неугодными, нарушителями присяги, мешающих делу.
 

  Спрут запускал свои щупальца везде, где пахло наживой. И, конечно же, были и вражеские армии с таким же уставом и между ними периодически случались войны, а на войне, как на войне. Сюзерены бились кроваво, отвоёвывая территории и закрепляясь на них. Территории обгладывались без жалости — пожалел волк кобылу, оставив хвост и гриву! Хвост и грива не худший вариант в те времена, хорошо, если жив останешься.
 

   С рачительными фермерами с хорошей землёй, техникой и коллективом могли обойтись умно и гуманно, жёсткий прессинг с не обязательным, но возможным нехорошим финалом, заставлял человека сломаться. В итоге фермеру предоставлялась возможность остаться в любимом деле на украденной земле с коллективом в роли управляющего и хорошим личным заработком, сливки же труда, естественно, доставались лендлордам. Это, конечно, не «огораживание» в Викторианской Англии, но невидимые заборы отодвигали многих селян от полей к своим домам и огородам.


  Совершались наглые действия с супербыстрыми напёрсточными сделками. Стоят, к примеру, себе земли, хорошие и большие, в ней наделы у дольщиков бывшего колхоза. Земля сдаётся в аренду местному сельхозпредприятию. Селяне получают плату от арендаторов натурпродуктом, что им не особо выгодно. По закону дольщик может выделить свой участок из общего надела для продажи и фермерствования, но тягомотина эта может растянуться надолго. Придётся обивать пороги разных ведомств, пожилым обедневшим людям придётся собирать справки, ездить порой далеко, тратить время и деньги. Кроме всего, приоритетное право на выкуп земли имеют дольщики общего надела, так же нужно провести общее собрание, да и арендаторы, если не кончился срок аренды, а они как-то, чем-то платят, имеют кучу приоритетов.


  Проворачивали дела ловко и быстро. Оформлялась генеральная доверенность, бланки, печати, нотариуса (своего), привозили с собой. Уговорить пайщика была не очень трудно — живые деньги прямо в руки, а не зерно, да кукуруза. Стук печати — и покупатель получает исключительное право пользоваться три года землёй, её можно продать, обменять, подарить, сдать в аренду. И пусть сельхозпредприятие, арендатор на этих землях бьёт тревогу, что есть опасность разделения земли на части. Суд да дело, спрут с длинными щупальцами придумает новые варианты: мобильность у него выше, деньги есть, с властями ладит, лазеек много. Ну, а если оказывается сопротивление, в дело вступают «солдаты удачи», они своё заплечное дело хорошо знают — не бесплатно служат.
Михаил Эдуардович матерел, мотался между Югом и Севером, обрастал связями, с Пшеком отношения становились чуть ли не братскими. Вскоре кроме «зарплаты» он уже получает неплохую долю из общака, деньги вкладывает в Питере в недвижимость, скупает акции. Пшек настоял на том, чтобы он создал в Питере свою карманную юридическую контору, выделил деньги. На паях с Головчиным, при спонсорстве Пшека, возникло юридическое агентство — своё небольшое зазеркалье с девизом на входной двери — «A posteriori». (Исходя из опыта, на основании опыта).
 

  Это заняло довольно длительное время. В связи с тем, что Михаилу приходилось курсировать между Питером и Ростовской областью, часто надолго оставаясь на Юге, ему нужен был надёжный заместитель, на которого можно было положиться. Купить   помещения для офиса в исторической части Петербурга проблем не составляло. Дело тормозилось отсутствием толкового персонала и надёжного партнёра. Его он встретил в очередной раз, занимаясь некоторыми бумагами в небольшой юридической конторе с нотариусом. Во дворе-колодце он перекуривал с руководителем этой конторы, мужчиной с военной выправкой. Слово за словом (это был Головчин), разговорились и перешли на «ты».


