Про шапку

         

Можно, конечно, сказать, что все началось с шапки, которую у Виктора украли, когда он пришел чинить грузовой лифт. Положил он ее у двери на свои старые рукавицы, сам спустился в машинное отделение, а когда вернулся, шапки на месте не оказалось.
- Та-ак, - раздумчиво произнес Виктор, не то, чтобы, огорчившись, а как-то даже удовлетворенно. - Так, так...
Еще раз окинул взглядом пространство, поднялся на этаж выше, чтобы убедиться, что случилось с ним это всерьез и никто тут же пропажу не подбросит, и ухмыльнулся.
- Ну, орёлики, доездились-докатались на бесплатном. Все! Волоките теперь свои «Людовики» до двенадцатого этажа на горбах!
Торопливо сошел в подвал, дернул вниз рубильник. Секунду постоял и отключил другой лифт - пассажирский. На клочке бумаги написал: «Будет стоять, пока не вернете пропажу». Подумал, как бы повиднее пристроить, подобрал проволоку, валявшуюся в подъезде, соорудил на решетке лифта крючок и нацепил на него свой ультиматум.
Жена Любка заправляла постель, когда Виктор вернулся. Удивилась.
- Что скоро так?
- А- а… - неопределенно ответил Виктор и стал стягивать с себя казенную фуфайку, которую выдали ему еще лет пять назад, когда он в этом же доме работал слесарем.
- Опять с лебедкой, поди, закавыка? - не оглядываясь, спросила жена.
- Но, - отозвался Виктор.
Он, наконец, справился с тугими рукавами, пригладил жидкие темные волосы двумя ладонями по бокам.
- А без головы-то чего? - посмотрела на него Любка.
- Так сперли.
- Ну! - неожиданно громко произнесла та. - Кто спер-то?
- Ясно дело - жилтоварищи!
Жена взбила подушку, наострила уголки и возразила:
- Отсыпаются еще твои жилтоварищи - суббота.
- Кто отсыпается, а кто уже промышлять вышел.
Любка еще крепче подумала и еще раз возразила:
- В третьем подъезде таких нет.
- Каких «таких»? - прищурился Виктор.
- Чтоб чуть свет по выходным подниматься. Да и сдалась им твоя мерлушка. Пошутил кто разве?
- Может, и пошутил, - согласился Виктор, направляясь к умывальнику. - Может, и пошутил. Теперь поплачут...
- Чего? - не расслышала Любка. Потом разрешила: - Бери вон новую теперь. Не замусоль только сразу. А то той ты и гайки завинчивал, и в кино в ней же. А вечером я тебе еще отцовскую принесу. У него их - куча, брошенных.
О том, что отключил оба лифта в третьем подъезде, Виктор жене не сказал: идет к старикам, пусть идет, все равно поздно вернется. Оно так и лучше сегодня будет.
Что на него накатило сделать такое, единым словом Виктор объяснить не мог. Да и не пытался даже, заводясь каждую минуту все сильнее и сильнее. И чем дольше Любка копошилась со сборами, тем беспокойнее он становился. Та заметила, насторожилась:
- Никак ждешь кого?
- Ага! Жду, - еще на взводе откликнулся Виктор и тут же себя осадил. Ждать-то он действительно ждал, но Любке этого не нужно было знать.
- Я серьезно. Дружков, что ли?
Виктор напомнил:
- Они же на охоту отправились. - Сам подумал: «Следующий раз на все плюну и тоже поеду. Куплю ружье и поеду!»
Любка в нерешительности постояла у порога, но, вспомнив, что на отцовские именины мать еще вчера настряпала пирогов, теперь выставила их на стол и высматривает ее, шагнула к выходу. Однако, лукавя, пообещала:
- Я ведь скоро, туда и обратно! А может, Вить, перегнешь себя? Сходим вместе. Сколько можно характер выдерживать? Отец уже забыл, а ты все пыжишься.
- Давай-давай, топай одна, - Виктор потянул на себя дверь, которая выходила в холодные сени. - Топай.
