Сквозь призму времени

Моему поколению посвящается

Часть 1. Сквозь призму времени.  (Послевоенное детство)
Войну я не помню, потому что родилась в самой ее середине. Никогда не видела я и город И., в котором родилась. С двух лет и до окончания школы я жила в Тюмени. Что представляла собой тогдашняя Тюмень? Маленький пыльный город с малоэтажными домами, деревянными тротуарами, грязными дворами, дровяными сараями и двумя центральными улицами Республики и Ленина. Величественных по тем временам зданий было совсем немного:
- обком партии и облисполком (как водится, с колоннами), построенные на центральной площади Тюмени уже в 50-е годы (1956 -1964г.г.)
- действующая каменная церковь Знаменский кафедральный собор, постройки 1786г. на улице Семакова. Там меня после возвращения из Журавлей крестили тайком от родителей. Там же меня благословил архиерей во время своего визита в Тюмень. Но было это уже много позже, когда мне исполнилось 9 лет. 

- здание областного Драматического театра, переоборудованное в 1935 году. Раньше это был соляной склад купца первой гильдии Андрея Ивановича Текутьева, впоследствии городского Головы Тюмени. Вот откуда оказывается название Текутьевского кладбища, на котором похоронен мой отец. Оно расположено на том месте, где когда-то стояла мельница купца Текутьева.
- здание летнего цирка с брезентовой крышей, построенное в Тюмени в 1932 году. В нашей семье в то время было мало развлечений. Поэтому ежегодный культпоход летом в цирк всей семьей вместе с моей бабушкой, с обязательной покупкой билетов в ложу, в моем детстве был настоящим праздником. 
- корпуса Педагогического института и его студенческого   общежития на улице Семакова, построенные в 1901 году. В 30-е годы двадцатого века - бывшее «семаковское ОГПУ».
Недалеко от нашего дома на углу улицы Ленина и Челюскинцев была еще одна каменная Спасская церковь дореволюционной постройки.  Построена она была в конце 18 века и являлась главным храмом Тюмени. Во время моего детства   была приспособлена под архив и городскую библиотеку.
На высокой горке в самом начале улицы Ленина у реки Туры стоял Краеведческий музей, дореволюционное здание Городской Думы города Тюмени, и неподалеку совершенно бесподобное строение круглой городской бани, построенное в стиле конструктивизма в 1932 году.
Баня была еженедельной семейной традицией. Меня мало радовало посещение парной, зато после бани в буфете мама покупала мне газировку с сиропом. Меня ужасно огорчало, что вода из реки Туры в Тюмени была желтая и жесткая. Волосы после бани слипались, и стоило больших трудов расчесать мои косички. Как вы сами понимаете, никаких шампуней и прочей косметики у нас тогда не было.
И много чего у нас тогда не было. Воду носили из колонки с соседней улицы.  Уличный туалет был на так называемом «заднем дворе». Ну а по малолетству у меня был детский горшок. Топили дровами печку. В дровяном сарае была «ямка со льдом», импровизированный холодильник.  Лед закладывали в ямку зимой, чтобы летом там хранить продукты. Зимой просто вывешивали сетку с продуктами за окно.
Мы жили в старом доме, бывшем конюшенном дворе прежних дореволюционных хозяев: мама, бабушка и я. В Тюмени в послевоенные годы жила на съемной квартире и вторая бабушкина дочь, моя тетя Катя. Она работала балетмейстером в местном театре и вела балетный кружок в Доме пионеров. Я не помню, жил ли с нами бабушкин сын, мой дядя. По возрасту вроде бы должен быть рядом с нами, но детская память ничего о нем в это время не сохранила.
Папы у меня в то время не было. Много позже, уже в юности, я узнала, что он был репрессирован еще до моего рождения. Впрочем, после войны во многих семьях не было отцов.
Мне 2-3 года. Меня оставили одну. Дали корытце для рубки капусты, маленькую тряпичную куклу, которую я укладывала спать и тихонько баюкала, покачивая корытце. Дом был старый кирпичный. Комната, в которой мы жили, была на 1 этаже (как, впрочем, и весь дом, бывшая конюшня, был одноэтажным). Не помню, чего я испугалась и начала рыдать, да так громко, что взволновался весь двор. Двор был большой: длинный конюшенный дом был заселен в войну. Дореволюционный «хозяйский» дом был тоже кирпичный одноэтажный, но на фоне нашей конюшни выглядел по-царски. Еще один 4-х этажный дом уже советской постройки был заселен чиновниками и другими служивыми людьми. Так вот в «хозяйском» доме в замечательной по нашим меркам квартире жила семья Омельченко, юрисконсульта деревообделочного комбината. Детей у них не было, и белокурая Галочка из конюшенного дома была для них как свет в окошке.
Александра Михайловна и Славочка (имени-отчества его я, к сожалению, не помню, т.к. Александра Михайловна всегда звала его Славочка, а он ее - только Александра Михайловна) на мой рев первыми прибежали к нашим окнам. Окно в комнате было прикрыто старенькой табуреткой, чтобы пушистый Вася мог беспрепятственно уходить на прогулку. Вот через эту кошачью лазейку и вытащили меня сердобольные соседи.
О предках своих я тоже знаю очень мало. Бабушка моя Александра Сергеевна, в девичестве Плеханова 1898 года рождения, была из села Плеханово ныне Ярковского района Тюменской области. Насколько я понимаю, была она из зажиточной купеческой семьи. В семье родилось 14 детей, но большинство из них умерло еще в младенчестве. В селе Плеханово у них был большой 2-х этажный «каменный дом о 12 дверей», как говорила моя бабушка, который стоял на высоком берегу реки Тавды. В доме на 1 этаже была торговая лавка. Торговали в ней керосином, мануфактурой, продуктами. Зимой по замерзшей реке прадед возил на лошадях на продажу в Тобольск замороженную рыбу, которой в Тавде водилось великое множество.
В 1857 году в селе была построена деревянная церковь с колокольней, там и закончила бабушка два класса церковно-приходской школы. С 5 лет каждый член семьи имел свои домашние обязанности: кормили кур и гусей, помогали на кухне, а все свободное время были заняты рукоделием. Девочки готовили себе приданое. Блузки из тончайшего батиста, постельное белье, полотенца, всего не перечислишь, что хранилось у каждой девочки в сундуке!  Бабушка была просто волшебница! Шила, вязала, вышивала, очень хорошо готовила, солила в дубовом бочонке грузди, делала из ягод вкусное вино. Все у нее спорилось в руках. Как говорила бабушка, сшитое ее руками приданое и спасло ее семью в тяжелые времена.
Я ничего не знаю о судьбе прадеда Сергея, не знаю даже его отчества, да и вообще ничего не знаю о семье с 1917 по 1920 год. Знаю, что в 1920 году бабушка уже была замужем и у них родилась дочь Катя моя тетя, а в 1922 году родилась моя мама Лена. По маминому паспорту родилась она в поселке Пелым на севере Свердловской области, но все ее детские воспоминания связаны со станцией Поклевская, построенной в 1885 году в 219 км к востоку от Екатеринбурга на участке Транссибирской магистрали Тюмень – Екатеринбург.
Железнодорожная станция Поклевская названа была в честь ее основателя, известного российского предпринимателя Альфонса Фомича Поклевского - Козелл. Представитель литовского дворянства Козелло - Поклевских был одним из основателей асбестовой промышленности на Урале и первого пароходства на реках Западной Сибири. Судовладелец, водочный король Зауралья, горно- и золотопромышленник, он внес значительный вклад в развитие края: на его пожертвования строились и содержались мужская и женская школа, аптеки, больница. Он был прототипом героя романа Мамина –Сибиряка «Приваловские миллионы», где показан не только как крупный делец, но и как интеллигент, аристократ, прекрасный семьянин и гуманный человек. Станция Поклевская просуществовала 78 лет и была переименована в Талицу в 1963 году.
