Сквозь призму времени

Моему поколению посвящается

Часть 1. Сквозь призму времени.  (Послевоенное детство)

Войну я не помню, потому что родилась в самой ее середине. Никогда не видела я и город И., в котором родилась. С двух лет и до окончания школы я жила в Тюмени. Что представляла собой тогдашняя Тюмень? Маленький пыльный город с малоэтажными домами, деревянными тротуарами, грязными дворами, дровяными сараями и двумя центральными улицами Республики и Ленина. Величественных по тем временам зданий было совсем немного:
- обком партии и облисполком (как водится, с колоннами), построенные на центральной площади Тюмени уже в 50-е годы (1956 -1964г.г.)
- действующая каменная церковь Знаменский кафедральный собор, постройки 1786г. на улице Семакова. Там меня после возвращения из Журавлей крестили тайком от родителей. Там же меня благословил архиерей во время своего визита в Тюмень. Но было это уже много позже, когда мне исполнилось 9 лет. 

- здание областного Драматического театра, переоборудованное в 1935 году. Раньше это был соляной склад купца первой гильдии Андрея Ивановича Текутьева, впоследствии городского Головы Тюмени. Вот откуда оказывается название Текутьевского кладбища, на котором похоронен мой отец. Оно расположено на том месте, где когда-то стояла мельница купца Текутьева.
- здание летнего цирка с брезентовой крышей, построенное в Тюмени в 1932 году. В нашей семье в то время было мало развлечений. Поэтому ежегодный культпоход летом в цирк всей семьей вместе с моей бабушкой, с обязательной покупкой билетов в ложу, в моем детстве был настоящим праздником. 
- корпуса Педагогического института и его студенческого   общежития на улице Семакова, построенные в 1901 году. В 30-е годы двадцатого века - бывшее «семаковское ОГПУ».
Недалеко от нашего дома на углу улицы Ленина и Челюскинцев была еще одна каменная Спасская церковь дореволюционной постройки.  Построена она была в конце 18 века и являлась главным храмом Тюмени. Во время моего детства   была приспособлена под архив и городскую библиотеку.
На высокой горке в самом начале улицы Ленина у реки Туры стоял Краеведческий музей, дореволюционное здание Городской Думы города Тюмени, и неподалеку совершенно бесподобное строение круглой городской бани, построенное в стиле конструктивизма в 1932 году.
Баня была еженедельной семейной традицией. Меня мало радовало посещение парной, зато после бани в буфете мама покупала мне газировку с сиропом. Меня ужасно огорчало, что вода из реки Туры в Тюмени была желтая и жесткая. Волосы после бани слипались, и стоило больших трудов расчесать мои косички. Как вы сами понимаете, никаких шампуней и прочей косметики у нас тогда не было.
И много чего у нас тогда не было. Воду носили из колонки с соседней улицы.  Уличный туалет был на так называемом «заднем дворе». Ну а по малолетству у меня был детский горшок. Топили дровами печку. В дровяном сарае была «ямка со льдом», импровизированный холодильник.  Лед закладывали в ямку зимой, чтобы летом там хранить продукты. Зимой просто вывешивали сетку с продуктами за окно.
Мы жили в старом доме, бывшем конюшенном дворе прежних дореволюционных хозяев: мама, бабушка и я. В Тюмени в послевоенные годы жила на съемной квартире и вторая бабушкина дочь, моя тетя Катя. Она работала балетмейстером в местном театре и вела балетный кружок в Доме пионеров. Я не помню, жил ли с нами бабушкин сын, мой дядя. По возрасту вроде бы должен быть рядом с нами, но детская память ничего о нем в это время не сохранила.
Папы у меня в то время не было. Много позже, уже в юности, я узнала, что он был репрессирован еще до моего рождения. Впрочем, после войны во многих семьях не было отцов.
Мне 2-3 года. Меня оставили одну. Дали корытце для рубки капусты, маленькую тряпичную куклу, которую я укладывала спать и тихонько баюкала, покачивая корытце. Дом был старый кирпичный. Комната, в которой мы жили, была на 1 этаже (как, впрочем, и весь дом, бывшая конюшня, был одноэтажным). Не помню, чего я испугалась и начала рыдать, да так громко, что взволновался весь двор. Двор был большой: длинный конюшенный дом был заселен в войну. Дореволюционный «хозяйский» дом был тоже кирпичный одноэтажный, но на фоне нашей конюшни выглядел по-царски. Еще один 4-х этажный дом уже советской постройки был заселен чиновниками и другими служивыми людьми. Так вот в «хозяйском» доме в замечательной по нашим меркам квартире жила семья Омельченко, юрисконсульта деревообделочного комбината. Детей у них не было, и белокурая Галочка из конюшенного дома была для них как свет в окошке.
Александра Михайловна и Славочка (имени-отчества его я, к сожалению, не помню, т.к. Александра Михайловна всегда звала его Славочка, а он ее - только Александра Михайловна) на мой рев первыми прибежали к нашим окнам. Окно в комнате было прикрыто старенькой табуреткой, чтобы пушистый Вася мог беспрепятственно уходить на прогулку. Вот через эту кошачью лазейку и вытащили меня сердобольные соседи.
О предках своих я тоже знаю очень мало. Бабушка моя Александра Сергеевна, в девичестве Плеханова 1898 года рождения, была из села Плеханово ныне Ярковского района Тюменской области. Насколько я понимаю, была она из зажиточной купеческой семьи. В семье родилось 14 детей, но большинство из них умерло еще в младенчестве. В селе Плеханово у них был большой 2-х этажный «каменный дом о 12 дверей», как говорила моя бабушка, который стоял на высоком берегу реки Тавды. В доме на 1 этаже была торговая лавка. Торговали в ней керосином, мануфактурой, продуктами. Зимой по замерзшей реке прадед возил на лошадях на продажу в Тобольск замороженную рыбу, которой в Тавде водилось великое множество.
В 1857 году в селе была построена деревянная церковь с колокольней, там и закончила бабушка два класса церковно-приходской школы. С 5 лет каждый член семьи имел свои домашние обязанности: кормили кур и гусей, помогали на кухне, а все свободное время были заняты рукоделием. Девочки готовили себе приданое. Блузки из тончайшего батиста, постельное белье, полотенца, всего не перечислишь, что хранилось у каждой девочки в сундуке!  Бабушка была просто волшебница! Шила, вязала, вышивала, очень хорошо готовила, солила в дубовом бочонке грузди, делала из ягод вкусное вино. Все у нее спорилось в руках. Как говорила бабушка, сшитое ее руками приданое и спасло ее семью в тяжелые времена.
Я ничего не знаю о судьбе прадеда Сергея, не знаю даже его отчества, да и вообще ничего не знаю о семье с 1917 по 1920 год. Знаю, что в 1920 году бабушка уже была замужем и у них родилась дочь Катя моя тетя, а в 1922 году родилась моя мама Лена. По маминому паспорту родилась она в поселке Пелым на севере Свердловской области, но все ее детские воспоминания связаны со станцией Поклевская, построенной в 1885 году в 219 км к востоку от Екатеринбурга на участке Транссибирской магистрали Тюмень – Екатеринбург.
Железнодорожная станция Поклевская названа была в честь ее основателя, известного российского предпринимателя Альфонса Фомича Поклевского - Козелл. Представитель литовского дворянства Козелло - Поклевских был одним из основателей асбестовой промышленности на Урале и первого пароходства на реках Западной Сибири. Судовладелец, водочный король Зауралья, горно- и золотопромышленник, он внес значительный вклад в развитие края: на его пожертвования строились и содержались мужская и женская школа, аптеки, больница. Он был прототипом героя романа Мамина –Сибиряка «Приваловские миллионы», где показан не только как крупный делец, но и как интеллигент, аристократ, прекрасный семьянин и гуманный человек. Станция Поклевская просуществовала 78 лет и была переименована в Талицу в 1963 году.
Дом, в котором семья бабушки жила в Поклевской, был большой на 2 половины.  В доме были холодные сени, где по воспоминаниям моей мамы чего только не было: колбасы, бочонки с мясом и медом, копченые окорока. Из этого можно было сделать вывод, что в те голодные годы семья жила в достатке. Видела я и фотографию того времени: дед Геннадий, его мать Кикилия, моя бабушка и 2 дочки Катя и Лена 6 и 4 лет. Все хорошо одеты, девочки в красивых платьях и ботиночках, с красивой стрижкой. Бабушка была вообще красавица: выше среднего роста, с огромными зелеными глазами, с толстой черной косой вокруг головы. Королева!  Фотография эта, к сожалению, не сохранилась, сгорела в Тюмени при пожаре в доме у Наташи, дочери дяди Левы, моей двоюродной сестры.
Есть очень тяжелые воспоминания того времени моей матери, когда бабушка будила девочек среди ночи, громко кричала и рыдала, зимой на скорую руку одевала детей и тащила их   в огород, опасаясь чего-то. Чего? Детская память мамы не сохранила ничего кроме ужаса и страха. Сейчас я думаю, что бабушка опасалась погромов или поджогов. Ведь по воспоминаниям моей мамы, бабушка шила для девочек шапочки и одежду из бархата, а бархат был из рясы раскулаченного местного попа. Тогда становится понятным и достаток в семье, и запасы продуктов, и страх.
Отец мамы Геннадий Григорьевич работал в Талице в райфо (районный финансовый отдел). Занимался конфискацией церковного имущества, принимал участие в раскулачивании. Материально жила семья прекрасно.
Купленный у купца Бахтеева в Поклевской дом на две половины. В одной половине с террасой жили квартиранты, в другой половине жила семья мамы. Две комнаты, кухня, большие сени, кладовка, огромный огород с малиной. Во дворе пристройки хозяйственные, амбар, стайка, где была ипподромная породистая лошадь. Отец ездил на ней только на дрожках. Кроме него никто не мог подойти к лошади, а он и под брюхо к ней залезет, и за хвост возьмет. Лошадь вся дрожит, но не шелохнется. Когда отец выезжал из ворот, лошадь долго на дыбах стояла, а потом тащила его как бешеная.
Была у нас и корова. Молока давала много. Куры, утки, гуси полный двор живности.
Откуда все это было? Думаю, может быть, прабабушка помогла, да и работа деда была не всегда чистой.
В 1929 году в семье родился мальчик Лева. А через два года поехали дедушка с бабушкой в отпуск в город И,, где жили бабушкины сестры с семьями.
Но только по каким-то причинам попал он в полицейский участок и там умер «от разрыва сердца». Там его и похоронили. А бабушка продала дом и все свое имущество и переехала с детьми из Поклевской в И., где в подвале дома жили ее сестры. Да только деньги в то время ничего не стоили. 2 мешка денег мама моя хорошо запомнила и всю жизнь корила бабушку, что обрекла их на нищету, продав дом в Поклевской. Но я думаю, что не могла она там остаться из-за угрозы для семьи.
На бабушкины деньги разъехались ее сестры: одна на Алтай в город Бийск, другая в Свердловск. А бабушка осталась с детьми в подвальном помещении. Как говорила моя мама, «всю жизнь они видели из окна только ноги прохожих». О жизни семьи в тот период почти ничего неизвестно. Знаю, что девочки возили воду в бочке с реки на санках. Знаю, что в школьные годы Катя успешно занималась балетом. Где, у кого? Не знаю. У мамы моей таких талантов не было, да и фигура у нее сильно отличалась от идеальной фигуры ее сестры. Знаю, что все свое детство мама торговала на рынке бабушкиным приданым, и это помогло семье выжить.
Как оказались бабушка и ее сестры в этом городе, почему уехали из села Плеханово? На все эти вопросы нет ответа. Уже накануне своей смерти в 1978 году бабушка шепнула мне, что «мы ведь бежали вместе с Колчаком на пароходе, но заболели тифом и нас сняли с парохода…». Это сейчас я бы расспрашивала ее и слушала долго-долго! А тогда она боялась говорить, я боялась слушать! Судьба моего прадеда Сергея Плеханова так и осталась неизвестной. Прабабушка Екатерина последние годы жизни жила в Поклевской, в семье бабушки, нянчила Леву, там и «умерла от дизентерии».
Мама закончила 9 классов и потом училась по ее словам в Омске в Учительском институте на факультете русского языка и литературы. Там и застала ее война. Мужчины ушли на фронт. Как говорила моя мама, у девушек особого выбора не было: или выйти замуж (за кого?) или уйти на фронт. Ее сестра Катя выбрала второе: всю войну ездила с фронтовой концертной бригадой. Красивая, яркая, талантливая – всю свою молодость на передовой, на фронте, в ужасных бытовых условиях. Все это аукнулось ей позже: любимый мужчина погиб, детей у нее не было.
А мама рассказала мне свою странную историю, историю моего рождения. Зимой 1942 года мама, работавшая в селе учительницей русского языка и литературы, получила из военкомата повестку. Наверно, в 20 лет не каждая женщина видит себя на войне. Страх и отчаяние были такими, что женщина, у которой она снимала комнату, получившая недавно похоронку на сына, утешала ее только возможностью быстро выйти замуж. И это понимала не только эта женщина. Замужних женщин на фронт не отправляли.
Директором школы, в которой мама преподавала в селе Уктуз Тюменской области, был Василий Иосифович. Уж не знаю, был ли их брак, как сейчас говорят, фиктивным, но официально они были зарегистрированы. Был он старше мамы, лет на 6.  Была у него жена, 2 сына и его мама. Жену он отправил куда-то, а бабушка (его мама) с детьми жила с ним. Скорее всего, он был еврей, судя по его отчеству. Хорошо играл на рояле, был образован и воспитан. Вот этот директор и предложил ей «руку и сердце». Поплакала мама 2 дня, погоревала и согласилась. Время было трудное, нужно было выжить.
Зимой 1943 года мама уже была беременна мной, а Василий Иосифович получил новое назначение. Предстоял трудный переезд из села в город Петропавловск (сейчас он в Казахстане). Ехали на лошадях, рояль тоже везли на повозке. В Петропавловск назначили его директором детского дома. Только устроились на новом месте и тут случилось непредвиденное: арестовали Василия Иосифовича. Семью не тронули, а его мама больше не видела и причину ареста ей тоже не сказали. В 50-е годы после смерти Сталина новый муж моей мамы, офицер НКВД, запрашивал органы о его судьбе. Ответили, что его реабилитировали в 1953 году, он выжил в лагерях и отбыл по месту жительства своей семьи в Краснодарский край. А моя беременная мама после ареста вместе с братом Левой пешком отправились к бабушке, где я и родилась. Как говорила моя бабушка, сняли с окна занавеску и завернули в нее вместо пеленки.
 Мама встала на биржу труда и получила направление на работу в карточное бюро. Бабушка не работала, Лева был подросток. Мамина работа стала для них спасением. Работать она умела. И когда в Тюмень затребовали специалиста в карточное бюро для наведения там порядка, маму отправили в Тюмень. Дали ей вот ту самую комнату в бывшей конюшне, туда они и переехали всей семьей. Как рассказывала мама, порядка в карточной системе совсем не было. Ей удалось спрятать и вынести большое количество продовольственных карточек. За счет них семья и выжила.
Чтобы закончить эту тему о моем происхождении, скажу, что я ничего не знала о своем отце до 10 летнего возраста. По окончании с отличием 4 класса тетя Катя, работавшая балетмейстером в местном театре, решила взять меня с собой в Ялту. Они с бабушкой возились со мной, наряжали как куклу, шили разные сарафаны и платья. Что-то я искала в бабушкином комоде и вдруг нашла свернутый вдвое листочек. Это было Свидетельство о моем рождении. Отец – Василий Иосифович. Мать – Елена Геннадьевна. 2 сентября 1943 года. Город Ишим. Бабушке деваться было некуда, пришлось рассказать, что меня усыновил мамин новый муж, а мама оформила новое Свидетельство о рождении в деревне Журавли. Так я узнала, что была для папы неродным ребенком,
В 1947 году, когда мне было 3 года, мама вышла замуж за офицера, вернувшегося с войны, Он был старше ее на 13 лет. Прошел через всю войну, был ранен и дважды контужен. Был капитаном НКВД. Воевал по воспоминаниям на многих фронтах, но дома про войну никогда не рассказывал. Закончил службу в Румынии и вернулся домой в 1947 году. Был он родом из шахтерского городка Анжеро-Судженска, из большой многодетной семьи. Я помню двух его братьев дядю Диму и дядю Илью и сестру тетю Лизу. Тетю Лизу я никогда не видела, но знала, что ее дочь, папина племянница Светлана, училась в Москве, и папа регулярно посылал ей деньги. Позже я однажды встречалась со Светланой в городе Кемерово. Дядю Илью я знала только по фотографии. Брат мой Миша был у него в гостях. А вот дядя Дима жил в Тюмени, это был боевой офицер, после войны стал начальником тюрьмы в Тюмени. Он умер в Анжеро-Судженске от астмы в 60-е годы.
Бабушка не хотела жить вместе с маминой новой семьей, и мы переехали в маленькую комнатку в квартире Омельченко. Там и родился мой брат Миша. Когда Мише было несколько месяцев, папа получил новое назначение комендантом в деревню Журавли Омутинского района Тюменской области
Мои детские впечатления неяркие и отрывочные. Вот я сижу на коленях у дяди Славы возле горячей печки. Листаю старинную дореволюционную энциклопедию с цветными картинками под папиросной бумагой, и слушаю его рассказы о стране, о мире, о растениях и животных.  Уже в 4 года он научил меня читать и писать.
В детстве я часто болела. В то время был в дефиците даже пенициллин, и каждая пневмония была для меня тяжелым испытанием.
Вот я опять болею, и меня выхаживает Александра Михайловна: кормит с ложечки яйцом всмятку, заставляет пить горячий куриный бульон.
Вот они со Славочкой вешают в палисаднике гамак, чтобы я спала на свежем воздухе и дышала ароматом цветов. Этот палисадник под окнами Александры Михайловны я и сейчас часто вижу во сне. Огороженный решетчатым забором небольшой участок земли во дворе под ее окнами с самого раннего детства был для меня, как рай земной. Там все цвело и благоухало, все замечательно росло. За всем ухаживала бывшая дворянка Александра Михайловна с заботой и любовью. Среди запущенного старого двора с развешанным застиранным бельем, с битым стеклом, старыми почерневшими досками вместо тротуара, садик Александры Михайловны выглядел нереальной мечтой.
Еще одно воспоминание из раннего детства–маленькие цыплята на окне в комнате Александры Михайловны. Они крошечные, желтенькие, пушистые, бегают по подоконнику, их кормят рубленым куриным яйцом. Где она их брала и как выращивала, я не помню.
Мне около 5 лет. После очередной болезни меня отдали в другой детский сад. В прежнем детсаду оказалось занято мое место. В первый же день я во время прогулки одна ушла домой. Дом был недалеко, всего в трех городских кварталах, но по пути был заросший сиренью Пионерский сад. Ах, как там было красиво, как буйно цвела сирень, как тянуло пройтись по его тенистым аллеям. Вход в городской парк был свободный, и я беспрепятственно вошла в этот сказочный мир. Не помню причину своего самовольного ухода. Не помню реакцию мамы и бабушки, но вот испуганное лицо воспитательницы детского сада, которая металась по городу в поисках пропавшего ребенка, помню до сих пор.
Жизнь в доме Александры Михайловны была очень насыщенной и интересной. Ну, во-первых, в доме каждые выходные были гости. И какие! Артисты местного драматического театра, музыканты, священник Знаменского кафедрального собора со своей супругой - попадьей, (кстати, позднее она стала моей крестной) деловые партнеры Славочки. Всех их привлекало в дом не только любовь к искусству. В доме был всегда нарядно накрытый стол с императорской посудой и красиво сервированной закуской. Играли в преферанс, чай, вино, кто-то играл на гитаре и неплохо пел лирические песни. Меня ставили на стул, я читала вновь выученные стихи, чем вызывала бурные аплодисменты. Но главное, вечерами был сказочный торт или песочное печенье, которые пекла домработница Марья Васильевна. Врезалось в память и убранство праздничного стола на Пасху: белоснежная скатерть, еловые ветки в высоких вазах на ножках и ярко раскрашенные яйца.
Тюменский двор, в котором мы жили, был огромный, было очень много детей. Но почти все они были довоенные, т.е. старше меня на несколько лет. Гулять во дворе мне не разрешали. По крайней мере до 5 лет, пока мы не уехали в Журавли. Но уже в юном возрасте я демонстрировала любовь к свободе, которая могла для меня закончиться трагично.
Как я уже писала, за нашим длинным конюшенным домом, за красивой каменной аркой, из которой раньше выводили лошадей, был «задний двор». По-английски это звучит более благозвучно «back yard». Там находились общественные туалеты. Были они деревянные ветхие, с закрытой старыми досками выгребной ямой. Вырвавшись на свободу, я с упоением играла в прятки с дворовыми детьми. И спряталась за туалетами. Гнилые доски не выдержали, и я провалилась в эту вонючую, глубокую яму. Самое страшное было то, что дети испугались, бросились врассыпную и никому из взрослых ничего не сказали. Зацепившись за доски, я долго боролась за жизнь и все-таки вылезла из ямы. К тому времени мама уже вышла замуж за капитана НКВД, вернувшегося с фронта, и мы уже снимали комнату в квартире Александры Михайловны. Вот туда я и пришла испуганная, грязная и заплаканная. Меня долго отмывали, успокаивали, натирали чем-то, чтобы я не заболела. А потом Александра Михайловна долго молилась и благодарила Господа за мое спасение. Старинная икона в серебряном окладе, горящая лампада и стоящая на коленях Александра Михайловна – такой и запомнила я ее в детстве.
Знала ли я что-либо об этих совершенно чужих нам людях, искренне любивших (или жалевших) меня? В те времена о прошлом даже с родными людьми никогда не говорили. Отрывочная информация все же сохранилась в моей памяти. Знала, что Александра Михайловна была из знатной дворянской семьи и жила в Киеве. Отсюда и оставшаяся в ее доме роскошная посуда, библиотека и иконы. Знала, что она была влюблена в «белого» офицера и поехала за ним в Омск, вслед за Колчаком. Знала, что Славочка спас ее в 1919 году после гибели ее возлюбленного, уговорив уехать из Омска, а позднее женившись на ней.
В 40-х годах, сколько лет им было? Славочке наверно под 60, а его красавице-жене около 40. Славочку похоронили уже после нашего возвращения из Журавлей. А вот Александра Михайловна умерла, когда я уже училась в Томском политехническом институте летом. Последние годы жизни она нищенствовала и жила на средства от продажи своего имущества. Я была дома на каникулах и успела с ней проститься, получив в подарок мельхиоровую или серебряную (из чего до сих пор не знаю) ложку.  Она и сейчас у меня дома. Вечная память!
Миша, мой сводный брат, родился в Тюмени, когда мне исполнилось 5 лет.  Вижу его лежащим на подушке, крошечным, с красным личиком и рыженькими волосиками. Больше почему-то в памяти нет никаких воспоминаний о том времени. Разве только однажды и навсегда врезалось в память исчезновение из нашего дома дворового песика по кличке Пушок, с которым так весело было играть. Потом мне няня сказала по секрету, что ночью Пушок лег прямо на Мишу и Миша мог задохнуться. Поэтому его куда-то унесли. Бедный Пушок!