Быстро прошел к шифоньеру, сдернул свежую отутюженную Любкой голубую рубашку, торопливо, застревая пальцами в петлях, застегнул, заправил в новые джинсы и сел к окну, за которым уже рассвело, и, золотя окна огромных домов, подступивших со всех сторон к острову частного сектора, всходило солнце.
Первым к нему пожаловал Сомов, солидный военный в отставке, тот самый, что вчера, уже поздним вечером перехватил Виктора во дворе и сообщил, что пианино-то он внучке купил, а привезти из-за лифта не решился - оставил в магазине до утра. «Давай ты его исправь пораньше!» - велел он Виктору. Тот ощетинился на приказной тон: «Завтра, между прочим, и я - выходной. Вызывайте дежурного». Сомов не принял отказа, да и знал уже - дежурный гриппует, потому и караулил своего механика на морозе. Ему бы сообразить да поласковее как-нибудь с Виктором поговорить, тот бы, может, молча и сделал - ясно же - два праздных дня впереди, лифт не одному ему понадобится, - а не додумался. Велел еще суровее: «Я тебе что сказал? Исправь, твой участок. Ты деньги за это получаешь!» - «Какие деньги, такая и работа!» - уже твердо решив, что лифт исправлять не станет, бросил Виктор и пошел прочь. «Ах ты, тунеядец!» - крикнул ему в спину Николай Петрович. - Работа его эта, видите ли, не устраивает! Так я тебя и с нее сыму!». Он помнил Виктора тихим, исполнительным слесарем и никак не мог предположить в нем иного характера. «Сымайте!» - разрешил Виктор.
Так и расстались. Но за ночь Виктор все же решил сходить к лифту. Не ради горластого жильца, а потому что верно - его это участок, да и знал - забегаются, отдохнуть все равно не дадут. А тут случись -пропала шапка. Подумал - ему назло кто-то сделал. Может, сам Сомов. Такой все может.
Вошел Николай Петрович триумфально, не сбавив у порога шага. До самого стола прошествовал, за которым в праздничной своей рубахе и новых джинсах, опершись локтем о подоконник, сидел Виктор. Уставился взглядом в него, пробуравил и тогда только спросил:
— Это еще что за новости?
Виктор пожал плечами и отвернулся к окну.
- Я тебя спрашиваю! - прогремел Николай Петрович. Виктор ухмыльнулся:
- Мы не в казарме. Чего так орать-то?
Сомов свел густые брови, пожевал губу, осаждая себя, видимо. Но тоном, нисколько не меньшим, продолжил:
- Через полчаса машина с инструментом подкатит. Слышишь?!
- Не глухой.
- И как ты  прикажешь его на мой этаж доставить?
- Как сможете.
- Не понял!
- Если сил хватит - сами занесете, нет - солдатики помогут. Они вам, помню, как заселялись, не только вещички таскали, но и ремонт капитальный за три дня провернули.
Николай Петрович пропустил последнее мимо ушей. А о солдатиках, про себя, посокрушался: теперь не кликнешь, а то, и верно, не стал бы сейчас кланяться этому идиоту.
- Слушай, а чего это ты передо мной нос задрал, а? - пришло ему в голову спросить Виктора. - Или ты всегда с похмелья такой?
- Всегда, - сказал Виктор, хотя уже неделю, как в рот не брал, да и вообще-то пил норму, как все.
- Поди, на похмелку выжимаешь? - решив, что без механика ему никак сегодня не обойтись, заговорил чуть теплее Сомов. Но Виктор уже все равно уперся.
- Послушайте, что вам в моем доме надо? Кто вас сюда звал? - встал из-за стола и шагнул к Николаю Петровичу. - Кто звал, спрашиваю?
- Да ты что! - не сошел тот с места и даже не дрогнул, а весь напрягся и разом покрылся багровыми пятнами. - На кого орешь, халтурщик!
Виктор побелел.
- Кто халтурщик?
- Ты, кто еще! Он у тебя уже сколько раз вставал, лифт? А? У других как по маслу бегает, а у тебя только и знает, что ломается!