  Перед Михаилом был деловой и деятельный человек: бывший военный, в 90-е прошедший школу мужества в таможне, со связями, с нужными людьми и бизнесом.  Михаил рассказал ему о планах создания своего юридического бюро, Головчин заинтересовался. Узнав о платёжеспособности Михаила, ухватистый собеседник предложил встретиться и обсудить «дельце», как он выразился.
Встретились в ресторане. Не раскрывая подробностей, Михаил поведал Головчину, что дело хочет отрыть надёжный спонсор, поручителем которого является он, сам он не может постоянно сидеть в офисе, так как босс живёт в другом регионе и ему часто приходится летать к нему. Головчин, конечно же, тут же сообразил, что богатому спонсору требуются карманные юристы, ухмыляясь, сказал: «All in one place? Это удобно, понимаю».
 

   Михаил не мог не отметить быстроту реакции будущего партнёра: он задавал чёткие вопросы, вызывая уважение, хотя его откровенный цинизм коробил. Отметил он и то, что Головчин пытается психологически давить, технично навязывая своё мнение. Без удовольствия Михаил отметил эту абьюзерную особенность Головчина. Допив кофе, Головчин, оскалившись, скабрёзно подмигнул Михаилу и, бросив взгляд на часы, спросил: «Жена у тебя строгая?» Услышав, что Михаил холост, цыкнул зубом: «Счастливчик. Ты как насчёт пионэрок»?» Порезвившись пару часов в сауне, расстались. Бросив напоследок: «Дельце интересное, Мишель ма бел». Давай завтра встретимся, мне нужно прокрутить ситуацию». Это «Мишель», от человека с которым он знаком всего несколько часов покоробило и смутило Михаила. «Деловой, но трудный человек», — заключил он.


  Они встретились, и Головчин не стал тянуть. Предварив свои условия замечанием, что у него крутые связи везде, он выложил карты на стол, предложив вложиться в совместное дело 50 на 50, мол, это будет удобно спонсору Михаила, — сэкономит порядочно денег. Такая трогательная забота к благосостоянию своего хозяина рассмешила Михаила, но он сдержался и с серьёзным видом выслушал весь план Головчина.

  Тот размеренно озвучивал условия: работать на зарплату, пусть даже высокую не его стиль — он уважает честность в делах и партнёрство. Последовали детали: расходы и дивиденды, покупка офиса, оборудования, ремонт, аспекты юридического оформления предприятия, доли в договоре 50 на 50. Михаил заметил, что решение будет за спонсором, поскольку платит он, ему нужно встретиться с ним и узнать его решение. Головчин лениво зевнул, заявив: «Ты это… не затягивай, я свою контору продаю, а у меня парочка хороших дел намечается, не хотелось бы их потерять».

  Отметив «чарующую развязность» визави, Михаил вылетел к Пшеку.
Не дослушав его до конца, тот, выругавшись, хмуро проговорил: «Помочь он мне хочет, псина! Красиво звони;т, козёл сердобольный. Думаю, ты просёк, что может выйти из наглого захода этого фу;цина, понимаешь, какими гнилыми разборками это может закончиться при равных долях, если случится форсмажор. Мне, Миша, нужна своя, своя лавка с тобой во главе. Короче, свято место пусто не бывает, найдёшь другого зиц председателя ,попокладистей. Мы не нищие, за всё платим сами, а захочет зубастый юрист подзаработать, помочь — заплатим и за помощь, и за скорость работы, будет доволен. Короче, Миша, ищи человека, мне пора защитить финансово Агнессочку и деньги спасти, жизнь штука непредсказуемая — сегодня ты на коне, а завтра на траве… или под травой.