Часть 2. Сквозь призму времени. Журавли.

Миша родился осенью 1948 года, а к лету папу перевели на работу в Журавли Омутинского района Тюменской области. И вся наша семья переехала в деревню. Только бабушка осталась в Тюмени. Вместе с нами поехала и няня для Миши, бывшая домработница Александры Михайловны. Там мы ее и похоронили.
Что я помню о Журавлях? Мне уже почти 6 лет. Временно нас поселили в каком-то бараке с соломенной крышей. При первом же дожде все в доме промокло, и нас срочно переселили в деревянный дом на берегу реки возле моста. По сравнению с крошечной комнатой в квартире Александры Михайловны домик выглядел большим: комната на 4 окна и просторная кухня с лавкой и русской печкой. Были там и холодные сени, и кладовка для хранения продуктов. Но, самое интересное, что был сеновал, коровник и курятник. В чей дом нас заселили? Не знаю.
Был и огород. Мне там запомнилась огромная навозная гряда с огурцами, которую мы с Люськой укрывали от ночных заморозков оконными рамами, вынутыми на лето. Еще почему-то помню, что у изгороди росли какие-то растения, на которых дети собирали и ели «калачики». Люська была подростком лет 14. Белобрысая, худая, очень подвижная и смешная. Мы с ней подружились с первого дня, спали мы с ней вместе на русской печке. Она умела рассказывать всякие то смешные, то страшные истории, с ней было спокойно и уютно, ведь от мамы мне совсем не доставалось материнского тепла. 
В мои обязанности входило собирать в курятнике яйца. Кур было немного, всего две, Белянка и Пеструшка. Но был там и очень агрессивный красавец-петух по кличке Петя, задиристый и громкоголосый. Я его очень боялась, т.к. он нападал на меня сверху, взлетая с насеста.
Некоторое время спустя у нас появилась корова Нинка, рыжая телка с белой звездочкой на лбу. А зимой родился теленок Буян, который первые свои дни жил в загородке на кухне. Помню, как он жалобно кричал и все пытался встать на свои тоненькие ножки.
Летом мы с Люськой ходили в лес на дневную дойку. Люся и ее мама Нюра (Анна) были немки, они, что называется, за кусок хлеба помогали нам по хозяйству. Моя мама была молодая и городская, ничего толком делать не умела: ни корову подоить, ни пироги испечь, ни сено покосить, ни печку растопить.  С момента своего замужества в 1947 году и почти до смерти папы она нигде не работала. Скучала в деревне, часто уезжала в город. Почему-то запомнилось, что в Тюмени возле кинотеатра Темп, где она поджидала подругу, у нее украли все деньги. Подробности я не помню, но, кажется, это были деньги на ее новое пальто. Иногда она брала меня с собой. Помню, как однажды весной мы приехали из Тюмени на поезде до станции Омутинка. Дальше нужно было добираться домой на лошади. Обычно зимой и летом папа приезжал нас встречать на санях или на бричке. Но весной дороги размыло, никакая телега бы не прошла, и мы поехали в свою деревню верхом на лошадях. Я с папой, мама с молодым кучером. Запомнилось, потому что было это впервые, и ехать верхом было страшно.
Что еще я помню из жизни в Журавлях? Помню, как я несла плачущего Мишу вдоль каких-то огородных прясел на загорбке в сельсовет, где временно работала мама. Как она написала в своих тетрадях, именно там, в Журавлях, временно работая в сельсовете, она оформила мое свидетельство о рождении, где моим отцом прописан Мишин папа.
Помню, как к нам погостить приезжал сын папиного брата дяди Димы.  Ему было лет 20, он учился в институте, не помню в каком и где. Звали его Виктор. И пошли мы с ним утром на рыбалку с удочкой. Не знаю, была ли у нас рыба. А вот на всю жизнь запомнилась эта рыбалка ужасной грозой с проливным дождем и шквалистым ветром. Виктор велел мне быстрее бежать домой, а рыбачили мы примерно в километре от нашего дома. Сначала я с трудом вскарабкалась на обрывистый берег, который был скользким от потоков воды и все мои силы уходили впустую, т.к. я скатывалась вниз снова и снова.  Было летнее утро, но стало темно от туч и только всполохи молний освещали берег. Я тогда не знала, что надо бояться молний, а не грома, и каждый раз падала на траву под его страшные раскаты. Выбравшись на берег, я бежала вдоль реки, не разбирая дороги, падая, поднимаясь, громко всхлипывая и рыдая от страха. 
Еще один эпизод врезался в память. Папа осенью взял нас на охоту «уток пострелять». Честно говоря, саму охоту я не помню, а вот вижу перед собой в сером утреннем тумане горделивые силуэты журавлей. В этом сказочном зрелище гуляющих по болоту птиц было что-то завораживающее.
И еще одно воспоминание часто всплывает в памяти. Мы идем вдоль реки, вечер, заходящее солнце золотит воду. Река делает изгиб и прямо в центре неширокой заводи плывет розовый от лучей солнца белый лебедь. И словно вспышка в голове: я где-то когда-то уже это видела. И эту зеркальную воду, и эту розовую птицу, и этот изгиб реки. Что это было? Не знаю! Может быть, это была видение из моей прошлой жизни?
Помню, как зимой мы поехали с папой на санях-розвальнях в какую-то деревню. Было морозно и, чтобы я не замерзла, папа изредка высаживал меня из саней, и я бежала за санями, чтобы согреться. Как только мы остановились прямо перед нами метрах в 20 появилась рыжая красавица-лисица. Может быть, она бежала по дороге, но почуяв наше приближение, свернула в глубокий снег, по которому ей было трудно передвигаться. В общем, у нас было время ею полюбоваться, пока она не скрылась из виду.
В Журавлях я пошла в 1 класс. Позднее я поняла, что папу, а он стал моим папой после маминого замужества, назначили комендантом в эту деревню, где было много ссыльных немцев, молдаван и калмыков. Вот почему в Журавлях меня все звали Галя-комендантова.
Школа была небольшая. Детей военного времени было мало и в одной комнате занимались сразу три класса - 1, 2 и 3. Моей первой учительницей была немка Анна Ивановна. Вероятно, других учителей в деревне не было. На всю жизнь мне запомнилось ее красивое, молодое, одухотворенное лицо, когда она читала нам стихи. Уже в зрелом возрасте я поняла, что читала она нам по памяти Цветаеву, Ахматову, Гумилева. Это формировало вкус, побуждало к чтению поэзии.
Школа стояла на низком берегу реки, а наш дом на высоком. Любимым развлечением было катание с горки, с высокого берега прямо на лед. Большие сани были одни на всю нашу компанию из 6 человек. Стоило огромных усилий затащить эти сани в гору. Но зато, с каким восторгом, криками и смехом мы катились на огромной скорости вниз!
Приводить школьных друзей в дом мне не разрешали. А в их домах были земляные полы, соломенные крыши, было холодно и сыро. Когда я спросила у мамы, почему они так живут, она очень рассердилась и запретила мне к ним ходить. Нет, в детстве я не знала и не понимала, что всех этих людей переселили в войну в глухую деревню без жилья и средств к существованию. И жили они в ими же выстроенных бараках.
Еще запомнилось, что в Журавлях у нас в доме появился большой черный шерстяной ковер с красивыми и яркими цветами. Люська тогда мне сказала, что ковер привезли нам молдаване, которых папа по доброте душевной отпустил на неделю в Кишинев. Вот так постепенно уже к зрелым годам приходило понимание событий тех лет. Это было начало 50-х годов.