Дом, в котором семья бабушки жила в Поклевской, был большой на 2 половины.  В доме были холодные сени, где по воспоминаниям моей мамы чего только не было: колбасы, бочонки с мясом и медом, копченые окорока. Из этого можно было сделать вывод, что в те голодные годы семья жила в достатке. Видела я и фотографию того времени: дед Геннадий, его мать Кикилия, моя бабушка и 2 дочки Катя и Лена 6 и 4 лет. Все хорошо одеты, девочки в красивых платьях и ботиночках, с красивой стрижкой. Бабушка была вообще красавица: выше среднего роста, с огромными зелеными глазами, с толстой черной косой вокруг головы. Королева!  Фотография эта, к сожалению, не сохранилась, сгорела в Тюмени при пожаре в доме у Наташи, дочери дяди Левы, моей двоюродной сестры.
Есть очень тяжелые воспоминания того времени моей матери, когда бабушка будила девочек среди ночи, громко кричала и рыдала, зимой на скорую руку одевала детей и тащила их   в огород, опасаясь чего-то. Чего? Детская память мамы не сохранила ничего кроме ужаса и страха. Сейчас я думаю, что бабушка опасалась погромов или поджогов. Ведь по воспоминаниям моей мамы, бабушка шила для девочек шапочки и одежду из бархата, а бархат был из рясы раскулаченного местного попа. Тогда становится понятным и достаток в семье, и запасы продуктов, и страх.
Отец мамы Геннадий Григорьевич работал в Талице в райфо (районный финансовый отдел). Занимался конфискацией церковного имущества, принимал участие в раскулачивании. Материально жила семья прекрасно.
Купленный у купца Бахтеева в Поклевской дом на две половины. В одной половине с террасой жили квартиранты, в другой половине жила семья мамы. Две комнаты, кухня, большие сени, кладовка, огромный огород с малиной. Во дворе пристройки хозяйственные, амбар, стайка, где была ипподромная породистая лошадь. Отец ездил на ней только на дрожках. Кроме него никто не мог подойти к лошади, а он и под брюхо к ней залезет, и за хвост возьмет. Лошадь вся дрожит, но не шелохнется. Когда отец выезжал из ворот, лошадь долго на дыбах стояла, а потом тащила его как бешеная.
Была у нас и корова. Молока давала много. Куры, утки, гуси полный двор живности.
Откуда все это было? Думаю, может быть, прабабушка помогла, да и работа деда была не всегда чистой.
В 1929 году в семье родился мальчик Лева. А через два года поехали дедушка с бабушкой в отпуск в город И,, где жили бабушкины сестры с семьями.
Но только по каким-то причинам попал он в полицейский участок и там умер «от разрыва сердца». Там его и похоронили. А бабушка продала дом и все свое имущество и переехала с детьми из Поклевской в И., где в подвале дома жили ее сестры. Да только деньги в то время ничего не стоили. 2 мешка денег мама моя хорошо запомнила и всю жизнь корила бабушку, что обрекла их на нищету, продав дом в Поклевской. Но я думаю, что не могла она там остаться из-за угрозы для семьи.
На бабушкины деньги разъехались ее сестры: одна на Алтай в город Бийск, другая в Свердловск. А бабушка осталась с детьми в подвальном помещении. Как говорила моя мама, «всю жизнь они видели из окна только ноги прохожих». О жизни семьи в тот период почти ничего неизвестно. Знаю, что девочки возили воду в бочке с реки на санках. Знаю, что в школьные годы Катя успешно занималась балетом. Где, у кого? Не знаю. У мамы моей таких талантов не было, да и фигура у нее сильно отличалась от идеальной фигуры ее сестры. Знаю, что все свое детство мама торговала на рынке бабушкиным приданым, и это помогло семье выжить.
Как оказались бабушка и ее сестры в этом городе, почему уехали из села Плеханово? На все эти вопросы нет ответа. Уже накануне своей смерти в 1978 году бабушка шепнула мне, что «мы ведь бежали вместе с Колчаком на пароходе, но заболели тифом и нас сняли с парохода…». Это сейчас я бы расспрашивала ее и слушала долго-долго! А тогда она боялась говорить, я боялась слушать! Судьба моего прадеда Сергея Плеханова так и осталась неизвестной. Прабабушка Екатерина последние годы жизни жила в Поклевской, в семье бабушки, нянчила Леву, там и «умерла от дизентерии».
Мама закончила 9 классов и потом училась по ее словам в Омске в Учительском институте на факультете русского языка и литературы. Там и застала ее война. Мужчины ушли на фронт. Как говорила моя мама, у девушек особого выбора не было: или выйти замуж (за кого?) или уйти на фронт. Ее сестра Катя выбрала второе: всю войну ездила с фронтовой концертной бригадой. Красивая, яркая, талантливая – всю свою молодость на передовой, на фронте, в ужасных бытовых условиях. Все это аукнулось ей позже: любимый мужчина погиб, детей у нее не было.
А мама рассказала мне свою странную историю, историю моего рождения. Зимой 1942 года мама, работавшая в селе учительницей русского языка и литературы, получила из военкомата повестку. Наверно, в 20 лет не каждая женщина видит себя на войне. Страх и отчаяние были такими, что женщина, у которой она снимала комнату, получившая недавно похоронку на сына, утешала ее только возможностью быстро выйти замуж. И это понимала не только эта женщина. Замужних женщин на фронт не отправляли.
Директором школы, в которой мама преподавала в селе Уктуз Тюменской области, был Василий Иосифович. Уж не знаю, был ли их брак, как сейчас говорят, фиктивным, но официально они были зарегистрированы. Был он старше мамы, лет на 6.  Была у него жена, 2 сына и его мама. Жену он отправил куда-то, а бабушка (его мама) с детьми жила с ним. Скорее всего, он был еврей, судя по его отчеству. Хорошо играл на рояле, был образован и воспитан. Вот этот директор и предложил ей «руку и сердце». Поплакала мама 2 дня, погоревала и согласилась. Время было трудное, нужно было выжить.
Зимой 1943 года мама уже была беременна мной, а Василий Иосифович получил новое назначение. Предстоял трудный переезд из села в город Петропавловск (сейчас он в Казахстане). Ехали на лошадях, рояль тоже везли на повозке. В Петропавловск назначили его директором детского дома. Только устроились на новом месте и тут случилось непредвиденное: арестовали Василия Иосифовича. Семью не тронули, а его мама больше не видела и причину ареста ей тоже не сказали. В 50-е годы после смерти Сталина новый муж моей мамы, офицер НКВД, запрашивал органы о его судьбе. Ответили, что его реабилитировали в 1953 году, он выжил в лагерях и отбыл по месту жительства своей семьи в Краснодарский край. А моя беременная мама после ареста вместе с братом Левой пешком отправились к бабушке, где я и родилась. Как говорила моя бабушка, сняли с окна занавеску и завернули в нее вместо пеленки.
 Мама встала на биржу труда и получила направление на работу в карточное бюро. Бабушка не работала, Лева был подросток. Мамина работа стала для них спасением. Работать она умела. И когда в Тюмень затребовали специалиста в карточное бюро для наведения там порядка, маму отправили в Тюмень. Дали ей вот ту самую комнату в бывшей конюшне, туда они и переехали всей семьей. Как рассказывала мама, порядка в карточной системе совсем не было. Ей удалось спрятать и вынести большое количество продовольственных карточек. За счет них семья и выжила.