Виктор тоже уставился взглядом в пришедшего и силился понять - забыл тот, что лифт сразу был с дефектом и что он, Виктор, все эти годы чужие недоделки устраняет, или помнит, да все равно орет. Решил - помнит, конечно, помнит, останавливался же не раз рядом, на чем свет поносил изготовителей и устроителей, грозился в газету о них написать или правительству.
- А иди ты отсюда знаешь куда! - вдруг вовсе сорвался Виктор и потеснил Николая Петровича из комнаты.
- Руки! Убери руки! - сопротивляясь и загораживаясь, зычно приказал Сомов, отступив, однако к порогу и открыв спиной двери. - Да я тебя завтра ж в милицию сдам! Хам! Бандюга недорезанный!
- Сам бандюга! - отозвался уже со своей стороны Виктор и набросил крючок на петлю. Одернул рубаху, пригладил взъерошенные волосы, но к окну садиться не стал, пошел кипятить чайник - так во рту пересохло.
Чего-то вспомнилась тихая и со всеми всегда согласная жена Николая Петровича. Однажды в их квартире сорвался вентиль, и она прибежала к нему так же вот, в выходной, а потом все извинялась по дороге, до двери, а там - смолкла. За дверьми их ждал хозяин, злой на весь белый свет и на Виктора. Виктор в тот раз смолчал: насколько смог - быстро перекрыл воду, поставил новенький, из своих запасов, вентиль, хотел было уже уйти, да хозяйка остановила. Протянула что-то в своем маленьком кулачке, он и разглядеть не успел, а ее супруг узрел моментально - рубанул по ее сжатым пальцам, из них и выпала трешка. Так, в комок сжатая, и упала Виктору под ноги. А Николай Петрович напустился на жену:
— Это еще что за новости - рабочий класс унижать! Кто это тебя научил такой хреновине! Человек бескорыстно пришел к нам, а ты ему трешку на чай, да? Что он - нищий?
Женщина побелела, а у Виктора вздулись на висках жилы. Потом весь день кипело в голове и хотелось с кем-нибудь схлестнуться: не потому, конечно, что трешка ему не досталась, а потому что над ним за его же добро еще и поиздевались. Самолюбие у Виктора с детства было чутким и мгновенно отзывалось на любую попытку его ущемить.
После жена Сомова избегала Виктора, торопливо здороваясь, спешила скорее его миновать, даже вызова больше ни разу не сделала. Как обходились без слесаря - неизвестно, наверное, со стороны приглашали, или аварий больше не случалось. А потом он ушел в механики.
«Гляди, как вымуштровал! - подумал Виктор о жене Сомова - А на мне вот срезался! Пляши теперь краковяк под окнами, а мы тебе в ладоши похлопаем, за потеху!..» Представил, как караулит тот пианино две ночи кряду, и ухмыльнулся: «Тогда трешку пожалел, теперь в десять раз больше выбросишь, чтоб твою гробину наверх заволокли. Да еще поди поищи, кто тебе в свой законный выходной ишачить станет!»
Не подходя близко, заглянул все-таки Виктор в окно: у третьего подъезда стояли жильцы с Сомовым в центре. Он махал руками и все тыкал пальцем в сторону частного сектора. Те сначала переминались с ноги на ногу, а потом тоже завзмахивали и заповорачивались к его дому.
- Накачал! - громко сказал Виктор. - Сейчас делегатов выбирать станут. Стыдить примутся. А за что, собственно? За что? Обязан я им разве? Ни фига! Меня вообще могло дома не быть, я мог с вечера уехать на охоту. Ага! И что тогда? - Виктор отступил вглубь комнаты, потому что от жилтоварищей отделилась какая-то баба - издали не узнать - и направилась к нему. - А тогда бы вы все сидели по своим конурам и ждали меня как бога, минуты бы считали до моего пришествия. Нет, так у вас, родненькие мои, ничего не получится. Придется разок проучить! Проучу, чтоб дальше знали, как с Виктором Степановичем себя вести, чтоб в уме всегда держали, что не он от вас, а вы от него зависите!