Часть 3. Сквозь призму времени.  Тюмень.

Папу перевели в Тюмень в 1952 году только благодаря тому, что у мамы после укуса мошки диагностировали рак кожи на верхнем веке. Она лечилась в онкоцентре в Свердловске, писала папиному руководству, что ей нужно наблюдение врачей, которых в районе не было. И его перевели в город.
Жилья в Тюмени у нас не было. Временно мы поселились в доме папиного брата дяди Димы. Офицер, прошедший всю войну, был в Тюмени начальником колонии. Дом находился рядом с этой тюрьмой, и ходить в школу мне приходилось мимо длинного тюремного забора с колючей проволокой, вышками для конвоя и злобных собак. Зато место нашего жительства оказалось недалеко от лучшей в городе женской школы №21, бывшей женской гимназии.
В третий класс я пошла уже в городскую школу. Училась в 3 Б классе. Сколько себя помню, всегда была какая-то необъяснимая вражда класса Б с классом А. Может быть, не вражда, а конкуренция. Сейчас трудно дать этим взаимоотношениям правильное определение. Но вплоть до окончания школы отношения были натянутые.
В памяти не осталось, как меня в третьем классе принимали в пионеры. Но хорошо помню, как в день смерти И.В.Сталина 5 марта 1953 года лучших пионеров вызывали с уроков, чтобы мы стояли в почетном карауле у траурного портрета вождя. Некоторые дети плакали.
К весне папе дали комнату 14 квадратных метров в 3-х комнатной коммунальной квартире на улице Тургенева. Дом был старый, деревянный с печным отоплением и водопроводом. Общая кухня, умывальник и туалет были на 3 семьи. Дом был в центре старой Тюмени рядом с почтамтом и совсем недалеко от дома, где жила моя бабушка. Тупичок улицы Тургенева выходил на центральную улицу Республики, по которой я до 10 класса ходила в школу.
Здесь же на улице Республики была детская спортивная школа, в которой я занималась спортивной гимнастикой. Как и во всех советских школах у нас были уроки физкультуры. Зимой чаще всего мы ходили в ближайший лес на лыжах. Своего инвентаря у нас, естественно, не было. Лыжи, палки, ботинки нам выдавали на уроке физкультуры. С моими маленькими ногами и малым ростом подобрать подходящий инвентарь было проблемно. Не было у нас ни спортивных костюмов, ни курток. В чем в школу пришли, в том и ходили на лыжах. Зато дышали морозным воздухом, играли в снежки и старались не отставать от учителя физкультуры.
Мне нравились уроки физкультуры, которые проходили в школьном спортзале. Там были все гимнастические снаряды, площадка для баскетбола и волейбола, теннисные столы. Вот на таком уроке физкультуры меня и присмотрел тренер детской спортивной школы по спортивной гимнастике Павел Александрович Иоанидис (1916-1999г.г.), он же директор первой и старейшей в Тюмени детской спортивной школы №1, основанной им в 1938 году. Благодаря его настойчивости и профессионализму я достигла в гимнастике значительных успехов. Кроме того, занятия спортом укрепили мое здоровье. В школьные годы я уже не болела пневмонией, и врачи сняли диагноз - порок сердца.
Из детских игр и развлечений того времени запомнились зимние забавы, которые по моему сегодняшнему представлению были крайне опасны. Т.к. дом на улице Тургенева отапливался дровами, то рядом с домом стояли дровяные сараи. Как только выпадал снег, дворовые ребятишки карабкались по поленнице на крышу сарая и прыгали в снег, соревнуясь, кто дальше прыгнет. Взрослые не обращали на нас внимания. Мы были предоставлены сами себе.
Здесь же, на Тургенева, мне впервые привязали на валенки коньки – снегурки. Кататься не получалось, льда во дворе не было, но первые навыки появились. Где-то с пятого класса мы с папой начали ходить на каток. Брали на стадионе коньки напрокат. Тупые коньки и разбитые большие для меня ботинки. Но я на это не обращала внимания. Ведь на катке было светло как днем, играла музыка, было много детей и взрослых, которые, держась за руки, ловко скользили по кругу.  И я старалась изо всех сил быть на них похожей.
Еще одно «любимое» занятие было у детей этого времени. Мы собирали фантики от конфет и осколки битой посуды. Жажда найти что-нибудь необычное и оригинальное гнала нас по городским улицам, но чаще всего мы спускались в глубокий и длинный овраг, который тянулся вдоль всего города параллельно с улицей Ленина. Свои «трофеи» складывали в папиросные коробки Казбек, тоже найденные на улице. Потом долго рассматривали и обменивались своими «экспонатами».

Часть 4. Сквозь призму времени. 
(Пятидесятые годы. Отрочество и юность)