Чтобы закончить эту тему о моем происхождении, скажу, что я ничего не знала о своем отце до 10 летнего возраста. По окончании с отличием 4 класса тетя Катя, работавшая балетмейстером в местном театре, решила взять меня с собой в Ялту. Они с бабушкой возились со мной, наряжали как куклу, шили разные сарафаны и платья. Что-то я искала в бабушкином комоде и вдруг нашла свернутый вдвое листочек. Это было Свидетельство о моем рождении. Отец – Василий Иосифович. Мать – Елена Геннадьевна. 2 сентября 1943 года. Город Ишим. Бабушке деваться было некуда, пришлось рассказать, что меня усыновил мамин новый муж, а мама оформила новое Свидетельство о рождении в деревне Журавли. Так я узнала, что была для папы неродным ребенком,
В 1947 году, когда мне было 3 года, мама вышла замуж за офицера, вернувшегося с войны, Он был старше ее на 13 лет. Прошел через всю войну, был ранен и дважды контужен. Был капитаном НКВД. Воевал по воспоминаниям на многих фронтах, но дома про войну никогда не рассказывал. Закончил службу в Румынии и вернулся домой в 1947 году. Был он родом из шахтерского городка Анжеро-Судженска, из большой многодетной семьи. Я помню двух его братьев дядю Диму и дядю Илью и сестру тетю Лизу. Тетю Лизу я никогда не видела, но знала, что ее дочь, папина племянница Светлана, училась в Москве, и папа регулярно посылал ей деньги. Позже я однажды встречалась со Светланой в городе Кемерово. Дядю Илью я знала только по фотографии. Брат мой Миша был у него в гостях. А вот дядя Дима жил в Тюмени, это был боевой офицер, после войны стал начальником тюрьмы в Тюмени. Он умер в Анжеро-Судженске от астмы в 60-е годы.
Бабушка не хотела жить вместе с маминой новой семьей, и мы переехали в маленькую комнатку в квартире Омельченко. Там и родился мой брат Миша. Когда Мише было несколько месяцев, папа получил новое назначение комендантом в деревню Журавли Омутинского района Тюменской области
Мои детские впечатления неяркие и отрывочные. Вот я сижу на коленях у дяди Славы возле горячей печки. Листаю старинную дореволюционную энциклопедию с цветными картинками под папиросной бумагой, и слушаю его рассказы о стране, о мире, о растениях и животных.  Уже в 4 года он научил меня читать и писать.
В детстве я часто болела. В то время был в дефиците даже пенициллин, и каждая пневмония была для меня тяжелым испытанием.
Вот я опять болею, и меня выхаживает Александра Михайловна: кормит с ложечки яйцом всмятку, заставляет пить горячий куриный бульон.
Вот они со Славочкой вешают в палисаднике гамак, чтобы я спала на свежем воздухе и дышала ароматом цветов. Этот палисадник под окнами Александры Михайловны я и сейчас часто вижу во сне. Огороженный решетчатым забором небольшой участок земли во дворе под ее окнами с самого раннего детства был для меня, как рай земной. Там все цвело и благоухало, все замечательно росло. За всем ухаживала бывшая дворянка Александра Михайловна с заботой и любовью. Среди запущенного старого двора с развешанным застиранным бельем, с битым стеклом, старыми почерневшими досками вместо тротуара, садик Александры Михайловны выглядел нереальной мечтой.
Еще одно воспоминание из раннего детства–маленькие цыплята на окне в комнате Александры Михайловны. Они крошечные, желтенькие, пушистые, бегают по подоконнику, их кормят рубленым куриным яйцом. Где она их брала и как выращивала, я не помню.
Мне около 5 лет. После очередной болезни меня отдали в другой детский сад. В прежнем детсаду оказалось занято мое место. В первый же день я во время прогулки одна ушла домой. Дом был недалеко, всего в трех городских кварталах, но по пути был заросший сиренью Пионерский сад. Ах, как там было красиво, как буйно цвела сирень, как тянуло пройтись по его тенистым аллеям. Вход в городской парк был свободный, и я беспрепятственно вошла в этот сказочный мир. Не помню причину своего самовольного ухода. Не помню реакцию мамы и бабушки, но вот испуганное лицо воспитательницы детского сада, которая металась по городу в поисках пропавшего ребенка, помню до сих пор.
Жизнь в доме Александры Михайловны была очень насыщенной и интересной. Ну, во-первых, в доме каждые выходные были гости. И какие! Артисты местного драматического театра, музыканты, священник Знаменского кафедрального собора со своей супругой - попадьей, (кстати, позднее она стала моей крестной) деловые партнеры Славочки. Всех их привлекало в дом не только любовь к искусству. В доме был всегда нарядно накрытый стол с императорской посудой и красиво сервированной закуской. Играли в преферанс, чай, вино, кто-то играл на гитаре и неплохо пел лирические песни. Меня ставили на стул, я читала вновь выученные стихи, чем вызывала бурные аплодисменты. Но главное, вечерами был сказочный торт или песочное печенье, которые пекла домработница Марья Васильевна. Врезалось в память и убранство праздничного стола на Пасху: белоснежная скатерть, еловые ветки в высоких вазах на ножках и ярко раскрашенные яйца.
Тюменский двор, в котором мы жили, был огромный, было очень много детей. Но почти все они были довоенные, т.е. старше меня на несколько лет. Гулять во дворе мне не разрешали. По крайней мере до 5 лет, пока мы не уехали в Журавли. Но уже в юном возрасте я демонстрировала любовь к свободе, которая могла для меня закончиться трагично.
Как я уже писала, за нашим длинным конюшенным домом, за красивой каменной аркой, из которой раньше выводили лошадей, был «задний двор». По-английски это звучит более благозвучно «back yard». Там находились общественные туалеты. Были они деревянные ветхие, с закрытой старыми досками выгребной ямой. Вырвавшись на свободу, я с упоением играла в прятки с дворовыми детьми. И спряталась за туалетами. Гнилые доски не выдержали, и я провалилась в эту вонючую, глубокую яму. Самое страшное было то, что дети испугались, бросились врассыпную и никому из взрослых ничего не сказали. Зацепившись за доски, я долго боролась за жизнь и все-таки вылезла из ямы. К тому времени мама уже вышла замуж за капитана НКВД, вернувшегося с фронта, и мы уже снимали комнату в квартире Александры Михайловны. Вот туда я и пришла испуганная, грязная и заплаканная. Меня долго отмывали, успокаивали, натирали чем-то, чтобы я не заболела. А потом Александра Михайловна долго молилась и благодарила Господа за мое спасение. Старинная икона в серебряном окладе, горящая лампада и стоящая на коленях Александра Михайловна – такой и запомнила я ее в детстве.
Знала ли я что-либо об этих совершенно чужих нам людях, искренне любивших (или жалевших) меня? В те времена о прошлом даже с родными людьми никогда не говорили. Отрывочная информация все же сохранилась в моей памяти. Знала, что Александра Михайловна была из знатной дворянской семьи и жила в Киеве. Отсюда и оставшаяся в ее доме роскошная посуда, библиотека и иконы. Знала, что она была влюблена в «белого» офицера и поехала за ним в Омск, вслед за Колчаком. Знала, что Славочка спас ее в 1919 году после гибели ее возлюбленного, уговорив уехать из Омска, а позднее женившись на ней.
В 40-х годах, сколько лет им было? Славочке наверно под 60, а его красавице-жене около 40. Славочку похоронили уже после нашего возвращения из Журавлей. А вот Александра Михайловна умерла, когда я уже училась в Томском политехническом институте, летом после 2-го курса. Последние годы жизни она нищенствовала и жила на средства от продажи своего имущества. Я была дома на каникулах и успела с ней проститься, получив в подарок мельхиоровую или серебряную (из чего до сих пор не знаю) ложку.  Она и сейчас у меня дома. Вечная память!
Миша, мой сводный брат, родился в Тюмени, когда мне исполнилось 5 лет.  Вижу его лежащим на подушке, крошечным, с красным личиком и рыженькими волосиками. Больше почему-то в памяти нет никаких воспоминаний о том времени. Разве только однажды и навсегда врезалось в память исчезновение из нашего дома дворового песика по кличке Пушок, с которым так весело было играть. Потом мне няня сказала по секрету, что ночью Пушок лег прямо на Мишу и Миша мог задохнуться. Поэтому его куда-то унесли. Бедный Пушок!

Часть 2. Сквозь призму времени. Журавли.
Миша родился осенью 1948 года, а к лету папу перевели на работу в Журавли Омутинского района Тюменской области. И вся наша семья переехала в деревню. Только бабушка осталась в Тюмени. Вместе с нами поехала и няня для Миши, бывшая домработница Александры Михайловны. Там мы ее и похоронили.