   Шустри, Миша, это и в твоих интересах, твои счета тоже будут пополняться. Да… и на дело не экономь, не экономь, подмазывай, действуй быстрее. Нотариуса не ищи, сгодится наш прежний питерский, с кем мы работали, жаден, сучара, но мудр старик, а это денег стоит. Этот не заложит, не настучит и против нас не пойдёт, он у нас на крючке. Помещение для его конторы устрой в нашем офисе, рядом держи».
В Питере Михаил встретился с Головчиным в летнем кафе. Тот выслушал его молча, заметно побледнев, резко встал, швырнул на стол тысячную купюру, бросив: «Я себя уважаю, Эдуардыч».
 

  Налетев на замешкавшегося официанта в чёрном фартуке, толкнул его плечом, прошипев: «Зенки открой, полово;й!»
Провожая взглядом уходящего Головчина, Михаил саркастически думал: «Тысяча — это круто! Высчитал прямо точно сумму выпитого кофе, про чаевые, правда, забыл. Почему-то мне думается, что эта щука от меня не отвяжется».
 

  Помещение он нашёл быстро, дороговатое, но в центре, правда, в довольно плачевном состоянии. Открытие затягивалось, нужен был, ремонт, покупка оборудования, оформление в госорганах, подборка персонала, реклама. Как раз именно в это время Пшеку он требовался на Юге, и Михаил подолгу находился там. Накосячивших рабочих для ремонта пришлось выгнать — дело остановилось. Пшек требовал ускорения.


  Как и предполагал Михаил, Головчин позвонил. Бодро затараторив, сообщил, что он продал свою контору и в курсе его дел, мол, место ты выбрал козырное, но тебе ещё, как минимум, месяца два-три, а-то и больше придётся топтаться на месте, мол, ты отстал от реальной жизни, без связей затопчешься, теряя деньги.
 

  В этот раз он себя не предлагал, просто напоминал о себе. А Пшек нервничал, гневался, даже кричал на Михаила. В очередную встречу, он постановил: «Шевелись, Миша, если наглец не согласится на 30 %, бери любого, по ситуации будет видно, как дальше жить. Девочка растёт, я хочу, чтобы она уехала от этих навозных гнилых мест и была обеспечена, ты же понимаешь, что я здесь хожу по лезвию ножа».
 

  Михаил нанял прораба в солидной фирме, новые рабочие принялись работать. Работали хорошо и быстро, но время бежало, Михаил, «высунув язык», занимался бумажной волокитой связанной с оформлением конторы, и казалось, что этот процесс никогда не закончится. Он устал, Пшек нервничал, деньги убегали. И он сдался, точнее сказать устал, дал слабину и позвонил Головчину, предложив условия обговорённые с Пшеком. Головчин начал «валять Ваньку», посмеивался, мол, старших нужно слушать, торговался, как на рынке, бился за каждый процент.

   Белоцерковский бесился, но дело всё же дошло до договора и действительно сдвинулось с места. Пшек постановил: «Бери, гниду, порекомендуй ему беречь здоровье, намекни, что это не хухры-мухры, достанем из-под земли, а дивиденды, хрен с ним, пусть получает… поровну, но табачок врозь!


  Поначалу его отношения с Головчиным были вполне рабочими и деловыми, хотя откровенный цинизм партнёра Михаила так же коробил. Он был вхож в его дом, познакомился с женой, тёщей и тремя его дочками, стал к ним приглядываться, юная Любаша его волновала. Но глазастый Головчин прочёл его мление и прямо в лицо, категорически и грубо заявил: «Ты, брат, юрист-педофил, я твои пристрастья просёк, счастья ни одной женщине не сможешь дать. Пусть девки сами себе выбирают мужа, какого-нибудь филолога, очкарика патлатого, библиотекаря даже. Пусть любятся, поддержу, за «делового» же я дочерей не отдам. Мы же с тобой, брат, деловые, мозги калькуляторные, сердца замёрзшие. Мы ни себе и никому не верим, а счастья настоящего бабам дать не можем. Это Петруша Великий мог после случки с какой-нибудь дворовой холопкой, лечь в постель с Катькой и с чувством сказать ей, дескать, Катерина, ты всё равно лучшая. Резон, хе-хе, к тому же и богатый выбор у Петруши, конечно, был. Как же определить лучшую, не попробовав других? Отдать тебе дочь, зная, что ты останешься какой есть и до седых волос будешь курочек юных щупать и слюнявить? Уволь!»