В 1950-1952 годах в первом и во втором классе я училась в сельской школе в Журавлях.
Летом 1952 года семья вернулась в Тюмень. Накануне учебного года в августе у папы был отпуск, который мы провели в Анжеро-Судженске, на его родине. Анжеро-Судженск – маленький шахтерский городок в Кемеровской области. Город вырос в конце 19 века во время строительства Транссибирской магистрали, т.к. геологоразведка нашла в этих местах большие запасы угля. В 50-х годах 20 века он бурно развивался, его население превышало 100 тысяч человек. Основное население Анжерки составляли шахтеры, но было еще и поселение сосланных в войну из Башкирии в Сибирь.
Эта поездка оставила на мне свою отметину. В последнее воскресение августа страна отмечала профессиональный праздник – День шахтера. В большинстве своем в Анжеро-Судженске был частный сектор со своими подворьями и домашним хозяйством. Дом, в котором жил папин брат с семьей, был одноэтажный деревянный, многоквартирный. Папа не видел свою родню с довоенных лет, поэтому в доме собралось много народу, его сестры, братья, их дети, внуки, племянники.
С утра в доме отмечали День шахтера, а дети играли во дворе. Возле дома стояли небольшие качели, у которых толпилась очередь желающих. А между домом и качелями подросток рубил дрова. Останавливая качели, я ухватилась за столб, на котором они висели, и по неосторожности мальчик в это время взмахнул топором. Удар пришелся по руке. По счастью отрубил он мне не руку, а фалангу мизинца на правой руке. Палец висел на коже. Я засунула пальцы в рот и побежала в дом, где никак не могли понять, почему изо рта хлещет кровь. Я не помню, какую первую помощь мне оказали дома. Помню только, что папа метался по «пьяному» шахтерскому городу в поисках хирурга, который мог бы пришить мне этот палец. Помню, что я все время плакала и кричала в больнице: «Дяденька, не отрезай палец!». Было и больно, и страшно. Палец мне пришили, наложили гипс. Палец прирос, но остался кривым на всю жизнь.
И вот с таким гипсовым пальцем, длинным и тяжелым, я пришла в новую школу. И не просто школу, а женскую гимназию с сохранившейся каким-то чудом директрисой Марией Андреевной Тверитиной. Еще одной особенностью школы было то, что она была в самом центре города рядом с обкомом партии и облисполкомом.  Естественно, учились в ней дети больших партийных работников. Девочка из деревни Журавли и городские девочки из привилегированных семей. Два класса в Журавлях я окончила с Похвальными грамотами, все предметы на «отлично». Здесь я впервые в жизни получила тройку за диктант, учительница написала, что я пишу, как курица лапой. Неудивительно, с гипсом на руке!
Из школьных подруг хорошо помню Таню Игнатову. Она была дочерью второго секретаря Тюменского обкома партии с 1951г. по 1954г. Игоря Петровича Игнатова (1912 – 1960г.г.). Их было 3 сестры Люся, Вера и младшая Таня. Они жили рядом со школой в обкомовском доме в огромной квартире. Мама ее была деканом Тюменского педагогического института. Была у них домработница Нюся, которая немедленно сервировала стол, как только мы приходили из школы, и всегда кормила нас чем-нибудь вкусненьким.
В 1954 году уже после смерти Сталина отца Тани перевели в ЦК КПСС в Москву. Мы с Таней переписывались. Я была у Игнатовых в гостях в Москве, в квартире на Кутузовском проспекте после окончания 9 класса по ее приглашению. Таня показывала мне город, мы с ней сходили в Большой театр, были в Историческом музее. Отец ее рано ушел из жизни. Люся окончила педагогический институт, преподавала русский язык на Кубе. Верочка училась в Горьком, ныне Нижнем Новгороде, на кораблестроительном факультете, а Таня училась в МГУ. Все девочки, выйдя замуж, оставили фамилию отца – Игнатовы, все жили в Москве. Я заезжала к Тане, будучи в командировке в Москве в 60-е годы. Она вышла замуж за сына генерала, родила сына, жила в квартире возле Павелецкого вокзала, а потом связь была утеряна.
Преподавала в нашем 3 Б классе потомственная интеллигентка Наталья Николаевна Лунева. Ее отец, профессор университета, умер в блокаду. Она была эвакуирована в войну из Ленинграда, да так и осталась в Тюмени. Ей по моим детским понятиям было много лет, но сейчас я думаю, что лет 40, не больше. Гладко зачесанные темные волосы были уложены в красивую прическу, неизменный темный костюм с накрахмаленным белым воротничком блузки, красивые туфли на стройных ногах, всегда спокойная и сдержанная в проявлении своих чувств.
Много позже, уже будучи студенткой, я со своими одноклассниками ходила к ней домой в гости по случаю ее юбилея. Она радовалась нашим успехам и вдруг рассказала мне, что мама моей подруги Тани Игнатовой, дочери второго секретаря обкома партии, очень хотела, чтобы Таня была отличницей, но совесть не позволяла ей «натягивать» отличные оценки. Ведь в классе были такие одаренные дети, на фоне которых успехи Тани выглядели только на твердую четверку.
Очень мало воспоминаний о нашей семье. Почему? Не знаю… Я не чувствовала себя неродным ребенком. Но и особой любви не было тоже. Из жизни в Журавлях почему-то помню разгневанную маму, которая била меня ремнем и кидала в меня чем-то, но с чем это было связано - не помню. Помню свой единственный в жизни подарок от мамы на день рождения. Это была атласная голубая лента для моих косичек. Когда я проснулась, лента висела на фикусе рядом с кроватью и вызвала мой бурный восторг.  Еще помню, уже в 5-6 классе я заболела ангиной и вся в поту ждала прихода врача. Температура была под 40, ужасно болело горло. И неожиданно мама принесла свежее постельное белье и уложила меня снова в прохладную чистую постель. Никогда мама не накрывала на стол при моем возвращении из школы, хотя она не работала. Лежала на диване, читала книжку, и могла молча показать ногой, что каша стоит в еще горячей печке.
С бабушкой мама могла не общаться годами, как, впрочем, и со своей сестрой Катей. Что лежало в основе их взаимной неприязни, я точно не знаю. Тут и детские обиды мамы на нищету, о которой она сама писала, в которой обвиняла бабушку. Тут и строгие нравы, привитые бабушке в патриархальной семье, которым моя мама никогда не соответствовала. Можно только догадываться, почему у них были такие отношения.
Но и с тетей Катей мама постоянно ссорилась. Почему-то запомнилось, как мы всей семьей ходили в гости на день рождения тети Кати. Подарили ей набор позолоченных чайных ложек. И все вроде бы было нормально, но на следующий день мама со скандалом прибежала к тете Кате и потребовала вернуть ложки, т.к. они опять поссорились. Было так стыдно! Папа только махнул рукой: «Разбирайтесь сами». Несколько лет мне вообще не разрешала мама ходить к бабушке, хотя жили мы через дорогу. И я, чтобы повидаться с бабушкой бегала из школы к ней в торговый ларек, где бабушка работала.
Папа был добрым, я бы даже сказала, мягким. Всегда с улыбкой, с желанием помочь, если это было в его силах. Почему-то чаще всего вспоминаю его на кухне в нашей квартире на улице Ленина. Он в голубой майке и мамином фартуке стоит у печки и стряпает блины. Все в семье их очень любили. Чтобы мы ели их горячими прямо со сковородки, папа просил приходить на кухню по очереди. И возникало такое ощущение близости и тепла от этого камерного общения, ведь вкусный горячий блинчик пекут только для тебя, только для твоего удовольствия.
Из школьных лет воспоминаний тоже немного. Несмотря на то, что с 6 класса я была председателем совета дружины школы и активно занималась общественной работой, особых воспоминаний о том времени не осталось. В 14 лет меня приняли в комсомол и опять избрали секретарем комсомольской организации школы, хотя особого рвения к руководящей роли у меня никогда не было. Была просто врожденная что ли активность, какое-то неуемное желание все успеть, все попробовать. Жизненная энергия била через край и это сопровождало меня всю жизнь.
Мне нравились уроки математики несмотря на то, что большинство одноклассников боялись и не любили Тамару Васильевну Дынник. Была она худая, чопорная, казалась нам злющей, но именно дисциплина на ее уроках, ее высокая требовательность были залогом хороших знаний по математике. По ее инициативе я ежегодно принимала участие в городских Олимпиадах по математике, которые проводились для школьников в Педагогическом институте, была победителем этих Олимпиад в 7 и 9 классе.
Но любимыми были уроки литературы. Я скучала на уроках русского языка. Казались нудными все эти склонения и спряжения. Зато взахлеб читала Евгения Онегина, мечтала стать Татьяной, обожала Лермонтова и его Мцыри. Вообще любила стихи. Практика детского чтения стихов для гостей Александры Михайловны в школе превратилась в своеобразное хобби: я принимала участие в концертах, читала со сцены целые поэмы. Это были концерты на избирательных участках. Залы были переполнены.
 Многие стихи сейчас исчезли из памяти, но в 2010 году мы общались с моей одноклассницей Элей, и она спросила, помню ли я стихи, от которых все слушатели плакали. И напомнила первые 2 строчки, которые она запомнила. И строчка за строчкой я все вспомнила. Чьи это стихи я не помню, но в послевоенные годы они производили впечатление на любую аудиторию, многие в зале плакали. Вот что я вспомнила.
Тает снег на колеях дороги,
Плывут по рекам тающие льды.
И мокрые апрельские следы
Оставили калоши на пороге.
На Волге, на  Оби ли, на Днепре ли,
Летящих птиц, рассеянная нить,
Всегда сильнее чувствуешь в апреле,
Как все на свете жадно хочет жить.
Как всходит в землю брошенное семя
И оживают талые поля,
И мокрая любимая земля
Всегда еще любимей в это время.
Но в это время под крыло ложится
Норвежский снег, балтийский синий лед,
Чужие реки, горы и границы.
Чего он хочет этот самолет?
А летчик вниз на землю смотрит зорко.
Он видит реки будто бы ручьи,
В которых сын, мальчишка из Нью-Йорка
Пускал вчера кораблики свои.
Не видит летчик, как из-под ручонки,
Прищурясь на весенний яркий свет,
С земли на самолет глядит мальчонка,
С таким же пароходом из газет.
Он рад весне, он весело хохочет.
А мне на сердце давит страшный гнет:
Чего он хочет, этот самолет?
Чего американский летчик хочет?
Быть может, он слова услышит эти,
Быть может он, не поднимая глаз,
И вспомнив сына своего, ответит:
Солдат не мог не выполнить приказ.
И отвернется в сторону куда-то,
И голову наклонит, может быть.
Но если трудно говорить с солдатом,
С женой солдата буду говорить.
Ты мать американского ребенка.
Смотри, и у меня растет сынок.
Он, как и твой, смеется громко-громко,
Как маленький серебряный звонок.
Как твой, мой мальчик тоже любит книжки,
Как твой не плачет, падая с крыльца.
Но, слышишь, мать, нью-йоркского мальчишки!
У моего сынишки нет отца.
Твой муж летит над городом Либава.
Внизу чужая, мирная страна.
Я говорить с тобой имею право,
Затем, что я такая в мире – не одна.
Затем, что встали воины Вьетнама,
Корея билась, чтоб детей спасти.
Затем, что вместо просто слова – мама
Над миром слышно – мама защити!
Ты, тоже мать! Так встань же рядом с нами!
Прижми ребенка своего к груди!
Ты не одна, нас много, погляди,
В Москве, в Корее в Лондоне, Вьетнаме.
Ты не одна! Нас много в этой схватке
За то, чтоб мир народам всей земли,
За то, чтоб сын твой мирно спал в кроватке
И делал из бумаги корабли.
Чтоб солнце, просыпаясь на рассвете,
Росою засверкало на траве,
Чтобы смеялись, жили, пели дети
В Америке, Корее и в Москве!
Было в моем раннем детстве еще одно большое стихотворение, автора которого я тоже не знаю, но которое очень нравилось гостям Александры Михайловны. Стихотворение было о кукле, сбежавшей от своей хозяйки. Но, увы! В памяти моей его нет. Есть только смутные воспоминания о непослушной кукле.
Не любила диктанты за их мудреную орфографию и синтаксические уловки. Зато писала, по словам моей учительницы Анны Ивановны Мешковой замечательные сочинения. Кстати сказать, она была очень огорчена, что я выбрала политехнический институт, а не факультет журналистики. Сейчас я думаю, что она была права. Но время было такое, все стремились к послевоенному созиданию. И самой престижной была профессия инженера.
Единственным педагогом мужчиной в нашем классе был преподаватель английского языка. Лет сорока, в очках, начинающий полнеть и лысеть, но вальяжный и таинственно прекрасный. Таинственный, потому что мы о нем ничего не знали, а он бегло говорил по-английски, слушал радиопередачи на английском языке, а его английская речь с хорошим произношением вызывала восхищение. Изучение английского языка в объеме школьной программы мне давалось легко, хотя разговорной практики почти не было. В основном чтение с листа и перевод. В 8 классе уже была другая англичанка, которая просто замучила нас грамматикой и отбила всякое желание изучать английский язык.
С 5 класса нашу женскую школу №21 объединили с мужской школой №25, которая была от нас неподалеку на улице Володарского.  Все школы в стране стали смешанными. Не берусь судить хорошо это или плохо. Для нас тогда это показалось ужасным. Конечно, какая школа отдаст хороших учеников. Вот и отдали нам всех двоечников и хулиганов. Мы же тоже отдали в школу №25 самых слабеньких девочек. В связи с такими изменениями состава учеников 5, 6 и 7 класс были для меня не самым лучшим временем. Мальчишки хулиганили на уроках, обижали девочек на переменах, отбирали наши завтраки, которые мы приносили из дома.