Что я помню о Журавлях? Мне уже почти 6 лет. Временно нас поселили в каком-то бараке с соломенной крышей. При первом же дожде все в доме промокло, и нас срочно переселили в деревянный дом на берегу реки возле моста. По сравнению с крошечной комнатой в квартире Александры Михайловны домик выглядел большим: комната на 4 окна и просторная кухня с лавкой и русской печкой. Были там и холодные сени, и кладовка для хранения продуктов. Но, самое интересное, что был сеновал, коровник и курятник. В чей дом нас заселили? Не знаю.
Был и огород. Мне там запомнилась огромная навозная гряда с огурцами, которую мы с Люськой укрывали от ночных заморозков оконными рамами, вынутыми на лето. Еще почему-то помню, что у изгороди росли какие-то растения, на которых дети собирали и ели «калачики». Люська была подростком лет 14. Белобрысая, худая, очень подвижная и смешная. Мы с ней подружились с первого дня, спали мы с ней вместе на русской печке. Она умела рассказывать всякие то смешные, то страшные истории, с ней было спокойно и уютно, ведь от мамы мне совсем не доставалось материнского тепла. 
В мои обязанности входило собирать в курятнике яйца. Кур было немного, всего две, Белянка и Пеструшка. Но был там и очень агрессивный красавец-петух по кличке Петя, задиристый и громкоголосый. Я его очень боялась, т.к. он нападал на меня сверху, взлетая с насеста.
Некоторое время спустя у нас появилась корова Нинка, рыжая телка с белой звездочкой на лбу. А зимой родился теленок Буян, который первые свои дни жил в загородке на кухне. Помню, как он жалобно кричал и все пытался встать на свои тоненькие ножки.
Летом мы с Люськой ходили в лес на дневную дойку. Люся и ее мама Нюра (Анна) были немки, они, что называется, за кусок хлеба помогали нам по хозяйству. Моя мама была молодая и городская, ничего толком делать не умела: ни корову подоить, ни пироги испечь, ни сено покосить, ни печку растопить.  С момента своего замужества в 1947 году и почти до смерти папы она нигде не работала. Скучала в деревне, часто уезжала в город. Почему-то запомнилось, что в Тюмени возле кинотеатра Темп, где она поджидала подругу, у нее украли все деньги. Подробности я не помню, но, кажется, это были деньги на ее новое пальто. Иногда она брала меня с собой. Помню, как однажды весной мы приехали из Тюмени на поезде до станции Омутинка. Дальше нужно было добираться домой на лошади. Обычно зимой и летом папа приезжал нас встречать на санях или на бричке. Но весной дороги размыло, никакая телега бы не прошла, и мы поехали в свою деревню верхом на лошадях. Я с папой, мама с молодым кучером. Запомнилось, потому что было это впервые, и ехать верхом было страшно.
Что еще я помню из жизни в Журавлях? Помню, как я несла плачущего Мишу вдоль каких-то огородных прясел на загорбке в сельсовет, где временно работала мама. Как она написала в своих тетрадях, именно там, в Журавлях, временно работая в сельсовете, она оформила мое свидетельство о рождении, где моим отцом прописан Мишин папа.
Помню, как к нам погостить приезжал сын папиного брата дяди Димы.  Ему было лет 20, он учился в институте, не помню в каком и где. Звали его Виктор. И пошли мы с ним утром на рыбалку с удочкой. Не знаю, была ли у нас рыба. А вот на всю жизнь запомнилась эта рыбалка ужасной грозой с проливным дождем и шквалистым ветром. Виктор велел мне быстрее бежать домой, а рыбачили мы примерно в километре от нашего дома. Сначала я с трудом вскарабкалась на обрывистый берег, который был скользким от потоков воды и все мои силы уходили впустую, т.к. я скатывалась вниз снова и снова.  Было летнее утро, но стало темно от туч и только всполохи молний освещали берег. Я тогда не знала, что надо бояться молний, а не грома, и каждый раз падала на траву под его страшные раскаты. Выбравшись на берег, я бежала вдоль реки, не разбирая дороги, падая, поднимаясь, громко всхлипывая и рыдая от страха. 
Еще один эпизод врезался в память. Папа осенью взял нас на охоту «уток пострелять». Честно говоря, саму охоту я не помню, а вот вижу перед собой в сером утреннем тумане горделивые силуэты журавлей. В этом сказочном зрелище гуляющих по болоту птиц было что-то завораживающее.
И еще одно воспоминание часто всплывает в памяти. Мы идем вдоль реки, вечер, заходящее солнце золотит воду. Река делает изгиб и прямо в центре неширокой заводи плывет розовый от лучей солнца белый лебедь. И словно вспышка в голове: я где-то когда-то уже это видела. И эту зеркальную воду, и эту розовую птицу, и этот изгиб реки. Что это было? Не знаю! Может быть, это была видение из моей прошлой жизни?
Помню, как зимой мы поехали с папой на санях-розвальнях в какую-то деревню. Было морозно и, чтобы я не замерзла, папа изредка высаживал меня из саней, и я бежала за санями, чтобы согреться. Как только мы остановились прямо перед нами метрах в 20 появилась рыжая красавица-лисица. Может быть, она бежала по дороге, но почуяв наше приближение, свернула в глубокий снег, по которому ей было трудно передвигаться. В общем, у нас было время ею полюбоваться, пока она не скрылась из виду.
В Журавлях я пошла в 1 класс. Позднее я поняла, что папу, а он стал моим папой после маминого замужества, назначили комендантом в эту деревню, где было много ссыльных немцев, молдаван и калмыков. Вот почему в Журавлях меня все звали Галя - комендантова.
Школа была небольшая. Детей военного времени было мало и в одной комнате занимались сразу три класса - 1, 2 и 3. Моей первой учительницей была немка Анна Ивановна. Вероятно, других учителей в деревне не было. На всю жизнь мне запомнилось ее красивое, молодое, одухотворенное лицо, когда она читала нам стихи. Уже в зрелом возрасте я поняла, что читала она нам по памяти Цветаеву, Ахматову, Гумилева. Это формировало вкус, побуждало к чтению поэзии.
Школа стояла на низком берегу реки, а наш дом на высоком. Любимым развлечением было катание с горки, с высокого берега прямо на лед. Большие сани были одни на всю нашу компанию из 6 человек. Стоило огромных усилий затащить эти сани в гору. Но зато, с каким восторгом, криками и смехом мы катились на огромной скорости вниз!
Приводить школьных друзей в дом мне не разрешали. А в их домах были земляные полы, соломенные крыши, было холодно и сыро. Когда я спросила у мамы, почему они так живут, она очень рассердилась и запретила мне к ним ходить. Нет, в детстве я не знала и не понимала, что всех этих людей переселили в войну в глухую деревню без жилья и средств к существованию. И жили они в ими же выстроенных бараках.
Еще запомнилось, что в Журавлях у нас в доме появился большой черный шерстяной ковер с красивыми и яркими цветами. Люська тогда мне сказала, что ковер привезли нам молдаване, которых папа по доброте душевной отпустил на неделю в Кишинев. Вот так постепенно уже к зрелым годам приходило понимание событий тех лет. Это было начало 50-х годов.

Часть 3. Сквозь призму времени.  Тюмень.
Папу перевели в Тюмень в 1952 году только благодаря тому, что у мамы после укуса мошки диагностировали рак кожи на верхнем веке. Она лечилась в онкоцентре в Свердловске, писала папиному руководству, что ей нужно наблюдение врачей, которых в районе не было. И его перевели в город.
Жилья в Тюмени у нас не было. Временно мы поселились в доме папиного брата дяди Димы. Офицер, прошедший всю войну, был в Тюмени начальником колонии. Дом находился рядом с этой тюрьмой, и ходить в школу мне приходилось мимо длинного тюремного забора с колючей проволокой, вышками для конвоя и злобных собак. Зато место нашего жительства оказалось недалеко от лучшей в городе женской школы №21, бывшей женской гимназии.