Про шапку Виктор уже и забыл, а теперь и о ней вспомнил: «Да еще и пакостить мне? Фигу! Даже если и найдется шапка - только в понедельник пойду исправлять! Из принципа, так вот!»

Женщина постучала в окно. Виктор узнал — это была в общем-то неплохая вроде бабенка из сто седьмой квартиры, что на четвертом этаже. Руками помаячила, мол, можно войти? Виктор кивнул.
Звали бабенку Екатериной, была она еще сравнительно молода, может быть, даже его ровесницей, работала в овощном магазине заведующей.
- Что это, Виктор... - замялась, не зная его отчества и не решаясь сегодня обращаться к нему как обычно, начала Екатерина, улыбаясь не то покровительственно, не то еще как. - Про что это объявление вы повесили в нашем подъезде? А?
Виктор хмуро пояснил:
- Про шапку.
- Про чью? - все так же, держа губы в улыбке и блестя золотыми коронками, поинтересовалась Екатерина.
- Про свою, - думая, что улыбаться ей совершенно не идет, неохотно пояснил Виктор.
- А чего стоила ваша шапка? - вальяжно, но плотно опускаясь на противоположный стул, задала главный свой вопрос Екатерина. - Сто, двести?
Виктор знал, что шапку все отлично помнят. Выходит, и эта изощряется. «Стерва, значит», - подумал.
- Из чего шапка-то была? Ондатровая, конечно?
- Ага, - нахально дернул плечом Виктор. - Она самая.
Екатерина медленно погасила улыбку.
- И вы хотите, чтоб именно такую вам возвернули?
- Конечно, - твердо сообщил ей свое решение Виктор.
Екатерина поправила распахнувшиеся полы дубленки, откинула руку на спинку стула, покачалась на нем.
- А жирно не будет?
Виктор ждал именно этого. Сказал:
- Не будет.
- И возьмете, если принесем? Ондатровую?
- Почему бы и нет. Конечно, возьму. От вас - все возьму.
- Да, вот вы какой, оказывается, - удивилась Екатерина и перестала раскачивать стул. - Не думала, не думала...
- А что вы обо мне вообще могли думать? - Виктору сделалось любопытно.
- Ну, скромный, безотказный... Совестливый даже какой-то.
- Совестливый? - Виктор тоже откинулся на спинку стула и прямо глянул на женщину. - А разве таким быть сейчас в моде?
Екатерина искренне удивилась.
- Таким быть всегда в моде.
- А вы что, выходит, отстаете от нее, от моды-то, - спросил Виктор. Она поморщила свой гладкий еще лоб, силясь разгадать иронию.
Виктор пояснил:
- Лично вы, мне кажется, от такой моды бегом бежите.
Екатерина на всякий случай обиделась:
- Послушайте, Виктор, то, что вы сделали, - некрасиво: ведь - суббота, воскресенье, людям сновать туда-сюда придется, я лично письменный стол жду, большой, полированный... Его если так заносить, поцарапать можно, а вы лифт остановили.
- Я его не останавливал. Я его просто ремонтировать не стал - у меня тоже выходной.
- Вот-вот, - подхватила Екатерина. - У нас выходной, значит, пусть все горит синим пламенем? Так? О людях вы, конечно, и думать не пожелали, пусть они надсаждаются, пусть спины гнут! Между прочим...
Виктор перебил:
- О людях, между прочим, не вам бы говорить! Вы в свой кабинет входите и выходите через заднюю дверь, а что в магазине творится - видеть не хотите. Вам это не надо!
- А что там такое творится? - поставила твердо ноги на пол, но не встала Екатерина. - Что в магазине творится?
Виктору надоело с ней говорить.
- Что в других, то и в вашем. И вы еще мне о совести. Нету ее уже ни у кого, кончилась. Время такое настало - бессовестное. Вот что я вам скажу.
Екатерина глядела на него теперь зло и надменно. Сердилась, пожалуй, больше не на строптивого механика, а на себя, за то, что не сумела уломать, что вышла осечка с этим мужланом, возомнившим из себя короля датского. Однако совсем поверженной уходить не хотелось, не в ее правилах было уходить поверженной, и она еще задержалась на несколько минут, опять взявшись раскачиваться, забросив ногу на ногу.