Был даже у меня такой курьезный случай. В параллельном классе учился самый хулиганистый мальчик, который по возрасту был старше нас, но учился в параллельном 6 классе. Имени я его не помню. Помню только, что был он двоечник и хулиган. Пригласил он меня после уроков на каток. С папиросой во рту, с надвинутой на лоб шапке, с нахальной мордой, он просто напугал меня, да еще добавил, что если не пойду, то он меня поколотит. Из школы я прибежала домой и пожаловалась отцу, что он не дает мне проходу. И даже поднял меня и посадил в высокую цветочную вазу возле обкома партии. Пришлось папе вместе с Мишей встречать меня из школы, т.к. вечером было уже темно, мы учились во 2 смену.
К счастью, все это закончилось после 7 класса. Почти все мальчики ушли из школы в производственно-технические училища (ПТУ). Остались только хорошо успевающие ребята. Два 10-х класса в нашей школе были малочисленны, всего по 14 человек. В войну детей рождалось мало.
В 1958 году в семье было пополнение, родился мой брат Сережа. Мы по-прежнему жили на улице Тургенева в коммунальной квартире на 3 семьи. Условий для нормальной жизни не было, и даже я это понимала. Мама решила прибегнуть к моей помощи и попросила написать папиному начальству как тяжело мне жить, что у меня нет ни своей кровати, ни стола. Что родился еще один малыш и мне – «отличнице, спортсменке и просто красавице» очень хотелось бы, чтобы у нас было хотя бы 2 комнаты. Я, конечно, сейчас иронизирую, но так оно и было. И чудо свершилось: нам выделили 2 комнаты в 3-х комнатной квартире на улице Ленина. В третьей комнате жила семья военного пенсионера, муж и жена. Их трое взрослых сыновей, тоже военных, жили в других городах. В прежней квартире жило 3 семьи из 12 человек. Здесь нас было пятеро и соседей двое. Стало намного свободнее и легче. И на общей кухне было только 2 хозяйки. Правда, по-прежнему мама с соседями ссорилась. То из-за стирки и лампочки в туалете, то из-за занятой печки.
Параллельно с учебой в школе я ежедневно занималась в секции спортивной гимнастики в детской спортивной школе. Мне нравились занятия спортом. Они проходили под аккомпанемент пианино, заставляли выправить осанку, поднимали настроение. Третий юношеский разряд, второй, первый. Становилось все сложнее, требовалась сила, росла квалификация. Спорт ежедневно требовал самосовершенствования.  Соревнования рождали конкуренцию. Попав в сборную области по спортивной гимнастике, я начала ездить на соревнования в другие города, благо, что поездки оплачивала спортивная школа. По окончанию 10-летки я стала мастером спорта.
Почему-то хорошо запомнился сентябрь 1958 года. Девятый класс начался для нас поездкой в деревню «на картошку». Стояла чудесная осень. Было очень тепло и мальчишки даже купались в озере. Был ли это колхоз или совхоз, как называлась эта деревня, где она расположена – ничего не помню. Там мы копали картошку. Никакой техники, все руками. Из-за сухой ветреной и солнечной погоды были мы после трудового дня все в пыли. Жили по несколько человек в деревенских домах. Спали впятером на полу. Но нам очень повезло с хозяйкой. Чистенькая опрятная старушка ухаживала за нами как за своими детьми. Топила для нас баню, пекла вкусный хлеб, который мы ели горячим с парным молоком. Омлеты и жаркое в чугунке из русской печи с огромными кусками мяса, огурцы и помидоры – все было вволю. И это было так непривычно для городских детей, где питались мы скудно. А вечером мы ходили в лес к озеру. Несказанно красиво было в осеннем лесу, а закаты над тихой водой я потом долго вспоминала.
Но было там и еще одно событие, которое помню до сих пор. Скорее всего, от пыли вскочили у меня на обоих глазах ячмени. Их было так много, что они просто висели гроздьями. И вот, прямо на улице подошла ко мне сухонькая старушка. Сказала: «Не бойся, милая, я тебе помогу». Взяла меня за руку и повела в свой дом. Затопила печь, взяла огромное сучковатое полено, «заговорила» мои ячмени на каждый сучок и бросила в печь, сожгла.  Я, конечно, ничего не слышала, что она там шептала, да и не надеялась, что это поможет. «Беги, дочка, все пройдет», - сказала она. И я побежала. Странное дело. К утру все мои гнойники подсохли, а через 3 дня от них не осталось и следа.  Больше я эту бабушку не видела, но в течение всей жизни казнилась, что так и не сказала ей спасибо.
Я уже писала, что в школу я ходила по улице Республики, главной улице Тюмени. Утром за мной заходила одноклассница Ира Белобородова. Она жила далеко, в частном доме, в так называемой, Затюменке, на противоположном берегу реки Туры.
Нет, общественным транспортом ни я, ни Ира никогда не пользовались. Во-первых, автобус был всегда переполнен, а во-вторых, это было дорого, потому что денег у нас не было. В школе был буфет, но мы им тоже не пользовались, предпочитая приносить завтрак из дома.
  Вот эти пешие прогулки от моего дома до школы и обратно были счастливым временем нашего девичьего общения. Ира была худенькая рослая девочка, выше всех из нашего класса. Я – маленькая, на физкультуре стояла в самом конце строя. Нас так и звали Пат и Паташонок, правда, я до сих пор не знаю, откуда эти прозвища. Вроде бы были в цирке такие клоуны. Когда мы учились в 8 классе, Ире нравился мальчик из 9 класса. Фамилию и имя его я не помню. Он занимался баскетболом, играл в сборной города. Ира не занималась спортом. Как быстро растущий подросток она была долговязая и нескладная. Отец ее не вернулся с войны. Жила она с мамой и отчимом, вечно была погружена в заботы о личном подсобном хозяйстве.  Родители ее работали, и весь дом вместе с огромной собакой на цепи лежал на Ириных плечах. Она всегда после школы торопилась домой. Так что времени для общения у нас было мало. Мне тоже нравился мальчик из 9 класса нашей школы и из нашей сборной по спортивной гимнастике. Такая детская невинная влюбленность, когда даже в глаза ему посмотреть не можешь и все время краснеешь от смущения. Мальчики эти окончили школу на год раньше нас, и постепенно мы о них забыли. Как это ни странно, но я его встретила в Томске в политехническом институте. Он учился на курс старше меня на нашем же факультете. Жил в том же старом общежитии и тоже был в сборной ТПИ по спортивной гимнастике. А еще был солистом институтского вокального ансамбля. Оказывается, он хорошо пел. Но никакого интереса у меня к нему уже не было. Он нашел меня в Одноклассниках в 2017 году. Живет в Екатеринбурге. Его мама в войну была ректором Тюменского педагогического института. У него была старшая сестра, которая работала в Тюмени на телевидении. Все это я узнала из интернета. О себе он ничего толком не написал, кроме того, что жена давно умерла и он остался совсем один. Он 1941 года рождения. В этом году ему исполнится 85 лет.
Почему-то в своих воспоминаниях часто вижу нас с Ирой на весенней улице города, возвращающимися из школы. Припекает солнышко, кругом тает снег, нам жарко от быстрой ходьбы, мы снимаем шапки, роемся в карманах в поисках мелочи и покупаем вафельное мороженое, выдавленное из металлической формы. Счастливое безоблачное время, потому что другой жизни мы не видели и не знали.
Училась я легко. И школу окончила с серебряной медалью. Самое смешное, что четверка у меня в аттестате была по такому казалось бы «не главному» предмету как Конституция СССР. Скорее всего, я просто не нравилась нашей молодой классной руководительнице, преподававшей у нас историю и Конституцию. Может быть, она ждала, что я попрошу ее пересдать некоторые темы уроков, а я и не собиралась этого делать. Для поступления в институт было все равно золотая медаль или серебряная. Так что особо я не расстраивалась. В нашем выпуске золотых медалистов не было.  А в нашем классе нас было двое серебряных медалистов я и Саша П.
Сашка был умница, просто ходячая энциклопедия. Коренастый, с непослушной рыжеватой шевелюрой и ярко зелеными насмешливыми глазами.  Занимался в авиаклубе парашютным спортом. Хорошо катался на коньках и бегал на лыжах.  Он как-то уговорил меня пойти в городской сад и прыгнуть с парашютной вышки. Было там такое развлечение в то время. Вот я и полезла на эту вышку по глупости. Уже поднявшись на половину, я глянула вниз и чуть не умерла от страха. Но деваться некуда. За мной поднимались еще желающие пощекотать себе нервы. Добралась до площадки. На меня надели парашют. Никто ничего не объяснил, и я прыгнула. Увы… Надо было падать камнем вниз, а я прыгнула как гимнастка, оттолкнувшись вверх. Стропы парашюта сначала ослабли, а потом рванули мне по телу. Боль неимоверная, по бокам ободранная кожа, на щеках слезы, в глазах ужас. Сашка смеется, с боевым крещением поздравляет. 
Жил он недалеко от школы в элитном доме с башенкой.  Папа у него был военный хирург, но в 50-х годах в Тюмени все его знали как лучшего хирурга - отоларинголога. Мама тоже была врач, но ее специализацию я не помню, т.к. в то время она уже занимала в областной медицине ведущие административные должности. Ходили по городу слухи, что папа у него был из знатной украинской семьи, но женился на «простолюдинке».
Был у них в семье автомобиль Победа, московского автомобильного завода ГАЗ, что для того времени было исключительной редкостью. Не знаю, были ли тогда у Сашки водительские права, но в 10 классе он лихо «рассекал» на машине. Уже по наличию в этой семье автомобиля можно судить о их статусе в Тюмени. Машин в то время выпускалось очень мало, и купить ее можно было только по особому распоряжению за подписью Молотова, по крайней мере, так написано в Википедии.
Сашке я нравилась. Но как это водится в школьном возрасте, от его симпатии у меня были одни неприятности. Никто в классе не пытался оспаривать мое превосходство в знаниях, в учебе, кроме него. Он всегда пытался доказать, что все знает и умеет лучше меня. Сильно огорчался, когда за контрольную работу получал оценку ниже, чем у меня. Временами он был просто циничен. Сейчас-то я понимаю, что выросший в семье врачей, он с детства привык называть вещи своими именами, а для меня это было шоком.
Наш «школьный роман» начался на выпускном вечере и продолжался примерно полгода. Мы вместе поехали в Томск поступать в ТПИ. Почему в Томск, а не к Свердловск, который был намного ближе к Тюмени? Сашка мечтал. поступить на физико-технический факультет, которого тогда на Урале не было. Нам с Валей Лапиной было все равно, и мы дружно поехали в Томск. Увы, Сашка не прошел собеседование на физтехе, в анкете увидели у него признаки дворянского происхождения. Мы с Сашкой поступили на факультет автоматики и вычислительной техники, Валя – на теплоэнергетический факультет. Всей троицей мы вместе съездили за зимней одеждой к родителям в Тюмень на 7 ноября. А потом меня закружило чувство свободы. И в этой новой личной жизни не было места для Сашки.
Толком не знаю, как сложилась его судьба. Знаю, что мне в отместку он «закрутил роман» с моей однокурсницей Людой А., самой умной на нашем факультете, круглой отличницей. Роман этот длился недолго, и как говорили мои подружки, закончился разбитым сердцем Люды, которая из-за Сашки перевелась из Томска в Новосибирский технический институт. Сашка закончил ТПИ, остался на кафедре измерительной техники, защитил кандидатскую диссертацию. Все эти сведения, уже будучи на пенсии, я почерпнула в интернете, т.к.  выйдя замуж, уехала из Томска после третьего курса и больше туда никогда не возвращалась.
Но мои дальнейшие поиски Сашки в интернете дали неожиданные результаты. Оказалось, что Сашка, вполне успешный светский человек стал старостой Петропавловского собора в Томске, преподавал в православной Духовной семинарии, читал лекции в колонии для несовершеннолетних. Через настоятеля этого Храма мне удалось найти номер мобильного телефона Сашки. И солнечным майским утром 2013 года я ему позвонила. Разговор получился коротким. Он обрадовался моему звонку, сказал, что часто обо мне вспоминает, но сейчас он едет в автобусе и не может говорить.
В Одноклассниках я нашла его сноху, жену Сашкиного сына. От нее я узнала, что Сашка женат, у него взрослые сын и дочь. Но она не смогла мне ответить на главный вопрос, который меня мучил: как он пришел или что его привело к Богу.
Меня эта идеологическая трансформация Сашки озадачила. В стране господствовала атеистическая идеология. Церкви и монастыри разрушали и закрывали. В 30 годы массово расстреливали священнослужителей. В школах основной упор в воспитании был не на религию и семью, а на преданность своей стране и коммунистической партии.  Конечно, я в младшем школьном возрасте, когда нас принимали в октябрята и пионеры, мало задумывалась об этом. Можно сказать, что я вообще не понимала почему мои родители были категорически против, чтобы меня крестили. Но вот Александра Михайловна, человек глубоко верующий, любившая меня и желавшая мне только лучшей жизни, приняла решение сама и в тайне от моих родителей крестила меня в Знаменском кафедральном соборе, когда мы вернулись в Тюмень из Журавлей. И крестной моей стала жена священника, попадья, подруга Александры Михайловны. 
Но в августа 2013 года почти сразу после своего 70-летнего юбилея Сашка трагически погиб. Ехал на мотоцикле и сзади в него врезался внедорожник. Мы так и не успели ничего сказать друг другу.
С его бывшей подругой и моей однокурсницей Людой А.  мы переписываемся в Одноклассниках. Я рассказала ей всю эту историю с моими поисками Сашки и о его трагической смерти. Она ездила из Новосибирска в Томск, была в этом Храме, где служил наш Сашка, познакомилась с его вдовой, которая торгует в этом Храме в церковной лавке, поставила свечку за упокой его души. Наверно, она его простила, и это было для нее очень важно.
Часть 5. Сквозь призму времени
 (Шестидесятые годы. Студенчество. Томск)