В третий класс я пошла уже в городскую школу. Училась в 3 Б классе. Сколько себя помню, всегда была какая-то необъяснимая вражда класса Б с классом А. Может быть, не вражда, а конкуренция. Сейчас трудно дать этим взаимоотношениям правильное определение. Но вплоть до окончания школы отношения были натянутые.
В памяти не осталось, как меня в третьем классе принимали в пионеры. Но хорошо помню, как в день смерти И.В.Сталина 5 марта 1953 года лучших пионеров вызывали с уроков, чтобы мы стояли в почетном карауле у траурного портрета вождя. Некоторые дети плакали.
К весне папе дали комнату 14 квадратных метров в 3-х комнатной коммунальной квартире на улице Тургенева. Дом был старый, деревянный с печным отоплением и водопроводом. Общая кухня, умывальник и туалет были на 3 семьи. Дом был в центре старой Тюмени рядом с почтамтом и совсем недалеко от дома, где жила моя бабушка. Тупичок улицы Тургенева выходил на центральную улицу Республики, по которой я до 10 класса ходила в школу.
Здесь же на улице Республики была детская спортивная школа, в которой я занималась спортивной гимнастикой. Как и во всех советских школах у нас были уроки физкультуры. Зимой чаще всего мы ходили в ближайший лес на лыжах. Своего инвентаря у нас, естественно, не было. Лыжи, палки, ботинки нам выдавали на уроке физкультуры. С моими маленькими ногами и малым ростом подобрать подходящий инвентарь было проблемно. Не было у нас ни спортивных костюмов, ни курток. В чем в школу пришли, в том и ходили на лыжах. Зато дышали морозным воздухом, играли в снежки и старались не отставать от учителя физкультуры.
Мне нравились уроки физкультуры, которые проходили в школьном спортзале. Там были все гимнастические снаряды, площадка для баскетбола и волейбола, теннисные столы. Вот на таком уроке физкультуры меня и присмотрел тренер детской спортивной школы по спортивной гимнастике Павел Александрович Иоанидис (1916-1999г.г.), он же директор первой и старейшей в Тюмени детской спортивной школы №1, основанной им в 1938 году. Благодаря его настойчивости и профессионализму я достигла в гимнастике значительных успехов. Кроме того, занятия спортом укрепили мое здоровье. В школьные годы я уже не болела пневмонией, и врачи сняли диагноз - порок сердца.
Из детских игр и развлечений того времени запомнились зимние забавы, которые по моему сегодняшнему представлению были крайне опасны. Т.к. дом на улице Тургенева отапливался дровами, то рядом с домом стояли дровяные сараи. Как только выпадал снег, дворовые ребятишки карабкались по поленнице на крышу сарая и прыгали в снег, соревнуясь, кто дальше прыгнет. Взрослые не обращали на нас внимания. Мы были предоставлены сами себе.
Здесь же, на Тургенева, мне впервые привязали на валенки коньки – снегурки. Кататься не получалось, льда во дворе не было, но первые навыки появились. Где-то с пятого класса мы с папой начали ходить на каток. Брали на стадионе коньки напрокат. Тупые коньки и разбитые большие для меня ботинки. Но я на это не обращала внимания. Ведь на катке было светло как днем, играла музыка, было много детей и взрослых, которые, держась за руки, ловко скользили по кругу.  И я старалась изо всех сил быть на них похожей.
Еще одно «любимое» занятие было у детей этого времени. Мы собирали фантики от конфет и осколки битой посуды. Жажда найти что-нибудь необычное и оригинальное гнала нас по городским улицам, но чаще всего мы спускались в глубокий и длинный овраг, который тянулся вдоль всего города параллельно с улицей Ленина. Свои «трофеи» складывали в папиросные коробки Казбек, тоже найденные на улице. Потом долго рассматривали и обменивались своими «экспонатами».
Часть 2. Сквозь призму времени. 
(Пятидесятые годы. Отрочество и юность)
В 1950-1952 годах в первом и во втором классе я училась в сельской школе в Журавлях.
Летом 1952 года семья вернулась в Тюмень. Накануне учебного года в августе у папы был отпуск, который мы провели в Анжеро-Судженске, на его родине. Анжеро-Судженск – маленький шахтерский городок в Кемеровской области. Город вырос в конце 19 века во время строительства Транссибирской магистрали, т.к. геологоразведка нашла в этих местах большие запасы угля. В 50-х годах 20 века он бурно развивался, его население превышало 100 тысяч человек. Основное население Анжерки составляли шахтеры, но было еще и поселение сосланных в войну из Башкирии в Сибирь.
Эта поездка оставила на мне свою отметину. В последнее воскресение августа страна отмечала профессиональный праздник – День шахтера. В большинстве своем в Анжеро-Судженске был частный сектор со своими подворьями и домашним хозяйством. Дом, в котором жил папин брат с семьей, был одноэтажный деревянный, многоквартирный. Папа не видел свою родню с довоенных лет, поэтому в доме собралось много народу, его сестры, братья, их дети, внуки, племянники.
С утра в доме отмечали День шахтера, а дети играли во дворе. Возле дома стояли небольшие качели, у которых толпилась очередь желающих. А между домом и качелями подросток рубил дрова. Останавливая качели, я ухватилась за столб, на котором они висели, и по неосторожности мальчик в это время взмахнул топором. Удар пришелся по руке. По счастью отрубил он мне не руку, а фалангу мизинца на правой руке. Палец висел на коже. Я засунула пальцы в рот и побежала в дом, где никак не могли понять, почему изо рта хлещет кровь. Я не помню, какую первую помощь мне оказали дома. Помню только, что папа метался по «пьяному» шахтерскому городу в поисках хирурга, который мог бы пришить мне этот палец. Помню, что я все время плакала и кричала в больнице: «Дяденька, не отрезай палец!». Было и больно, и страшно. Палец мне пришили, наложили гипс. Палец прирос, но остался кривым на всю жизнь.
И вот с таким гипсовым пальцем, длинным и тяжелым, я пришла в новую школу. И не просто школу, а женскую гимназию с сохранившейся каким-то чудом директрисой Марией Андреевной Тверитиной. Еще одной особенностью школы было то, что она была в самом центре города рядом с обкомом партии и облисполкомом.  Естественно, учились в ней дети больших партийных работников. Девочка из деревни Журавли и городские девочки из привилегированных семей. Два класса в Журавлях я окончила с Похвальными грамотами, все предметы на «отлично». Здесь я впервые в жизни получила тройку за диктант, учительница написала, что я пишу, как курица лапой. Неудивительно, с гипсом на руке!
Из школьных подруг хорошо помню Таню Игнатову. Она была дочерью второго секретаря Тюменского обкома партии с 1951г. по 1954г. Игоря Петровича Игнатова (1912 – 1960г.г.). Их было 3 сестры Люся, Вера и младшая Таня. Они жили рядом со школой в обкомовском доме в огромной квартире. Мама ее была деканом Тюменского педагогического института. Была у них домработница Нюся, которая немедленно сервировала стол, как только мы приходили из школы, и всегда кормила нас чем-нибудь вкусненьким.
В 1954 году уже после смерти Сталина отца Тани перевели в ЦК КПСС в Москву. Мы с Таней переписывались. Я была у Игнатовых в гостях в Москве, в квартире на Кутузовском проспекте после окончания 9 класса по ее приглашению. Таня показывала мне город, мы с ней сходили в Большой театр, были в Историческом музее. Отец ее рано ушел из жизни. Люся окончила педагогический институт, преподавала русский язык на Кубе. Верочка училась в Горьком, ныне Нижнем Новгороде, на кораблестроительном факультете, а Таня училась в МГУ. Все девочки, выйдя замуж, оставили фамилию отца – Игнатовы, все жили в Москве. Я заезжала к Тане, будучи в командировке в Москве в 60-е годы. Она вышла замуж за сына генерала, родила сына, жила в квартире возле Павелецкого вокзала, а потом связь была утеряна.