Молчал и Виктор, пока через порог не перекатилась бабка Родиониха, вечно всех во дворе поучавшая. Перекатилась и уперлась руками в бока.
— Это что же ты, Виктор, надумал нам, а? Какую еще пропажу? Кто это из нас у тебя чего мог украсть? А?
Екатерина развернулась опять улыбающимся своим лицом к Родионихе.
- Ондатровую шапку мы у него украли. Всем подъездом. Теперь вот сбрасываться будем да покупать.
Родиониха ахнула:
- Как это - сбрасываться? А если я только с постели встала и в глаза ее не видела? Тоже, что ли, в пай пойду?
Екатерина кивнула:
- Все за одного, как водится...
- Ну, дудки вам! - Родиониха прокатилась по комнате взад-вперед. - Дудки! Я пенсию получаю, с меня не положено!
- Положено, - разжигая ее, сказала Екатерина. - Как говорится, с миру по нитке...
Виктор молчал. Злость в нем как-то неожиданно опала, и он только наблюдал теперь, во что весь этот концерт выльется. Родиониха запротестовала:
- С моих шестидесяти? Да я в твоем магазине на одних овощах за день пару рублей оставляю! А потом чищу и выбрасываю гниль голимую. И поворачивается у тебя язык такое говорить мне? Ты вот сама одна ему ее можешь купить, ондатровую-то. Не победнеешь!
Екатерина поглядела на Родиониху снисходительно, все еще сияя золотом:
- Каждому свое, бабушка, только я ему вообще ничего не собираюсь давать. Ни рубля, ни копеечки.
- Конечно, внученька, - опять вставила руки в боки Родиониха. - Не дашь! Ты задушишься, а не дашь! Музей из квартиры уже сотворила, а все тащат и тащат тебе! Куда, скажи? Хоть бы дети были, им бы отписала после, а то кобелям своим поставляешь - один другого моложе! Глядеть срамно!
- А ты не гляди, я тебя не нанимала, - спокойно отреагировала Екатерина и резко, словно пружина взошла в ней, вскочила. Перевела взгляд на Виктора, как можно достойнее произнесла: - Ничего, обойдемся без вас. Только потом, если чего случится, не обессудьте, милейший.
- Ладно, - пообещал Виктор. - Не обессудю.
- Так это правда, что ли, Вить, покупать тебе шапку будем, а? - принялась за него Родиониха, как только вышла Екатерина.
- Как знаете. - Виктор уже был и не рад затеянному, но встать и пойти чинить лифт на глазах этих, да и знал - многих теперь других разъяренных «жилтоварищей», как он их дома называл, - не хотел и не мог.
- Ну уж нет. Из пенсии не положено на такое. Сроду не слыхала, чтоб из пенсии...
- А чего, сын разве тебе не высылает? Помнится, сама хвалилась - каждый месяц по полсотни, - просто так сказал Виктор.
Родиониха зашлась:
- Ты сначала своего Петьку вырасти. Вот вырасти! А потом за все свои родительские труды полсотню в месяц и выжидай от него! - Родиониха даже всхлипнула, и Виктор прекратил разговор. Спросил:
- А ты-то чего зануждалась в лифте? Невысоко живешь вроде бы?
- А тяжело мне туда-сюда ходить, - утерла глаза ладонью та, чутко уловив в голосе Виктора перемену. - Я ведь вон какая стала. А от чего думаешь, от здоровья? Где оно у меня, здоровье-то?
— Вот и полежи, отдохни два денька. В понедельник исправлю, - все же не пошел на попятную тот.
- А дышать чем? Железобетоном твоим?
- Открой форточку и дыши.
- Форточку! - вздохнула Родиониха. - Кабы они были. А то - фрамуги эти. Зимой они что есть, что нету - кто только придумал такое!
Постояла, посокрушалась, еще раз заявила, что на шапку не даст, и ушла, посовестив напоследок:
- Как же это ты такой сделался злой-то? Или был, да не замечала разве?