В 1960 году я поступила в Томский политехнический институт на факультет автоматики и вычислительной техники. Увидела я себя в списках, поступивших в институт и заплакала: так хотелось вернуться домой. Началась бурная студенческая жизнь и работа на заводе.  Т.к. мы были после школы и у нас не было рабочего стажа, то полтора года мы были рабочими-студентами на оборонном заводе п/я 45 в Томске.
С 8 утра я работала смену в сборочном цехе. Сначала была учеником слесаря-сборщика. Работала на конвейере. Собирали реле для военного ведомства. Я была гравировщицей, гравировала на корпусе реле марку и номер. Конвейер не давал расслабиться: лента ползет, от одной операции к другой движется реле. На каждую операцию определенное время. Монотонность труда выматывала. А в 5 часов начинались занятия в институте, 2 пары по 4 часа ежедневно. А еще 3-4 раза в неделю тренировки. Меня сразу определили в сборную ТПИ по спортивной гимнастике. Кроме того, меня назначили старостой группы. По всей видимости, наши характеристики (личные дела) изучили и сделали выбор
К этому надо добавить, что у меня на 1 курсе не было даже места в студенческом общежитии и я там жила «зайцем». В комнате жили 4 девочки, и каждую ночь я спала вместе с ними по очереди. Стипендия была 29 рублей в месяц, а зарплату на заводе начали платить только со второго семестра. Время было такое, что не только денег, но и продуктов в 1960-61г.г. в магазинах не было. Нам была не по карману даже еда в студенческой столовой, хотя абонемент на обед состоял из камбалы и макарон. Остается только удивляться, как мы выживали. Жили в своей комнате «коммуной». Сбрасывались по 10 рублей, на которые покупали крупы и макароны, дежурили по очереди, готовя еду. Это был единственный способ выжить. После того, как мы стали получать зарплату на заводе (она была тоже мизерная), в день получки мы ходили в блинную или пирожковую на улице Ленина. Этот день мы называли «праздник живота». Иногда ходили в городскую столовую, там же на улице Ленина, брали кофе и еще горячие марципаны. Кстати, кроме Томска марципаны последний раз я покупала в Свердловске в кафе «Киев», когда приезжала сюда в командировку в 1966 году. Теперь этого кафе на улице Розы Люксембург нет.
На 7 ноября мы с Валей и Сашей решили поехать в Тюмень. Денег на дорогу у нас не было. Ехали «зайцами» в электричке до станции Тайга и в тамбуре пассажирского поезда до Тюмени. Одеты были еще в летнюю одежду, проще говоря, почти раздетые. Саша тогда сильно застудил почки, и это у него осталось на всю жизнь. Но какое было счастье постучать в родное окно! Мама открыла мне дверь и прямо с порога спросила: «Кто тебе сказал»? Что сказал, кто, когда? Я ничего не понимала.
Оказывается, 25 октября умер от инфаркта мой папа. Его похоронили и мне ничего не написали. Вот такой короткой оказалась жизнь участника войны, всего 51 год. Почему-то мне запомнились слова 12-летнего Миши: «Мы теперь хорошо живем, у нас сыр есть». А жить-то было фактически не на что! Просто осталось немного от сэкономленных похоронных денег.
Дом, в котором мы жили, стоял рядом с Госбанком. В стране шла денежная реформа. Маму взяли в Госбанк пересчитывать аннулированные деньги. Обыск с утра, на обед и вечером, но зарплата была повыше, чем у библиотекаря. Работа была, но временная. Надо было искать работу. Ей посчастливилось, ее взяли временно инспектором в областную Торговую инспекцию, где кто-то ушел в декретный отпуск, и она проработала там до пенсии.
Первый курс для меня оказался самым трудным. Главной проблемой был экзамен по начертательной геометрии. Училась я очень старательно, но на лекциях по «начерталке» ничего не понимала. У меня полностью отсутствовало пространственное воображение. Все эти проекции точек и прямых не укладывались в моей голове. Да и все в группе зубрили, но ничего толком не понимали. Накануне экзамена я для себя твердо решила, если не сдам экзамен, брошу институт. Ой, не знаю, как я его сдала на трояк! Теорию осилила, а задачу решить не смогла. Наверно, педагогу я показалась человеком, не умеющим плавать. Но так как половина группы экзамен завалила, я была и тройке рада. Все остальные экзамены и зачеты я сдала хорошо и даже по результатам сессии получила стипендию, без которой я учиться бы не смогла.
Зима 1960-61 года была суровая, ночью до -45 градусов. И холода сковали студенческий Томск. Не помню причину и последствия аварии теплоснабжения Студгородка. Но хорошо помню горящие на центральной улице Ленина костры и работающих круглосуточно на теплотрассе студентов, мальчиков 17-20 лет, одетых в их единственную «городскую» одежду, многие в легкой обуви на таком ужасном морозе. Никакой спецодежды, никаких рабочих рукавиц у них не было. Кострами отогревали землю и выкапывали поврежденные трубы.
Еще одно знаковое событие первого курса – полет Гагарина. Сообщение о полете первого космонавта мы услышали по радио в сборочном цехе на заводе. Конвейер остановили. Все слушали стоя, а потом долго хлопали в ладоши.  Но главное событие этого дня было вечером. На центральных улицах Томска стихийно прошло многотысячное шествие студентов. Нет, у нас не было фотографий или плакатов, не было никаких флагов и знамен. Просто тысячи молодых юношей и девушек из всех институтов Томска шли колоннами по улицам, скандируя одно слово – Гагарин.  Нас никто не организовывал, не строил, не призывал. Это был просто порыв нашей души к небу, в космос. Такое стихийное волеизъявление народа я видела за всю свою жизнь только дважды.  О втором событии я расскажу позже.
Девочки, с которыми я жила в одной комнате, были старше меня на 2-3 года. Мне было 17, им по 19-20 лет. Почему они попали в нашу группу рабочих-студентов, я не знаю. Может быть, не было 2-х летнего рабочего стажа. И относились они ко мне, как взрослые относятся к детям, по-матерински. Главная особенность первого курса – ощущение свободы. Нет мамы-папы, которые контролируют каждый твой шаг. Поклонников у меня было много. Да просто весь факультет был мужской, девочек в группе было 5, а мальчиков 20.  Факультет автоматики и вычислительной техники – это не химический факультет, где пропорции совсем другие, где в группах девочек 20, а мальчиков 5. Ничего серьезного, впрочем, на первом курсе не было. Гуляли в парках, ходили по выходным в клуб ТПИ на танцы, сегодня с Вовой, завтра с Алешей, послезавтра с курсантом из Томского училища, с которым познакомилась на танцах. Легко встречались, легко и быстро расставались. Но это приводило в ужас моих девчонок в комнате. Они все вечера «зубрили» свои конспекты и все пугали меня, что скоро сессия. А я приходила поздно, забиралась в теплую кровать, они ворчали, но смиренно грели мои озябшие руки и ноги.
Но вот об одном своем поклоннике на первом курсе могу   рассказать. Он был нашим преподавателем по математике. Как я сейчас понимаю, ему было лет 30 - 35, я даже имени его не помню, и он, наверно, искал себе жену. Уже одно то, что ему столько лет приводило меня в ужас. Я привыкла командовать мальчишками, а тут было совсем иначе. Он дарил цветы, пригласил посмотреть свою однокомнатную квартиру, долго рассказывал о своих перспективах карьерного роста.  Мне было скучно! Хорошо, что он быстро понял это и прекратил свои ухаживания. А у меня этот страх и ужас перед мужчинами намного старше меня остался на всю жизнь.
Был на первом курсе и еще один «потенциальный жених». Его звали Герман. Он учился на последнем курсе военного училища, и ему наверно тоже была нужна жена. Но в 17 лет я чувствовала себя не девушкой, а взбалмошным ребенком. Мне нравились ухаживания ребят, но я даже не задумывалась о замужестве. Вот от этого курсанта я еле отвязалась с помощью подруг, которые ему популярно объяснили, что ему надо искать другую девушку.
По окончании первого курса с чистым сердцем и хорошо сданной второй сессией я поехала на летние каникулы домой. Хорошо помню, что мой младший брат, которому было уже 3 года, мечтал, чтобы ему купили экскаватор. Удивительно, но я такую игрушку нашла, правда, она оказалась такой большой, что не входила ни в одну сумку. А ехать из Томска в Тюмень надо было на поезде с пересадкой на станции Тайга. Пришлось везти этот железный красного цвета экскаватор в руках, взяв его за «хобот», т.е. за ковш. Но сколько было радости у ребенка!
Мама устроила меня на месяц на работу в какую-то контору при аэропорте. Там работал муж ее начальницы областной торговой инспекции. Что я там делала – не помню, писала какие-то бумажки. Просто нам были нужны деньги, чтобы хоть что-то купить для меня из одежды. Но в августе я должна была вернуться в Томск. Там начались сборы для спортсменов ТПИ, которые проходили на загородной базе отдыха в лесу.
Почему-то самые яркие воспоминания об этом летнем лагере связаны у меня с летней грозой. Проливной дождь, сверкают ужасные молнии, грохочет гром, вся трава по щиколотку в воде. А мы, три ненормальные подружки из сборной ТПИ по гимнастике, пляшем под дождем в купальниках и с босыми ногами возле своей палатки. Я, Альбинка Самсонова с химфака и Верочка Рыкова с энергофака. Какие мы были юные и счастливые в своем безумстве! С Алей Самсоновой, теперь уже Графовой, мы общаемся до сих пор в Одноклассниках. Трагической оказалась судьба Верочки. После окончания института она поехала по направлению на работу на электростанцию в Красноярске, попала под напряжение 6кВ и погибла.
Начался 2 курс. Еще полгода, весь первый семестр мы работали на заводе. В нашей группе уже сложился коллектив, мы стали «своими» и среди работников нашего сборочного цеха. Мне исполнилось 18 лет. Чем запомнился мне мой 18-ый день рождения?  По странному стечению обстоятельств в нашей группе учился   симпатичный мальчик-«мажор» Володя, мой однофамилец, у которого день рождения   был тоже 2 сентября. Мажором я называю его на современный лад, потому что он был сыном директора металлургического комбината в Казахстане. Жил он на съемной квартире, а не в общежитии и, как сейчас говорят, прожигал жизнь, отрываясь по полной программе. Свое 18-летие мы с ним отмечали в общежитии всей группой. Днем я была на тренировке и когда пришла, ребята уже были навеселе. И вся наша группа «потребовала», чтобы я выпила вина. Надо сказать, что в нашей семье практически не пили спиртное. За праздничным столом бабушка наливала взрослым по рюмочке своей фирменной настойки. Но детям – никогда. Т.е. опыта   как пить и что пить у меня вообще никакого не было. А тут налили полный граненый стакан какого-то дешевого портвейна и всем коллективом заставляли выпить. Ну, я же была отчаянная! Даже на спор с парашютом прыгала. Результат не заставил себя ждать. Во-первых, на голодный желудок. Во-вторых, лошадиная доза. Ну и в-третьих, в-четвертых и в-пятых меня рвало целые сутки. Девчонки меня еле выходили. Это была прививка против пьянства на всю оставшуюся жизнь. Кстати, нашего «мажора» отчислили после 2 курса за неуспеваемость. О его дальнейшей судьбе я ничего не знаю.
Чем еще запомнился мне второй курс? Надо сказать, что в Тюмени в соседней квартире жила семья, которая зарабатывала пошивом одежды. Тетя Люба из этой квартиры шила мне и платье на выпускной школьный вечер, и одежду для первых курсов института. Во времена моей юности в магазинах ничего не было. Да если бы и было, покупать было не на что. В детстве все шила на меня моя бабушка, в основном перешивала из старых вещей тети Кати. Тетя Катя жила одна, каждый год ездила отдыхать в Сочи или Ялту, хорошо зарабатывала и хорошо по тем временам одевалась. Платья из натурального крепдешина, пальто и шляпка из светлого каракуля – все это смотрелось идеально на ее прекрасной фигуре.
Летом перед вторым курсом тетя Люба сшила мне замечательный голубой плащ с отделкой шелком в бело-голубой горошек. Девчонки в комнате ахнули: так было красиво. Был солнечный и теплый сентябрь. Я вбежала в общежитие (в то время я не умела ходить, только бегала) и чуть не сбила с ног «джентельмена». Извинилась и вприпрыжку побежала дальше.  А он, видимо, проследил в какую комнату я зашла. И в день по 10 раз оказывался рядом, пытаясь познакомиться. Как я уже говорила, я обычно легко знакомилась и легко забывала. Вот и с ним познакомилась. Был он с 5 курса нашего факультета, очень стильно одетый, к тому же был мастером спорта по велосипедному спорту. Как рассказали мне его однокурсники, был он родом из Киргизии из города Ош, но по национальности русский. Его родители были инженерами и что-то там строили в Киргизии. На общем фоне он очень отличался своими манерами, речью, одеждой. Звали его Борис.
Надо сказать, что студенчество до 1945 года рождения было преимущественно очень бедным. Сказывались последствия войны. У большинства из нас не было отцов. И только когда мы учились на третьем курсе, в институте появились первокурсники 1945 года рождения из «зажиточных» семей. Они были хорошо одеты, к ним приезжали родители, чтобы помочь устроиться в новой жизни. Т.е.  у них уже не было проблемы выживания. А вот мои однокурсники подрабатывали на кухне в студенческой столовой, мыли пол в общежитии, разгружали по ночам вагоны.
«Роман» с Борисом продолжался полгода. В первую очередь он «отшил» всех моих поклонников, т.к. был старше и сильнее их. Место в темном коридоре общежития у батареи, где мы целовались, уже никто не занимал. Я, кажется, влюбилась в этого самоуверенного бойфренда. Несколько раз со мной пытался поговорить мой земляк из тюменской школы. Он хорошо знал про все любовные похождения моего нового друга. Но как говорится «любовь зла…». Конечно, через полгода, когда я уехала в Тюмень на зимние каникулы, Борис нашел себе новую подружку с химфака. Бегать за ним я не стала. Поплакала втихущку от подруг, немного пострадала и окунулась с головой в учебу, т.к. работа на заводе закончилась, и теперь заниматься приходилось в полную силу. Даже на танцы в студенческий клуб перестала ходить, чтобы не видеть этого «изменника».
На втором курсе постигло семью еще одно несчастье. 1 мая 1962 года попала в автокатастрофу моя тетя Катя. Жила она в то время в Адлере, работала в санатории преподавателем бальных танцев. Из Адлера поехала на мотоцикле в Сочи со своим знакомым и попали они в аварию. В больницу привезли ее живую, умирать она в 40 лет совсем не собиралась. Но были праздники, диагноз поставили неточный, через сутки она умерла от внутреннего кровотечения. Бабушка ездила в Адлер ее хоронить. В 1967 году мы с мужем ездили отдыхать в Адлер. Знакомые показали нам ее могилу. С тех пор никто там у нее не был. В 2018 году искала ее могилу моя двоюродная сестра Наташа, но не нашла.
На майские праздники мы решили с моей одноклассницей Валей Лапиной, которая училась на теплофаке, поехать в Анжеро-Судженск к родственникам моего отца. Дядя Дима к тому времени ушел на пенсию и переехал из Тюмени в Анжерку. Город оставил тяжелые воспоминания. Было не по-весеннему холодно, еще лежал покрытый угольной пылью черный снег. От железнодорожной станции мы с Валей шли пешком по грязной подтаявшей на солнце дороге.  Пока добрались до дома, все ноги промокли и сильно замерзли. Дядя Дима с приступом астмы лежал в больнице. А больше никого я в семье не знала. По большому счету никому мы там были не нужны. На следующее утро я съездила в больницу к дяде Диме, И к вечеру мы с Валей уехали в Томск.
На городских соревнованиях по спортивной гимнастике всегда было очень много болельщиков. В основном студенты или выпускники вузов, а в Студгородке учились и физики, и химики, и медики, и курсанты военного училища, и университетские. В общем, на любой вкус. Девочки в нашей команде были как на подбор, красавицы. Поэтому залы всегда были переполнены.  С соревнований мы расходились в толпе поклонников, но постепенно разбивались на пары и долго гуляли по любимому Томску.
На одних таких соревнованиях я познакомилась с Робертом Гердтом. Он учился в ТПИ на 3 курсе на электромеханическом факультете. Был он из Казахстана из семьи ссыльных немцев. Мама детский врач, папа военный. «Как денди лондонский одет», хорошо воспитан и образован. С ним было интересно. В кино, в филармонию, в театр, на симфонический концерт мы с ним ходили каждую неделю. Девчонки завидовали, а мое сердце было еще занято изменником – Борисом. Роберт не торопил. И просил только об одном, чтобы я не спешила и не выходила ни за кого замуж.
Очень многие мои однокурсники до сих пор вспоминают студенческие стройотряды и поездки в сентябре «на картошку». У меня таких воспоминаний нет, т.к. вместо «картошки» я уезжала на сборы по спортивной гимнастике. Сентябрь каждый год в институте был трудовым, а не учебным. Наверстывать упущенное время приходилось в октябре. Я уже писала, что питались мы с девочками коммуной. Часто на запах каши заглядывали к нам мальчики-соседи. Хорошо помню старшекурсников Рому Бараховича (он сейчас живет в Австрии), Вадима Федорова из Улан-Удэ. Вадим был бурят, В 70-х годах жил в Москве, мы даже как-то с мужем заезжали к нему в гости. Именно он познакомил меня с Валерой, с которым учился в одной группе. К сожалению, с тех пор ничего о нем не слышали.
Осенью на третьем курсе меня познакомили с Валерой на какой-то студенческой вечеринке. После вечеринки вместе пошли в общежитие. Он учился на нашем факультете на 5 курсе. Хорошо помню заснеженную улицу, по которой мы шли под сводами старых тополей. Было тепло, падал легкий снег, и мы ловили снежинки губами. Так началось наше знакомство.
После осеннего семестра Валера уехал на преддипломную практику в Запорожье. Мы переписывались и договорились в зимние каникулы встретиться в Москве возле памятника Пушкину. Сдав сессию, я поехала домой на каникулы, но через неделю поездом уехала в Москву. Н-да! Время было такое, что не только мобильных телефонов и компьютеров у нас не было. Даже домашние телефоны ставили по большому блату или по многолетней очереди. Поэтому не на вокзале мы встречались, а в 12 часов дня на Пушкинской площади возле памятника Александру Сергеевичу. Мы пришли оба вовремя. У Валеры в руках был букетик мимозы. Мы были мало знакомы, но симпатичны друг другу. День пролетел незаметно, а через сутки мы расстались, уехали каждый в свою сторону. Я в Тюмень, он в Запорожье. Валера сказал, что по окончании практики летом он приедет в Тюмень, чтобы познакомится с моей мамой.
Как Валера и обещал, в июле после защиты диплома, он приехал к нам в Тюмень. И надо ж такому случиться, словно почувствовав, что я собираюсь замуж, буквально на следующий день, приехал Роберт. Я не пустила его на порог, отчаянно просила его немедленно уехать. Все его уговоры одуматься, не выходить замуж, не совершать эту ужасную ошибку, были бесполезными. Я уже приняла решение. Он развернулся и уехал. Жалела ли я об этом расставании? Скорее нет. Дальнейшие наши с ним отношения казались призраком, ведь мы оба окончили только 3 курса. А Валера распределился на п/я 90 в Омск, где тоже был политехнический институт, и мы договорились, что я осенью переведусь в Омск. Ни о какой свадьбе не могло быть и речи. Наши семьи едва сводили концы с концами. Не было у меня и свадебного платья. Но моя любимая бабушка все же связала мне крючком ажурную кружевную белую кофточку.