  Михаил Эдуардович обиделся. Усмехаясь, ядовито бросил: «А ты, значит, как царь жене рассказываешь, как развлекаешься, после ластишься, а она, добрая, радуется? Или верит тебе и до сих пор и ничего не подозревает?»
Головчин скривился: «Я в конторе служил, кое-чему научили, шифруюсь и берегу её. Ты не поверишь, но я в неё был влюблён, да и сейчас, пожалуй, не равнодушен. Она очень хотела ребёнка, родила очень быстро, вся ушла в материнские заботы, болела часто. После почти подряд девочки родились. Опять заботы, кудахтанье над ними, тут ещё тёща, она за ней ухаживает лучше высокооплачиваемой сиделки, ну а я… да, пошаливал, нужно же было куда-то энергию девать и расслабляться. Да знает она, наверняка знает, чует, но молчит, кавказская женщина — у них это принято. Муж добытчик, на жене дом и дети. Холодновата, правда, становится, я гуляю, но берегусь. Вообще-то подумываю завязать, о душе подумать, пора».
Михаил Эдуардович не смог удержаться, чтоб больно не уколоть коллегу, скаламбурив:
 —Когда его, Панкратыч, уже домкратом нельзя будет поднять, только это и останется. Лукавишь, старый плут.


  Больше Головчин его в дом не приглашал. «Друзья-однополчане», знали друг друга хорошо. Головчин был во многом в курсе дел Белоцерковского, они были крепко повязаны, Головчин прекрасно нюхал, через него проходили все дела шефа Белоцерковского и его дочери, оформление в Питере дома и квартиры для неё, а позже и опекунства над ней Белоцерковским. Михаил же не сразу понял завистливое и злобное нутро партнёра, всегда готового кинуть, если это возможно.  Доля Михаила в деле на порядок была выше доли Головчина, помещение принадлежало ему и он как-то расслабился, всё шло прекрасно без шероховатостей. И напрасно: его партнёр с лошадиными зубами, завидовал, а зависть, известно, родня ненависти.
 

  Увидев Агнессу школьницей, Головчин мгновенно оценил, какой бутон послал Михаилу Эдуардовичу случай, в какой цветок со временем должен превратиться этот бутон и как «расцветёт» денежно Мишель, с дочерью матёрого волка. Уже тогда он «облизнулся» и тогда же подумал о том, что его партнёр попытается сорвать этот бутон. Это подозрение укреплялось в нём, росло, а со временем он уверился, что это произошло. В этом он убедился «физиологически», когда Михаил после почти трёх лет шалостей в его компании, неожиданно перестал участвовать с ним в товарищеских расслабонах, ссылаясь на какие-то серьёзные болячки и предписания врачей, хотя ходил сияющий и энергичный.


  Когда же «выздоровевший» партнёр вновь стал с ним безотказно проводить время, опять «физиологически», юрист Головчин резонно сказал себе: A mensa et mensa et toro. Что буквально переводится — от стола и ложа, то есть, прекращение супружеских отношений, развод.


  Михаил увиливал от вопросов. Иван Панкратович давно возгорел старческим жаром к пассии друга, а это может жечь, посильней, чем в молодости! Этой гордой клиентке, красавице-полячке на её дни рождения он дарил подобранные со вкусом дорогие ювелирные изделия, оказывал ей открытые знаки внимания. Хотел, но и побаивался. От неё, он думал, можно ожидать чего угодно: на язык острая, невоздержанная, со странностями, умная, не из этих новых коростных молодух, не от мира сего женщина. Но автор забежал вперёд. Об этой истории ещё придётся рассказать подробнее.