Преподавала в нашем 3 Б классе потомственная интеллигентка Наталья Николаевна Лунева. Ее отец, профессор университета, умер в блокаду. Она была эвакуирована в войну из Ленинграда, да так и осталась в Тюмени. Ей по моим детским понятиям было много лет, но сейчас я думаю, что лет 40, не больше. Гладко зачесанные темные волосы были уложены в красивую прическу, неизменный темный костюм с накрахмаленным белым воротничком блузки, красивые туфли на стройных ногах, всегда спокойная и сдержанная в проявлении своих чувств.
Много позже, уже будучи студенткой, я со своими одноклассниками ходила к ней домой в гости по случаю ее юбилея. Она радовалась нашим успехам и вдруг рассказала мне, что мама моей подруги Тани Игнатовой, дочери второго секретаря обкома партии, очень хотела, чтобы Таня была отличницей, но совесть не позволяла ей «натягивать» отличные оценки. Ведь в классе были такие одаренные дети, на фоне которых успехи Тани выглядели только на твердую четверку.
Очень мало воспоминаний о нашей семье. Почему? Не знаю… Я не чувствовала себя неродным ребенком. Но и особой любви не было тоже. Из жизни в Журавлях почему-то помню разгневанную маму, которая била меня ремнем и кидала в меня чем-то, но с чем это было связано - не помню. Помню свой единственный в жизни подарок от мамы на день рождения. Это была атласная голубая лента для моих косичек. Когда я проснулась, лента висела на фикусе рядом с кроватью и вызвала мой бурный восторг.  Еще помню, уже в 5-6 классе я заболела ангиной и вся в поту ждала прихода врача. Температура была под 40, ужасно болело горло. И неожиданно мама принесла свежее постельное белье и уложила меня снова в прохладную чистую постель. Никогда мама не накрывала на стол при моем возвращении из школы, хотя она не работала. Лежала на диване, читала книжку, и могла молча показать ногой, что каша стоит в еще горячей печке.
С бабушкой мама могла не общаться годами, как, впрочем, и со своей сестрой Катей. Что лежало в основе их взаимной неприязни, я точно не знаю. Тут и детские обиды мамы на нищету, о которой она сама писала, в которой обвиняла бабушку. Тут и строгие нравы, привитые бабушке в патриархальной семье, которым моя мама никогда не соответствовала. Можно только догадываться, почему у них были такие отношения.
Но и с тетей Катей мама постоянно ссорилась. Почему-то запомнилось, как мы всей семьей ходили в гости на день рождения тети Кати. Подарили ей набор позолоченных чайных ложек. И все вроде бы было нормально, но на следующий день мама со скандалом прибежала к тете Кате и потребовала вернуть ложки, т.к. они опять поссорились. Было так стыдно! Папа только махнул рукой: «Разбирайтесь сами». Несколько лет мне вообще не разрешала мама ходить к бабушке, хотя жили мы через дорогу. И я, чтобы повидаться с бабушкой бегала из школы к ней в торговый ларек, где бабушка работала.
Папа был добрым, я бы даже сказала, мягким. Всегда с улыбкой, с желанием помочь, если это было в его силах. Почему-то чаще всего вспоминаю его на кухне в нашей квартире на улице Ленина. Он в голубой майке и мамином фартуке стоит у печки и стряпает блины. Все в семье их очень любили. Чтобы мы ели их горячими прямо со сковородки, папа просил приходить на кухню по очереди. И возникало такое ощущение близости и тепла от этого камерного общения, ведь вкусный горячий блинчик пекут только для тебя, только для твоего удовольствия.
Из школьных лет воспоминаний тоже немного. Несмотря на то, что с 6 класса я была председателем совета дружины школы и активно занималась общественной работой, особых воспоминаний о том времени не осталось. В 14 лет меня приняли в комсомол и опять избрали секретарем комсомольской организации школы, хотя особого рвения к руководящей роли у меня никогда не было. Была просто врожденная что ли активность, какое-то неуемное желание все успеть, все попробовать. Жизненная энергия била через край и это сопровождало меня всю жизнь.
Мне нравились уроки математики несмотря на то, что большинство одноклассников боялись и не любили Тамару Васильевну Дынник. Была она худая, чопорная, казалась нам злющей, но именно дисциплина на ее уроках, ее высокая требовательность были залогом хороших знаний по математике. По ее инициативе я ежегодно принимала участие в городских Олимпиадах по математике, которые проводились для школьников в Педагогическом институте, была победителем этих Олимпиад в 7 и 9 классе.
Но любимыми были уроки литературы. Я скучала на уроках русского языка. Казались нудными все эти склонения и спряжения. Зато взахлеб читала Евгения Онегина, мечтала стать Татьяной, обожала Лермонтова и его Мцыри. Вообще любила стихи. Практика детского чтения стихов для гостей Александры Михайловны в школе превратилась в своеобразное хобби: я принимала участие в концертах, читала со сцены целые поэмы. Это были концерты на избирательных участках. Залы были переполнены.
 Многие стихи сейчас исчезли из памяти, но в 2010 году мы общались с моей одноклассницей Элей, и она спросила, помню ли я стихи, от которых все слушатели плакали. И напомнила первые 2 строчки, которые она запомнила. И строчка за строчкой я все вспомнила. Чьи это стихи я не помню, но в послевоенные годы они производили впечатление на любую аудиторию, многие в зале плакали. Вот что я вспомнила.
Тает снег на колеях дороги,
Плывут по рекам тающие льды.
И мокрые апрельские следы
Оставили калоши на пороге.
На Волге, на  Оби ли, на Днепре ли,
Летящих птиц, рассеянная нить,
Всегда сильнее чувствуешь в апреле,
Как все на свете жадно хочет жить.
Как всходит в землю брошенное семя
И оживают талые поля,
И мокрая любимая земля
Всегда еще любимей в это время.
Но в это время под крыло ложится
Норвежский снег, балтийский синий лед,
Чужие реки, горы и границы.
Чего он хочет этот самолет?
А летчик вниз на землю смотрит зорко.
Он видит реки будто бы ручьи,
В которых сын, мальчишка из Нью-Йорка
Пускал вчера кораблики свои.
Не видит летчик, как из-под ручонки,
Прищурясь на весенний яркий свет,
С земли на самолет глядит мальчонка,
С таким же пароходом из газет.
Он рад весне, он весело хохочет.
А мне на сердце давит страшный гнет:
Чего он хочет, этот самолет?
Чего американский летчик хочет?
Быть может, он слова услышит эти,
Быть может он, не поднимая глаз,
И вспомнив сына своего, ответит:
Солдат не мог не выполнить приказ.
И отвернется в сторону куда-то,
И голову наклонит, может быть.
Но если трудно говорить с солдатом,
С женой солдата буду говорить.
Ты мать американского ребенка.
Смотри, и у меня растет сынок.
Он, как и твой, смеется громко-громко,
Как маленький серебряный звонок.
Как твой, мой мальчик тоже любит книжки,
Как твой не плачет, падая с крыльца.
Но, слышишь, мать, нью-йоркского мальчишки!
У моего сынишки нет отца.
Твой муж летит над городом Либава.
Внизу чужая, мирная страна.
Я говорить с тобой имею право,
Затем, что я такая в мире – не одна.
Затем, что встали воины Вьетнама,
Корея билась, чтоб детей спасти.
Затем, что вместо просто слова – мама
Над миром слышно – мама защити!
Ты, тоже мать! Так встань же рядом с нами!
Прижми ребенка своего к груди!
Ты не одна, нас много, погляди,
В Москве, в Корее в Лондоне, Вьетнаме.
Ты не одна! Нас много в этой схватке
За то, чтоб мир народам всей земли,
За то, чтоб сын твой мирно спал в кроватке
И делал из бумаги корабли.
Чтоб солнце, просыпаясь на рассвете,
Росою засверкало на траве,
Чтобы смеялись, жили, пели дети
В Америке, Корее и в Москве!