Часть 6. Сквозь призму времени
 (Шестидесятые годы. Замужество. Омск. Кемерово, Свердловск).

В конце августа 1963 года я приехала в Томск и с трудом договорилась в деканате о переводе в Омский политехнический институт. Забрав документы, мы с Валерой уехали в Омск. Куда мы уехали? В никуда! Ни жилья, ни денег, ни регистрации о браке. Нас никто бы не зарегистрировал, т.к. у нас не было места жительства, не было прописки. Предприятие, на которое Валера приехал по распределению, сразу предупредило его, что не сможет обеспечить его жильем. Мы начали искать комнату в частном секторе. И поселились на улице 32-ой Северной в маленьком домике у старенького деда за фанерной перегородкой. Кровать и столик, больше там ничего не было. 90 рублей зарплата у Валеры, молодого специалиста, дипломированного инженера. Я из-за переезда весь первый семестр была без стипендии.
Сентябрь стоял сухой и солнечный. Мы много гуляли по вечерам по городу Омску. Город был очень красивый, зеленый, Машин в то время в городах было немного. Особенно запомнились закаты на набережной Иртыша. Запомнился мне и наш поход в театр, даже сейчас помню, что смотрели оперетту Франца Легара «Веселая вдова». Может быть, запомнился мне этот выход в театр по причине повышенного внимания к нашей паре со стороны зрителей, гуляющих перед спектаклем в фойе. Не знаю, чем вызвано было это внимание. Может быть нашей молодостью, или просто мы были новыми лицами для омских театралов, или привлекло внимание мое оригинальное платье-футляр из нежно-зеленого сукна с воротничком из рыженького меха, которое сшила мне тюменская соседка тетя Люба. А с первой своей зарплаты Валера где-то умудрился купить мне красивые темно-зеленые туфельки-лодочки на высоком каблуке. Мы были молоды и несмотря ни на что счастливы. В конце сентября мы, наконец, прописались в Омске и зарегистрировались в Центральном ЗАГСе. Одни, без свидетелей. А потом пошли в кафе и поздравили друг друга. Так начиналась наша семейная жизнь.
Не знаю, почему многие считают, что все было хорошо в СССР. Может быть, потому что сегодняшние пожилые люди в 60-х годах были молоды, а молодость всегда прекрасна. Но мы жили очень трудно. В начале 60-х годов у нас не было не только денег. Не было в магазинах ни продуктов. ни элементарного ширпотреба. Сейчас в это трудно поверить, но ведь не было элементарной туалетной бумаги, женских прокладок, стояли очереди за хлебом, мужики дрались из-за бутылки водки. Почему-то помню, что в Томске я как-то сказала Борису, что очень люблю шоколадные конфеты, но их в магазине нет. И он удивил меня на следующем свидании, подарив мне бумажный кулек с шоколадными конфетами без обертки. Видимо, для меня это было значимое событие. В общежитии мы с девочками жили «коммуной»: сбрасывались после стипендии и по очереди готовили еду. Рис, макароны, картошку, на большее денег не хватало. Еще припоминаю, что как-то вечером, в Томске, придя с тренировки не нашла даже кусочка хлеба. В комнату постучал Валера   и я ему сказала, что с утра ничего не ела, а у нас нечего поесть. Он развернулся и ушел. А через некоторое время появился со свертком и терпеливо ждал, когда я съем 2 котлеты с хлебом, которые он купил где-то в ресторане, потому что все остальные торговые точки были уже закрыты.
Но вот первый год в Омске был для меня самый голодный. Уже в октябре я поняла, что беременна. Организм требовал усиленного питания, но его не было. Чувство голода особенно обострялось, когда в конце месяца у нас кончались деньги. Занять их было не у кого. Чем мы тогда питались? В первую очередь, конечно, покупали 3-х литровый бидон молока. Мясо не помню. А вот хорошо помню, что покупали замороженную камбалу. Она была дешевая и вкусная, но ее было трудно чистить, приходилось делать это вдвоем. Где-то на 3-4 месяце беременности у меня были 2 обморока. Один случился в трамвае, когда я возвращалась из института. Упала прямо в проходе. Спасибо, добрые люди помогли. Но в целом, беременность прошла достаточно легко, если не считать, что я сильно похудела и весила вместе с ребенком 45 кг. Живот был огромный, а ноги как палочки.
Рожать я поехала к маме. Сдала досрочно все, кроме одного, экзамены и 17 мая приехала в Тюмень. Весна 1964 года была в Сибири очень холодная. Почти до конца мая кутались в пальто. Валера приехал в отпуск 28 мая и как-то в раз потеплело. Утром 30 мая было тепло и солнечно. Мы с Валерой пошли на рынок за «витаминами». На обратной дороге зашли в городской сад на улице Ленина, посидели на скамейке у фонтана, погрызли морковку. Хорошо помню, что к нам подошла немолодая цыганка и, как всегда, пыталась нам погадать. Мы отмахивались от нее, как могли, но она все же сказала, что родится сын, что будет в нашей жизни много трудностей, много врагов и недоброжелателей, но мы все преодолеем, все у нас будет хорошо. Вот с этим напутствием цыганки мы дошли до дома и почти сразу у меня начались родовые схватки. В 2 часа дня мы потихоньку пошли с Валерой в роддом, который был неподалеку на улице Володарского. В Тюмени я не наблюдалась у гинеколога, т.к. только что приехала. Акушерка бегала вокруг меня и только качала головой, что наверно придется «кесарить». Рожали мы одновременно 3 женщины, но я всех опередила. В 18.35 на свет появился здоровый щекастый мальчик. Хотя на улице было тепло, у меня было такое ощущение, что я вся заледенела. Окна в больнице были открыты, пахло весной. Мне сразу же принесли поесть. Чувство голода было такое, что я съела все, даже черствый кусок черного хлеба. Потом мне долго накладывали швы, т.к. было несколько разрывов, из-за которых потом не разрешали сидеть. Больше в памяти ничего не осталось. Только боль и радость освобождения. Пройдя через эти мучения, рожать, я тогда думала, больше никогда не буду. Мудрая моя бабушка на это сказала: «Крутая горка, да забывчивая».
У Валеры закончился отпуск. Он уехал в Омск, начал искать для нас съемное жилье. Сережа родился богатырем 3,9 кг, 54 см. По утрам мама брала Сережу и шла с ним занимать очередь за хлебом, чтобы хлеб можно было купить на двоих. Да, так было! Даже хлеба весной 1964 года в Тюмени не хватало, приходилось занимать очередь с самого раннего утра. Почему-то об этом никто не вспоминает.
Потом я укладывала его в старую оцинкованную ванну, которая стояла в бабушкином палисаднике под ее окнами. Я уже писала о палисаднике Александры Михайловны. Но ее уже не было. Не было и ее уютного райского садика, остались только воспоминания. Вот похожий палисадник сделала у себя под окнами моя бабушка. Был он с самодельным заборчиком, с кривенькой скамейкой, не было у него такого же лоска, но все лето там цвели георгины, ромашки, гладиолусы, астры. 
Лето мы с Сережей прожили в Тюмени. А в августе вместе с моей бабушкой Александрой Сергеевной приехали в Омск. Это было счастье, что мне удалось уговорить бабусю пожить с нами и понянчить Сережу. Иначе мне пришлось бы брать академический отпуск в институте. Валера нашел нам полдома с печным отоплением. Небольшая комнатка, кухня с русской печкой и бабушкиной кроватью за занавеской. Мне надо было сдать еще один экзамен, который я не успела сдать весной. Готовилась дома, т.к. ребенок был маленький. Нужно было его кормить по часам. К счастью, при всей моей худобе молока у меня было много, грудь просто распирало. Кормила я этого богатыря до 10 месяцев. Валера работал на двух работах, я училась, бабушка хлопотала по хозяйству.
Сейчас страшно вспомнить, какие это были времена. Ни стиральной машины, ни холодильника, никаких памперсов, никаких средств гигиены. Стирали руками в тазике практически каждый день, негде помыться. В баню ездили на трамвае на другой конец города. А главное, жили впроголодь, Бабушка долго обижалась на Валеру, что однажды он, поздно придя с работы (он вечерами читал лекции в нашем институте), съел единственную котлетку, которую бабушка приготовила для Сережи. Не по злому умыслу он это сделал, но бабуся ему не могла это простить.
Омск – сибирский город, глубокий тыл, который принимал беженцев и ковал нашу победу. Солнечный город в степи на семи ветрах, с суровой зимой и жарким летом. Город раскинулся на берегу Иртыша при его слиянии с рекой Омь. Именно река Омь дала название городу Омску, который был основан в 1716 году. Сохранил образцы древней архитектуры. Сегодня это город с населением более 1 миллиона человек, крупный промышленный и культурный центр Сибири.
9 Мая 1965 года в Омске останется в моей памяти навсегда. 20 лет страна, поднимаясь из руин, не праздновала День Победы. Не знаю, какие силы подняли в этот день жителей города Омска, и они вышли на улицы. Не знаю, как отмечали этот день в других городах. Но в Омске нескончаемым потоком люди шли и шли к центру города, без флагов, без плакатов, без каких-либо призывов. Их было тысячи, спокойных, сосредоточенных и молчаливых. Они осознали, наконец, что победили войну, голод, нищету и разруху. 
Уже в апреле бабушка засобиралась домой. Пришло время сажать в палисаднике цветочки.  У меня начиналась сессия, надо было заканчивать 4 курс.  Годовалого Сережу девать было некуда. Под предлогом отсутствия жилья Валера уволился со своего предприятия, забрал Сережу и уехал в Кемерово к своим родителям. Я осталась в Омске сдавать экзамены.
Я приехала в Кемерово только в начале июня 1965 года, сдав экзамены и получив направление на преддипломную практику в ЦПКБ (Центральное проектно-конструкторское бюро), куда устроился на работу Валера. И сразу первые слезы: сынок не помнил меня и звал Екатерину Артемьевну, свою бабушку, мамой.
Мы снова все вместе. Живем в Кемерово в квартире Валериных родителей. История этого города началась со слияния двух сел   Щегловск и Кемерово. Села были расположены на обоих берегах реки Томи. От их объединения в 1932 году и возник новый город Кемерово. Теперь это крупный промышленный и культурный центр Сибири с населением более полумиллиона человек. Толчок к его развитию дал кузбасский уголь и химическая индустрия. Не знаю как сегодня, но прилетев из Омска в 1965 году, я увидела из самолета город, расположенный в котловине, окутанный бурым смогом от выбросов химических предприятий. Многие в Кемерово страдали кожными заболеваниями. У нашего маленького Сережи, пока мы там жили, был страшный диатез, который бесследно исчез, когда мы сменили место жительства. 
Пришло время рассказать о семье мужа. Сначала напишу то, что знаю сама.
Отец Иван Герасимович 1905г.р., был участником войны, имел ранения, вернулся с фронта в 1943 году по ранению, до самой смерти работал главным бухгалтером на химкомбинате в Кемерово. 
Мама Екатерина Артемьевна 1915 г.р. работала в войну на заводе. После рождения Риты в 1944 году больше не работала. Мать-героиня, родила 10 детей.  В семье росли 6 детей, Четверо первых умерли в младенчестве.
Валера был самый старший 1941 года рождения,
         Рита – 1944 г.р. окончила радиотехнический факультет ТПИ, преподавала в институте, умерла в 40 лет от онкологии.
Галина – 1946 г.р. окончила школу с золотой медалью, поступила в Томский университет, который бросила после первого курса, выйдя замуж за офицера.
Борис – 1951г.р., учился в Томском политехе, отслужил в армии, в 90-е годы успешный бизнесмен, погиб в автомобильной катастрофе, раздавленный двумя КАМАЗами. Такое было время…
Слава – 1953 г.р., после службы в армии приехал к нам, устроился дозиметристом на Белоярскую атомную станцию, умер в 55 лет, онкология.
Саша   - 1958 г.р., ровесник моего брата Сережи. Помню его голубоглазым белобрысым маленьким еще дошкольного возраста. В Кемерово я не была с 1965 года, о его судьбе ничего не знаю.
А вот что написала в 2008 году по моей просьбе в письме Галя Ковалевич, сестра Валеры:
Дед Ковалевич Артемий Антонович – по происхождению поляк, пленный. Дед приехал в Томск в польское посольство в те времена, когда оно там было, чтобы уехать на родину в город Гродно, тогда это был польский город. Но выезда ему не дали. Примечание: скорее всего ссыльный, а не пленный. Их было много, сосланных в Сибирь после январского восстания 1863-1864г.г. Ссыльные находились под надзором полиции. Прошение о возвращении в Польшу подавалось Томскому генерал-губернатору.
Бабушка, имени ее не помню, по происхождению мордовка, работала в Томске у инженера золотопромышленника экономкой, а дед у него же ямщиком. Их господа и поженили. В семье было 6 детей- 3 сына Василий, Михаил и Алексей и 3 дочери Лиза, Валя, Катя. Бабушка оставила в детском возрасте Катю и Алешу отцу, а сама уехала жить к взрослой дочери. 2-х этажный дом в Томске разворовали соседи. Мама обижалась на свою мать и почти ничего о ней не рассказывала. Когда дети подросли, разъехались по стране: в Алма-Ата, в Челябинск, Кемерово (Щегловск).
Мама Валеры Ковалевич Екатерина Артемьевна вышла замуж в 16 лет. В войну работала на заводе «Карболит» в прессовочном цехе. Валера был в детском садике. Она весь свой паек отдавала для него, но ему мало что доставалось. Сама меняла вещи на продукты.
Когда папа вернулся с войны, занималась воспитанием детей. У нее их было 10, но четверо умерли в детском возрасте. Мама была награждена правительственными наградами: двумя медалями 1 и 2 степени за материнство.
Отец Валеры Иван Герасимович был родом из Смоленской губернии. В своей деревне они были самыми грамотными людьми. Иван, Петр, Настя, Саша – жили с мачехой, у которой родились еще 5 детей. Семья переехала в Сибирь, когда там случился голод, к брату Саше, председателю колхоза в Промышленновском районе.
Папа 40 лет проработал главным бухгалтером в Химстрое. Был членом ревизионной комиссии райкома партии. Награжден орденами за труд и боевыми наградами. Имел осколочное ранение в голову и спину. Служил в медсанбате.
У его сестры Насти сын герой Литвы, там был установлен ему памятник.
Отец папы Щербаков Герасим Самсонович жил у нас до самой смерти. Вообще к нам приезжали все родственники отца, всем был приют: Грише, Пете, Насте, Вале, Мише, Марусе, Нине, Дусе.
Вот все, что я вспомнила».
Никакой другой информации о предках мужа нет. Особенно интересной мне показалась публикация о томском золотопромышленнике Асташеве Иване Дмитриевиче (1796-1869г.г.), его сыне Вениамине Ивановиче (1836-1889г.г.) и внуке Николае Вениаминовиче (1870- 1902г.г.).
Екатерина Артемьевна Ковалевич, мама моего мужа, родилась в 1915 году в Томске. В семье Артемия Ковалевич, деда мужа по материнской линии, было 6 детей. Катя была младшая. Семья Ковалевич, ямщик и экономка в доме золотопромышленника, по времени, когда они работали в Томске, вполне могли служить у сына Асташева, а потом и у его внука. Как жаль, что теперь уже ничего нельзя узнать о прошлом семьи, нет даже фото. А ведь сестры и сам Валера учились в Томске, и многое могли бы узнать о прошлом семьи.
На момент нашего приезда в Кемерово Рита уже училась в ТПИ, Галя окончила школу с золотой медалью и поступила в Томский университет. Боря, Слава и Саша жили с родителями и учились в школе. Квартира по тем временам у них была хорошая, полнометражная, с центральным отоплением в самом центре города напротив стадиона, 2 большие комнаты, огромная кухня-столовая и просторная прихожая. Но при такой большой семье жить с ними было негде. После нашего приезда Иван Герасимович, как отец многодетного семейства, получил в Химстрое однокомнатную квартиру, но в коллективе нашлись недовольные этим решением работники, и он вынужден был от этой квартиры отказаться.
Жили снова в маленькой комнатке в частном секторе. Вместе с Валерой делали мою дипломную работу. Весной 1965 года у меня была защита диплома в Омске. Я вернулась в Кемерово уже дипломированным инженером, и вскоре нам с Валерой дали 2-х комнатную квартиру на 5 этаже в новом доме на улице Волгоградской недалеко от телецентра. Это было наше первое собственное жилье, это было долгожданное счастье! Но квартира была совершенно пустая, а заработная плата в проектном институте совсем маленькая, хватало только на питание, да и то скудное.
Валера нашел другую работу. Мы решились на жизнь в вечной командировке: устроились на работу в Наладочное управление Треста «Сибэлектромонтаж», головной офис которого находился в городе Кемерово. Помимо хорошей зарплаты нам платили командировочные, которые удваивали доход. Но пришлось жить в гостинице в городе Назарово Красноярского края.
Деревня Назаровская была основана в середине 18 века на левом берегу реки Чулым и получила свое развитие после открытия разреза бурого угля. С 1961 года – это город с населением более 40 тысяч человек. Дата рождения первого энергоблока и Назарово как города – 1961 год. Строительство Назаровской ГРЭС началось в 1956 году. Станция строилась вблизи крупных месторождений канско-ачинских бурых углей с проектной мощностью 1400МВт. Она и сегодня является крупнейшей тепловой станцией Сибири. В 1967 году станция готовилась к пуску первого в стране энергоблока 500МВТ
Назарово – городок энергетиков в Красноярском крае. Он очень похож на наш город Заречный. Ведь здания строились в то время типовые. И кафе Елочка, и Дворец культуры, и детские сады были построены по тем же проектам.  Сережу там устроили в детский садик, а мы работали на седьмом энергоблоке 500 МВТ Назаровской ГРЭС. На строительстве этого уникального блока работали более 5000 человек, в том числе  2500 специалистов, откомандированных со всего Союза.   
Условия жизни в гостинице, больше похожей на студенческое общежитие, были спартанские. Дом в 5 этажей коридорного типа. Душевые на первом этаже корпуса, они же прачечная, где мы стирали белье в тазике. Кухня на каждом этаже, где все мы готовили еду на электрических плитках. Комната примерно 12-14 квадратных метров и туалет. В комнатах не было горячей воды, только унитаз и раковина с холодной водой из-под крана. Думаю, что Сережа почти не болел в детстве простудными заболеваниями, потому что каждый вечер мы мыли ему ноги из-под крана холодной водой.
Но большим плюсом этого периода нашей жизни было человеческое общение и совместная работа в коллективе. Взаимовыручка, стремление помочь, отсутствие каких-либо карьерных претензий друг к другу – таким запомнился мне этот период нашей бродячей жизни. Все мы были очень молодыми, все хотели вырваться из нищеты, все работали на износ ради своего будущего. В семьях были маленькие дети. И это тоже сплачивало нас. Кто-то занимался с детками музыкой, кто-то читал стихи и сказки. Жили в этой же гостинице немецкие инженеры, которые строили на ГРЭС современный угольный пылезавод. Они скучали по своим семьям в Германии и с удовольствием играли с нашими детьми. Вообще, контингент проживавших в гостинице специалистов, был достаточно высокого уровня. Почти все с высшим образованием. Блок 500 МВТ был для того времени уникальным. Были здесь и доктора наук, и журналисты, и работники телевидения, и научные работники. Съехались они сюда со всего Союза: из Москвы, Ленинграда, Новосибирска, Киева, Харькова. Блок готовился к пуску. И поставленная цель нас всех объединяла.
Мы занимались наладкой электрического оборудования этого энергоблока. Работать приходилось в холодных помещениях. Мы, наладчики, внизу, выше – монтажники, еще выше – строители.
Зима 1966-67г.г.  выдалась суровая. Ночью доходило до -58 градусов. Миша, мой брат, поступил в этот год в Высшее Новосибирское военно-политическое училище. Мама решила совершить «круиз»: поехала зимой сначала в Новосибирск к Мише, а потом к нам, в Красноярский край. Поезд шел только до Ачинска, а в Назарово нужно было ехать на автобусе. Одежда у нее и обувь были «на рыбьем меху». Несколько часов мы возились с ее полуобмороженными ногами. Сначала отмачивали в холодной воде, потом в теплой, потом растирали. Слава Богу, все обошлось.
Жизнь понемногу налаживалась.  Летом 1967 года мы с Валерой впервые поехали отдыхать к морю. Поехали в Адлер, где последние годы жила тетя Катя и где она похоронена. Был конец июня. Запомнилось, что в Кемерово было очень жарко, +32 градуса. Рейс был Кемерово-Свердловск-Адлер. Когда мы полураздетые вышли в Свердловске из самолета, шел холодный дождь, температура воздуха была всего +10 градусов. И мы посмеялись, что хотели в отпуске погреться на солнце.  Кстати, июнь 1968 года, когда мы переехали в Свердловск, был еще холоднее. На цветущие яблони выпал снег и все кругом было белым-бело.
Часть 5. Сквозь призму времени
 (60-е годы. Свердловск. Тюмень.)
Весной 1968 года на Урале был создан Трест «Уралэлектромонтаж», в нем тоже создали Наладочное управление, начальником которого стал наш руководитель в Кемерово Дубинин Николай Федорович. Он и потянул за собой нескольких специалистов, в том числе и нас. Так летом 1968 года мы оказались в Свердловске. Нам сразу дали 2-х комнатную квартиру в городе Среднеуральске.  И все мы, приехавшие из Кемерово, поселились в одном доме.
Свою 2-х комнатную квартиру в Кемерово мы оставили Валериной сестре Гале. Галя после первого курса бросила Томский Университет, вышла замуж за выпускника Томского военного училища Франца Мазур и уехала с ним в гарнизон в Среднюю Азию на самую южную границу в г. Мары.  В 1966 г. у них там родился сын Эдик. Но Галя мечтала совсем о другой жизни. С грудным младенцем на руках она вернулась к матери. Вот ее мы и поселили в кемеровской квартире.
Галя была красавица славянского типа, больше похожая на отца с ярко голубыми глазами и копной пшеничных волос. Большинство детей в семье мужа унаследовали от своей матери с мордовскими корнями смуглую кожу, темные волосы и карие глаза.  Только Галя и младший Саша были белокожими и голубоглазыми. Возможно, сказались и славянские гены их деда, ведь отец Екатерины Артемьевны был родом из Польши.
Когда Галя училась на 1 курсе Томского университете,  она  приезжала к нам в Омск на майские праздники в 1965 году.  Бабушка мне рассказала, что Галя откровенно поделилась с ней своими проблемами. А проблема была одна: нищая студенческая жизнь без помощи родителей. Но времена изменились. В институтах появилась послевоенная молодежь из обеспеченных семей. И юной красавице хотелось жить, а не выживать. Бабушка моя только головой покачала: терпи деточка, учись. Нашим тоже нелегко, но учатся, терпят. Но Галя уже приняла решение и летом вышла замуж за такого же «голого и нищего» молодого лейтенанта. Уже через год она сбежала от мужа с грудным ребенком на руках и приехала в Кемерово к маме.
Честно говоря, мы уговорили Галю переехать в нашу квартиру с большим трудом. Она сбросила все заботы о сыне на Екатерину Артемьевну и порхала как птичка, не желая обременять себя. Мы 2 года не имели своего жилья, жили в чужих углах, а ей бесплатно досталась 2-х комнатная благоустроенная квартира, но она не хотела переезжать. С трудом мы все же прописали ее в своей квартире и уехали на Урал. Только много позже она поняла, что ей выпала редкая удача. Ее неоднократно пытались выселить из этой квартиры через суд, т.к. документы были оформлены на нас. Не знаю, как ей удалось оставить за собой эту квартиру. Я в эти процедуры уже не вникала, и никогда не слышала от Гали слов благодарности за этот бесценный подарок. 
Итак, мы на Урале. Среднеуральск – город спутник Свердловска, расположен от него в 15 км на берегу Исетского озера. Рабочий поселок Среднеуральск получил статус города в 1966 году в связи с началом строительства на Среднеуральской ГРЭС трех энергоблоков по 300 МВТ. Существовавшие с 30-х годов маломощные энергоблоки по 50 МВТ были перепрофилированы на теплоснабжение областного центра. Строительство новых энергоблоков началось в 1964 году. К моменту нашего приезда они готовились к пуску. Мы проработали на СУГРЭС до 1970 года.
Чем запомнилась мне жизнь в Среднеуральске? Ну, во-первых, сразу по приезде мы купили свой первый черно-белый телевизор Рубин. По тем временам это была роскошь! Во -вторых, мы начали обустраивать свое жилье, ведь жили мы теперь не в гостинице, а в квартире. Теперь у нас появилась возможность приглашать друзей в гости, вместе праздновать Новый год, дарить друг другу подарки.
Город стоит не берегу Исетского озера и нам очень нравилось отдыхать с детьми летом у воды. Википедия утверждает, что посреди озера находятся Соловецкие острова, названные так еще в 17 веке. Мы этого не слышали. Местные называли эти 3 острова Вера, Надежда и Любовь. Часто мы брали напрокат лодку и переправлялись на острова, где было меньше отдыхающих, было тихо, спокойно и очень красиво.
Иногда ездили всем женским коллективом в Свердловск за продуктами на рынок или в магазины за подарками детям. Мы дружили семьями, помогали друг другу преодолевать житейские трудности. И до сих пор на душе становится теплее от этих воспоминаний о нашей дружной компании.
В памяти осталось немного событий тех лет, но хорошо помню, как Нэля Егорова попала в больницу, ее прооперировали, и врач сказал, что ей нужен куриный бульон, но только из домашней курицы. При том дефиците продуктов, который был тогда на Урале, купить домашнюю курицу было проблематично. Но мы втроем я и две Люды бегали по частному сектору Среднеуральска в поисках курицы. Нашлась добрая бабушка, которая пообещала зарезать своего «горластого петуха». И хотя потрошить мы его не умели, все же справились с задачей и принесли Нэле спасительный бульон.
Когда закончились работы на Среднеуральской ГРЭС, зимой 1970 года нас откомандировали в Тюмень на строительство Тюменской ТЭЦ. Были предложения и на другие объекты, но в Тюмени жила мама, мы надеялись на первых порах пожить у нее. В Тюмени обещали сдать дом, в котором мы должны были получить квартиру. Весной 1970 года в Тюмени было сильное наводнение. Люди остались без крова, и все новые жилые дома город передал на отселение потерпевших. Надежды получить жилье в короткие сроки не стало. Мы снова должны были решать проблему с жильем, т.к. жить у мамы было крайне сложно. И вот тогда Дубинин Н.Ф. предложил нам поехать в Демократическую Республику Вьетнам в командировку на восстановление после бомбежки ТЭС Уонг Би недалеко от Ханоя.