- Был, - согласно кивнул Виктор. – Всегда такой и был.

- Слушай, старик, ты что это, того? - покричал и покрутил у виска пальцем, в костюме нараспашку, со съехавшим в сторону галстуком длинный парень. Виктор его не знал. Парень поосклизался под окном на наледи, потопал к двери. Заходя, сообщил: - У меня свадьба, старик, а ты такое удумал! Гостей потом как, на парашютах спускать советуешь?
Парень был уже навеселе. От него разило, и глаза на месте не стояли.
- Давай, пошли включать, что ли, - прихватил он рукав рубашки и так, жулькая его, держался. – Давай, пошли!
- Отпусти, - дернулся Виктор.
- Ишь мы какие гордые! - опять попробовал тот поймать рукав, но не дотянулся. – Значит, не хочешь?
- Нет! – вспылил Виктор.
- А это не хочешь? - показал, парень кулак и помотал им.
— Это хочу, - не отступил Виктор.
- Тогда пойдем выйдем, - предложил парень.
- Зачем. И тут места хватит, - Виктор обвел рукой комнату.
- Ишь какой хитрый! Тут! Я ненароком попорчу имущество, а ты меня после заново обставлять себя заставишь. Знаем мы таких жмотов. Из-за поганой шапки вон что устроил.
- С чего это она поганая-то, - оскорбился Виктор. - И чего я такого устроил?
- Он не знает «чего»? Не знает он! Там вон мужик у рояля топчется, ящики стоят на снегу, а он - не знает!
- Твое-то что страдает? Не твой рояль.
- Зато мои ящики. С едой и прочим.
- Допрешь. Не маленький.
- Допереть-то допру, да только если есть лифт, чего спину зря гнуть. Еще придется!
- А ты теперь привыкай. Потом легче будет.
Парень снова сжал кулак и снова помотал им в воздухе.
- Пошли, говорю, а то я за себя не ручаюсь.
- Пугали уже, - отвернулся от него Виктор. – С утра пораньше.
- Ну, старик! - Парень добавил еще кое-что и пообещал: - Не исправишь - придем окна бить. Говори спасибо, что мне сейчас сильно некогда.
Потом ему принесли какую-то папаху. Он даже удивился, как сохранилась, даже моль не взяла. Принесла седенькая, щупленькая старушка, что и лифтом-то никогда не пользуется, поскольку живет в однокомнатной на нижнем этаже, окнами к Викторову дому и еще выползает вечерами на прогулку. Он видит, как подолгу горит свет в ее окнах, и все гадает, чего эту древнюю старушенцию по ночам сон неймет: сидит у окна и то ли пишет, то ли читает. Говорят, был у нее знаменитый сын, теперь одна, но ни к кому в гости не ходит и к себе не зовет.
Вошла эта старушка робко, постояла, как одумываясь вроде - туда ли попала, спросила:
- А детки где?
Виктор напомнил.
- Один у нас, Петька. Так мы его в деревню отправили. Каникулы же...
- Ах, да, да... Петенька, как же... - И снова поинтересовалась: - Послушный сынок-то?
- Всякий бывает.
- А мой послушный. Как родился, так ни разу нас с отцом не огорчил. Жили и нарадоваться не могли на него, да теперь уж ни Васеньки моего, ни отца его...
«Только нюнь мне еще не хватало», - с досадой подумал Виктор, силясь вспомнить, как звать женщину, чтоб повежливее выпроводить. Та представилась:
- Капитолина Лукитична я. Много нас у вас, разве всех упомнишь...
«Какое-то прошлогоднее имя, ни за что в башке не удержится», - решил не утруждать себя Виктор. Капитолина Лукитична словно услышала, махнула рукой:
- А я и сама забывать его стала. Ничего не поделаешь - годы...
Посидели, помолчали. Капитолина Лукитична бережно сняла со своих колен папаху и протянула ее Виктору:
— Это вам.
- Зачем еще?
- Носить, - пояснила старушка и улыбнулась, предвидя Викторов восторг.
- А я не стану, - отвел он ее руку и даже отодвинулся вместе со стулом.