Было в моем раннем детстве еще одно большое стихотворение, автора которого я тоже не знаю, но которое очень нравилось гостям Александры Михайловны. Стихотворение было о кукле, сбежавшей от своей хозяйки. Но, увы! В памяти моей его нет. Есть только смутные воспоминания о непослушной кукле.
Не любила диктанты за их мудреную орфографию и синтаксические уловки. Зато писала, по словам моей учительницы Анны Ивановны Мешковой замечательные сочинения. Кстати сказать, она была очень огорчена, что я выбрала политехнический институт, а не факультет журналистики. Сейчас я думаю, что она была права. Но время было такое, все стремились к послевоенному созиданию. И самой престижной была профессия инженера.
Единственным педагогом мужчиной в нашем классе был преподаватель английского языка. Лет сорока, в очках, начинающий полнеть и лысеть, но вальяжный и таинственно прекрасный. Таинственный, потому что мы о нем ничего не знали, а он бегло говорил по-английски, слушал радиопередачи на английском языке, а его английская речь с хорошим произношением вызывала восхищение. Изучение английского языка в объеме школьной программы мне давалось легко, хотя разговорной практики почти не было. В основном чтение с листа и перевод. В 8 классе уже была другая англичанка, которая просто замучила нас грамматикой и отбила всякое желание изучать английский язык.
С 5 класса нашу женскую школу №21 объединили с мужской школой №25, которая была от нас неподалеку на улице Володарского.  Все школы в стране стали смешанными. Не берусь судить хорошо это или плохо. Для нас тогда это показалось ужасным. Конечно, какая школа отдаст хороших учеников. Вот и отдали нам всех двоечников и хулиганов. Мы же тоже отдали в школу №25 самых слабеньких девочек. В связи с такими изменениями состава учеников 5, 6 и 7 класс были для меня не самым лучшим временем. Мальчишки хулиганили на уроках, обижали девочек на переменах, отбирали наши завтраки, которые мы приносили из дома.
Был даже у меня такой курьезный случай. В параллельном классе учился самый хулиганистый мальчик, который по возрасту был старше нас, но учился в параллельном 6 классе. Имени я его не помню. Помню только, что был он двоечник и хулиган. Пригласил он меня после уроков на каток. С папиросой во рту, с надвинутой на лоб шапке, с нахальной мордой, он просто напугал меня, да еще добавил, что если не пойду, то он меня поколотит. Из школы я прибежала домой и пожаловалась отцу, что он не дает мне проходу. И даже поднял меня и посадил в высокую цветочную вазу возле обкома партии. Пришлось папе вместе с Мишей встречать меня из школы, т.к. вечером было уже темно, мы учились во 2 смену.
К счастью, все это закончилось после 7 класса. Почти все мальчики ушли из школы в производственно-технические училища (ПТУ). Остались только хорошо успевающие ребята. Два 10-х класса в нашей школе были малочисленны, всего по 14 человек. В войну детей рождалось мало.
В 1958 году в семье было пополнение, родился мой брат Сережа. Мы по-прежнему жили на улице Тургенева в коммунальной квартире на 3 семьи. Условий для нормальной жизни не было, и даже я это понимала. Мама решила прибегнуть к моей помощи и попросила написать папиному начальству как тяжело мне жить, что у меня нет ни своей кровати, ни стола. Что родился еще один малыш и мне – «отличнице, спортсменке и просто красавице» очень хотелось бы, чтобы у нас было хотя бы 2 комнаты. Я, конечно, сейчас иронизирую, но так оно и было. И чудо свершилось: нам выделили 2 комнаты в 3-х комнатной квартире на улице Ленина. В третьей комнате жила семья военного пенсионера, муж и жена. Их трое взрослых сыновей, тоже военных, жили в других городах. В прежней квартире жило 3 семьи из 12 человек. Здесь нас было пятеро и соседей двое. Стало намного свободнее и легче. И на общей кухне было только 2 хозяйки. Правда, по-прежнему мама с соседями ссорилась. То из-за стирки и лампочки в туалете, то из-за занятой печки.
Параллельно с учебой в школе я ежедневно занималась в секции спортивной гимнастики в детской спортивной школе. Мне нравились занятия спортом. Они проходили под аккомпанемент пианино, заставляли выправить осанку, поднимали настроение. Третий юношеский разряд, второй, первый. Становилось все сложнее, требовалась сила, росла квалификация. Спорт ежедневно требовал самосовершенствования.  Соревнования рождали конкуренцию. Попав в сборную области по спортивной гимнастике, я начала ездить на соревнования в другие города, благо, что поездки оплачивала спортивная школа. По окончанию 10-летки я стала мастером спорта.
Почему-то хорошо запомнился сентябрь 1958 года. Девятый класс начался для нас поездкой в деревню «на картошку». Стояла чудесная осень. Было очень тепло и мальчишки даже купались в озере. Был ли это колхоз или совхоз, как называлась эта деревня, где она расположена – ничего не помню. Там мы копали картошку. Никакой техники, все руками. Из-за сухой ветреной и солнечной погоды были мы после трудового дня все в пыли. Жили по несколько человек в деревенских домах. Спали впятером на полу. Но нам очень повезло с хозяйкой. Чистенькая опрятная старушка ухаживала за нами как за своими детьми. Топила для нас баню, пекла вкусный хлеб, который мы ели горячим с парным молоком. Омлеты и жаркое в чугунке из русской печи с огромными кусками мяса, огурцы и помидоры – все было вволю. И это было так непривычно для городских детей, где питались мы скудно. А вечером мы ходили в лес к озеру. Несказанно красиво было в осеннем лесу, а закаты над тихой водой я потом долго вспоминала.
Но было там и еще одно событие, которое помню до сих пор. Скорее всего, от пыли вскочили у меня на обоих глазах ячмени. Их было так много, что они просто висели гроздьями. И вот, прямо на улице подошла ко мне сухонькая старушка. Сказала: «Не бойся, милая, я тебе помогу». Взяла меня за руку и повела в свой дом. Затопила печь, взяла огромное сучковатое полено, «заговорила» мои ячмени на каждый сучок и бросила в печь, сожгла.  Я, конечно, ничего не слышала, что она там шептала, да и не надеялась, что это поможет. «Беги, дочка, все пройдет», - сказала она. И я побежала. Странное дело. К утру все мои гнойники подсохли, а через 3 дня от них не осталось и следа.  Больше я эту бабушку не видела, но в течение всей жизни казнилась, что так и не сказала ей спасибо.
Я уже писала, что в школу я ходила по улице Республики, главной улице Тюмени. Утром за мной заходила одноклассница Ира Белобородова. Она жила далеко, в частном доме, в так называемой, Затюменке, на противоположном берегу реки Туры.
Нет, общественным транспортом ни я, ни Ира никогда не пользовались. Во-первых, автобус был всегда переполнен, а во-вторых, это было дорого, потому что денег у нас не было. В школе был буфет, но мы им тоже не пользовались, предпочитая приносить завтрак из дома.
  Вот эти пешие прогулки от моего дома до школы и обратно были счастливым временем нашего девичьего общения. Ира была худенькая рослая девочка, выше всех из нашего класса. Я – маленькая, на физкультуре стояла в самом конце строя. Нас так и звали Пат и Паташонок, правда, я до сих пор не знаю, откуда эти прозвища. Вроде бы были в цирке такие клоуны. Когда мы учились в 8 классе, Ире нравился мальчик из 9 класса. Фамилию и имя его я не помню. Он занимался баскетболом, играл в сборной города. Ира не занималась спортом. Как быстро растущий подросток она была долговязая и нескладная. Отец ее не вернулся с войны. Жила она с мамой и отчимом, вечно была погружена в заботы о личном подсобном хозяйстве.  Родители ее работали, и весь дом вместе с огромной собакой на цепи лежал на Ириных плечах. Она всегда после школы торопилась домой. Так что времени для общения у нас было мало. Мне тоже нравился мальчик из 9 класса нашей школы и из нашей сборной по спортивной гимнастике. Такая детская невинная влюбленность, когда даже в глаза ему посмотреть не можешь и все время краснеешь от смущения. Мальчики эти окончили школу на год раньше нас, и постепенно мы о них забыли. Как это ни странно, но я его встретила в Томске в политехническом институте. Он учился на курс старше меня на нашем же факультете. Жил в том же старом общежитии и тоже был в сборной ТПИ по спортивной гимнастике. А еще был солистом институтского вокального ансамбля. Оказывается, он хорошо пел. Но никакого интереса у меня к нему уже не было. Он нашел меня в Одноклассниках в 2017 году. Живет в Екатеринбурге. Его мама в войну была ректором Тюменского педагогического института. У него была старшая сестра, которая работала в Тюмени на телевидении. Все это я узнала из интернета. О себе он ничего толком не написал, кроме того, что жена давно умерла и он остался совсем один. Он 1941 года рождения. В этом году ему исполнится 85 лет.
Почему-то в своих воспоминаниях часто вижу нас с Ирой на весенней улице города, возвращающимися из школы. Припекает солнышко, кругом тает снег, нам жарко от быстрой ходьбы, мы снимаем шапки, роемся в карманах в поисках мелочи и покупаем вафельное мороженое, выдавленное из металлической формы. Счастливое безоблачное время, потому что другой жизни мы не видели и не знали.
Училась я легко. И школу окончила с серебряной медалью. Самое смешное, что четверка у меня в аттестате была по такому казалось бы «не главному» предмету как Конституция СССР. Скорее всего, я просто не нравилась нашей молодой классной руководительнице, преподававшей у нас историю и Конституцию. Может быть, она ждала, что я попрошу ее пересдать некоторые темы уроков, а я и не собиралась этого делать. Для поступления в институт было все равно золотая медаль или серебряная. Так что особо я не расстраивалась. В нашем выпуске золотых медалистов не было.  А в нашем классе нас было двое серебряных медалистов я и Саша П.
Сашка был умница, просто ходячая энциклопедия. Коренастый, с непослушной рыжеватой шевелюрой и ярко зелеными насмешливыми глазами.  Занимался в авиаклубе парашютным спортом. Хорошо катался на коньках и бегал на лыжах.  Он как-то уговорил меня пойти в городской сад и прыгнуть с парашютной вышки. Было там такое развлечение в то время. Вот я и полезла на эту вышку по глупости. Уже поднявшись на половину, я глянула вниз и чуть не умерла от страха. Но деваться некуда. За мной поднимались еще желающие пощекотать себе нервы. Добралась до площадки. На меня надели парашют. Никто ничего не объяснил, и я прыгнула. Увы… Надо было падать камнем вниз, а я прыгнула как гимнастка, оттолкнувшись вверх. Стропы парашюта сначала ослабли, а потом рванули мне по телу. Боль неимоверная, по бокам ободранная кожа, на щеках слезы, в глазах ужас. Сашка смеется, с боевым крещением поздравляет. 
Жил он недалеко от школы в элитном доме с башенкой.  Папа у него был военный хирург, но в 50-х годах в Тюмени все его знали как лучшего хирурга - отоларинголога. Мама тоже была врач, но ее специализацию я не помню, т.к. в то время она уже занимала в областной медицине ведущие административные должности. Ходили по городу слухи, что папа у него был из знатной украинской семьи, но женился на «простолюдинке».
Был у них в семье автомобиль Победа, московского автомобильного завода ГАЗ, что для того времени было исключительной редкостью. Не знаю, были ли тогда у Сашки водительские права, но в 10 классе он лихо «рассекал» на машине. Уже по наличию в этой семье автомобиля можно судить о их статусе в Тюмени. Машин в то время выпускалось очень мало, и купить ее можно было только по особому распоряжению за подписью Молотова, по крайней мере, так написано в Википедии.
Сашке я нравилась. Но как это водится в школьном возрасте, от его симпатии у меня были одни неприятности. Никто в классе не пытался оспаривать мое превосходство в знаниях, в учебе, кроме него. Он всегда пытался доказать, что все знает и умеет лучше меня. Сильно огорчался, когда за контрольную работу получал оценку ниже, чем у меня. Временами он был просто циничен. Сейчас-то я понимаю, что выросший в семье врачей, он с детства привык называть вещи своими именами, а для меня это было шоком.
Наш «школьный роман» начался на выпускном вечере и продолжался примерно полгода. Мы вместе поехали в Томск поступать в ТПИ. Почему в Томск, а не к Свердловск, который был намного ближе к Тюмени? Сашка мечтал. поступить на физико-технический факультет, которого тогда на Урале не было. Нам с Валей Лапиной было все равно, и мы дружно поехали в Томск. Увы, Сашка не прошел собеседование на физтехе, в анкете увидели у него признаки дворянского происхождения. Мы с Сашкой поступили на факультет автоматики и вычислительной техники, Валя – на теплоэнергетический факультет. Всей троицей мы вместе съездили за зимней одеждой к родителям в Тюмень на 7 ноября. А потом меня закружило чувство свободы. И в этой новой личной жизни не было места для Сашки.
Толком не знаю, как сложилась его судьба. Знаю, что мне в отместку он «закрутил роман» с моей однокурсницей Людой А., самой умной на нашем факультете, круглой отличницей. Роман этот длился недолго, и как говорили мои подружки, закончился разбитым сердцем Люды, которая из-за Сашки перевелась из Томска в Новосибирский технический институт. Сашка закончил ТПИ, остался на кафедре измерительной техники, защитил кандидатскую диссертацию. Все эти сведения, уже будучи на пенсии, я почерпнула в интернете, т.к.  выйдя замуж, уехала из Томска после третьего курса и больше туда никогда не возвращалась.
Но мои дальнейшие поиски Сашки в интернете дали неожиданные результаты. Оказалось, что Сашка, вполне успешный светский человек стал старостой Петропавловского собора в Томске, преподавал в православной Духовной семинарии, читал лекции в колонии для несовершеннолетних. Через настоятеля этого Храма мне удалось найти номер мобильного телефона Сашки. И солнечным майским утром 2013 года я ему позвонила. Разговор получился коротким. Он обрадовался моему звонку, сказал, что часто обо мне вспоминает, но сейчас он едет в автобусе и не может говорить.
В Одноклассниках я нашла его сноху, жену Сашкиного сына. От нее я узнала, что Сашка женат, у него взрослые сын и дочь. Но она не смогла мне ответить на главный вопрос, который меня мучил: как он пришел или что его привело к Богу.
Меня эта идеологическая трансформация Сашки озадачила. В стране господствовала атеистическая идеология. Церкви и монастыри разрушали и закрывали. В 30 годы массово расстреливали священнослужителей. В школах основной упор в воспитании был не на религию и семью, а на преданность своей стране и коммунистической партии.  Конечно, я в младшем школьном возрасте, когда нас принимали в октябрята и пионеры, мало задумывалась об этом. Можно сказать, что я вообще не понимала почему мои родители были категорически против, чтобы меня крестили. Но вот Александра Михайловна, человек глубоко верующий, любившая меня и желавшая мне только лучшей жизни, приняла решение сама и в тайне от моих родителей крестила меня в Знаменском кафедральном соборе, когда мы вернулись в Тюмень из Журавлей. И крестной моей стала жена священника, попадья, подруга Александры Михайловны. 
Но в августа 2013 года почти сразу после своего 70-летнего юбилея Сашка трагически погиб. Ехал на мотоцикле и сзади в него врезался внедорожник. Мы так и не успели ничего сказать друг другу.
С его бывшей подругой и моей однокурсницей Людой А.  мы переписываемся в Одноклассниках. Я рассказала ей всю эту историю с моими поисками Сашки и о его трагической смерти. Она ездила из Новосибирска в Томск, была в этом Храме, где служил наш Сашка, познакомилась с его вдовой, которая торгует в этом Храме в церковной лавке, поставила свечку за упокой его души. Наверно, она его простила, и это было для нее очень важно.


 

(Продолжение следует)