- Да вы не смущайтесь. Васенька нас не осудит.
- Кого «нас-то»?
- Меня в первую очередь. Я ж ее столько берегла. А теперь подумалось: человек в зиму без шапки остался, не лежать же ей зря. Ну, а как свою справите - вернете...
- Сказал же - не буду я ее носить. Уберите! — твердо произнес Виктор и встал. Старушка растерялась:
- Там, у подъезда, говорят – вы ондатровую хотели бы… А эта… Эта же лучше! В ней сам Васенька ходить любил…
- Говорят? Да? Так, значит, про меня там говорят?! - вскипел Виктор.
Старушка попыталась понять его гнев, но не сумела. Положила опять папаху на колени и стала ее гладить и покачивать головой.
- Поди, этот, у рояля? Или овощница? Кто говорит-то так? - остановился перед ней Виктор, и старушка глубоко вздохнула:
- Не помню... Ну, если Васенькина не подошла, так вам еще другие шапки принесут...
- Не хочу другие! Мне моя нужна, я к ней привык! Она у меня это... универсальная! - сердито пояснил Виктор. - И вообще: воровство карать надо, вот я и караю!
- Воровство-то? - старушка подняла к Виктору глаза, и тот удивился, какие они у нее синие. «Точно у новорожденного щенка», - сравнил нелепо. Подтвердил:
- Да, воровство.
- Раньше крали реже, - опять что-то свое вспомнила старушка и снова закачала головой. - И люди другие были... Раньше даже говорили тише, а теперь как глухие все - и кричат, и кричат...
- Скажите... - Виктор побоялся неточно назвать старушку, - почему вы-то ко мне пришли? Вам-то зачем этот лифт?
Капитолина Лукитична попробовала вспомнить - зачем, но так и не вспомнила. Пожала плечами.
- Ну вот, а туда же!
Она переспросила:
- Как вы сказали?
- Туда же, говорю, куда и все. Но всем им лифт нужен, а вы им не пользуетесь.
Капитолина Лукитична опять вздохнула:
- Я ведь, когда шла, в голове держала, а теперь как вышибло. Зачем-то ведь очень надо было, чтоб лифт работал... - И вдруг опять предложила: - Нет, вы уж, пожалуйста, возьмите Васенькину шапку, ну возьмите! А то я уйду, вспомню, снова возвращаться придется...
- Меня уже дома не будет, - сообщил Виктор и даже пошел одеваться. - У меня тесть именинник, я на именины опаздываю с вами!
Капитолина Лукитична силилась вспомнить свое, даже поднявшись и ступая к дверям, морщила и терла лоб, и лицо ее было жалкое и старое.
«Нет! Измором меня тоже не взять! Дудки, драгоценные мои жилтоварищи! Не выйдет! Я и ночевать дома сегодня не стану, лучше с тестем помирюсь - черт с ним, а меня вы два дня не достанете!» - торопливо надевая полушубок, думал Виктор. Когда дело дошло до шапки, он зашел в другую комнату, побыл там и вышел в новой. Старушка изумилась.
- Я-то думала… А, выходит, у вас еще одна есть?
- Не нищие! Это они там решили так. Можете передать – в пропаже вообще не нуждаюсь, пусть не сбрасываются, - отозвался Виктор, заправляя под шапку волосы. Та уже жала лоб, и Виктор знал, скоро это его начнет злить.
- Я скажу, конечно... Скажу, - пообещала старушка. Она шла впереди, осторожно двигаясь по замерзшей тропинке, Виктор же, напротив, уходил быстро и решительно, не оглядываясь, не желая знать, что там и кто там у подъезда.
И никому он в эти минуты не был так нужен, как одной девочке, сидящей в коляске у окна на десятом этаже третьего подъезда, с тоской наблюдавшей, как за строительным забором гоняют по льду клюшками что-то мягкое и черное, похоже - шапку, четверо юрких мальчишек.
 У девочки весной отнялись ноги, а на неделе от них с мамой ушел отец. Об этом и хотела сказать Виктору старушка, да вот надо же - забыла!