Часть 7. Сквозь призму времени
 (70-е годы. Демократическая Республика Вьетнам.)

Вьетнам. Совершенно неизвестный и таинственный. Мы никогда раньше не выезжали из Советского Союза. Было страшно принять решение о работе в ДРВ. Там шла война. Американцы бомбили непрерывно. Но мы были молодые. Хотелось жить хорошо, а во время работы во Вьетнаме сохранялась зарплата по месту работы и оплата в валюте по контракту. Сереже было почти 6 лет, но детей брать с собой не разрешали. Там и женщин-то не было, работали только мужчины. А нам дали два направления, мы могли оба работать и зарабатывать. Мама согласилась оставить у себя Сережу при условии ежемесячных дотаций на его содержание. В свою квартиру в Среднеуральске на время нашего отъезда мы поселили девушку с нашей работы с условием, что она будет следить за порядком и платить за коммунальные услуги.
И мы поехали в Москву в «Загранэнерго» оформлять документы. Поселили нас в гостинице «Россия», окна в номере выходили прямо на Спасскую башню Кремля. Вид из окна был завораживающий. Всю ночь слышали бой курантов, любовались ночной Москвой. В «Загранэнерго» мне «со скрипом» оформили оплату контракта только 50%. Возражать было бесполезно, советских женщин – специалистов во Вьетнаме не было.
У нас был контракт на 2 года. Через 2 дня нам дали билеты на рейс Москва – Ханой. Улетали из Шереметьево на самолете Аэрофлота. А перелет был длинный 30 часов в пути, 9500 км: Москва – Ташкент – Карачи - Калькутта – Пномпень – Ханой. ИЛ-18, конечно, был не для таких перелетов: сильная вибрация, плохая шумоизоляция, неудобные кресла. Запомнилась стоянка в Карачи (Пакистан), где нам не разрешили даже выйти из самолета, а вокруг самолета стояли вооруженные солдаты. В Пномпене в аэропорту мы впервые увидели мужчин в юбках (национальная одежда). В Калькутте поразил влажный и горячий воздух, а у нас была еще зима.
В Ханое нас встретил советник посольства СССР в ДРВ. Был очень удивлен, что приехала женщина – специалист. Откровенно говоря, весь самолет был как мужская кают-компания, мужчины все в одинаковых ботинках и коротко стриженные. По всему было видно, что едут военные в гражданской одежде. Нас увезли в Посольство, оформили документы, и мы поехали к месту своей работы на ТЭС Уонг Би.
Кстати, послом СССР во Вьетнаме в то время был наш однофамилец Щербаков Илья Сергеевич. Но об этом я узнала позже, когда «За образцовое выполнение заданий Родины, активное участие в общественной жизни советского коллектива в Демократической Республике Вьетнам» была награждена Почетной Грамотой Посла СССР в ДРВ.
Уонг Би – небольшой населенный пункт, расположенный в 120 км к юго-востоку от Ханоя. Ехали часа два. Непривычно гудели со всех сторон автомобили, это такой шик был у вьетнамских водителей. Советские специалисты жили в небольшом поместье за забором с колючей проволокой, с проходной и вооруженной охраной. «Это бывшая «резиденция французских колонизаторов», - пояснил переводчик. Там жили геологи, строители, нефтяники, энергетики. Всего около 100 человек. Руководителем группы советских специалистов был Владимир Иванович Журавлев. Вместе со своей женой Галиной они жили в 3-х этажном особняке. Таким образом, женщин было двое – я и жена Журавлева. Но она не работала, а мне предстояло работать на полуразрушенной электростанции.
Нас поселили в длинный каменный дом с бетонными полами, в котором жили энергетики. Никаких кондиционеров не было и в помине, только вентилятор под потолком. Огромная кровать посредине комнаты под плотным пологом от москитов, стол и 2 стула – вот и вся наша обстановка. Холодильник один на всех в длинном коридоре, один на весь корпус душ. А впереди было лето с его муссонными дождями, 100% влажностью и жарой.
Угольную тепловую электростанцию ТЭС Уонг Би называют во Вьетнаме колыбелью промышленного производства электричества, строительство которой началось еще в начале 60-х годов. Первая очередь станции, состоящая из 2-х агрегатов по 12 МВт, была введена в эксплуатацию в ноябре 1964 года. Во время Вьетнамской войны 22 декабря 1965 года станция подверглась сильной бомбардировке ста самолетов США.
Что представляла собой эта электростанция к моменту нашего приезда в 1971 году? Полуразрушенный машинный зал, полностью разрушенная труба, без которой не может работать станция, работающая на угле. Но на военное время не распространяются установленные стандарты. Новую трубу еще строили, но станция работала и весь персонал, включая и советских специалистов, работал в масках, чтобы избежать отравления угарным газом.
Регламент работы был тоже непривычным: рабочий день начинался в 6 утра, с 10 часов до 15 часов был перерыв, а с 15 часов рабочий день продолжался до 19 часов. Такой режим работы был вызван климатическими условиями, 30-ти градусной жарой и 100% влажностью воздуха.
Не буду описывать подробности нашей работы на станции. Отношения с вьетнамскими специалистами сложились хорошие. Некоторые из них учились в СССР и говорили по-русски, что значительно облегчало работу, т.к. переводчики не были технарями и переводили плохо. Некоторые специалисты учились в Китае, знали английский или французский язык. Вообще, французским языком в той или иной степени владели многие, т.к. Вьетнам был раньше французской колонией. Угнетала нищета. Вьетнамцы с утра были всегда голодные, пока не получали на работе свою миску риса.
Советских специалистов кормили в небольшом ресторане на территории нашего лагеря. Много овощей, экзотических фруктов типа папайи, помело, манго, бананов, ананасов, лаймы, маракуйя и драконьего глаза. Сладковатый батат вместо нашей родной картошки, из мяса только свинина, и почему-то угнетало полное отсутствие яблок и винограда. Я тут сразу вспомнила, как возвращаясь из Вьетнама домой, при пересадке в Ташкенте чуть не заплакала в ресторане, увидев эти «деликатесы».
К каждому советскому специалисту был прикреплен переводчик, который сопровождал нас повсюду. На станцию нас возили на машине, как правило это был прикрепленный за нами советский ГАЗик. Раз в месяц мы ездили в Ханой в Посольство СССР во Вьетнаме. Там был магазин, где продавали советские продукты: консервы. сгущенное молоко, икру и многое другое. В Посольстве были свои врачи и при необходимости можно было пойти к ним на прием. Ездили мы на этой машине вместе с переводчиками и в ханойские магазины, правда, покупать там особо было нечего. Запомнились великолепные серебряные изделия ручной работы, очень красивый фарфор и яркие дорогие ткани. Но все баснословно дорого!
Улицы Ханоя возле рынков как полноводные реки, переполненные людьми, велосипедами, редкими машинами. Шум, гвалт, громкая речь, визг тормозов, резкие звуки клаксонов. Кругом традиционные для Вьетнама головные уборы конусом, перекинутые через плечи бамбуковые палки как русские коромысла, на которых висели тяжелые плетеные корзины с товаром. Вообще вьетнамские рынки поражают своим ассортиментом, особенно морепродуктов. Все продается «живьем»: рыба, крабы, креветки, мидии, улитки, какие-то длинные черви, которые собирают на берегу после морских приливов. От этого изобилия живности стоит ужасный запах, от которого с непривычки хочется скорее убежать. Мы покупали огромного живого краба, лангустов  или креветки. Краба несли в машину живьем, держа за клешню.
Обычно мы экономили деньги, хотелось по приезду купить машину. Но после получения мной 100%-го контракта с валютой стало посвободнее. Мы смогли купить фарфор и серебряные изделия, а также стали чаще ездить по выходным на побережье залива Халонг, где были отличные песчаные пляжи, гостиницы и европейский сервис.
Халонг – бухта Тонкинского залива Южно-Китайского моря. Входит в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Климат тропический, влажный, с двумя сезонами, жаркое влажное лето и сухая холодная зима. Среднегодовая температура около 20 градусов. В год выпадает 2200мм осадков. Соленость воды до 35%. Отдых на морском побережье был подарком судьбы.
Письма от мамы были счастьем, но она нас не баловала, хорошо, если писала раз в месяц. Иногда от ее писем рыдала по неделе, а один раз она написала, что Сережа упал, и его увезли на скорой. А следующее письмо пришло только через месяц. Она уже забыла, что Сережа был в больнице, и только косвенно можно было понять, что все у него нормально. А я готова была все бросить и уехать домой!
Через 10 месяцев мне дали 2-х недельный отпуск и я поехала домой. Спасибо за это Журавлевым, т.к. отпуск по 2-х годичному контракту вообще не положен.
В Тюмени в доме на улице Ленина, где жила мама, начался капитальный ремонт. Дом строили в 40-х годах пленные немцы и, конечно, он давно нуждался в ремонте. Было установлено центральное отопление, появилась ванна и горячая вода, снесли печки в комнатах и на кухне, появилась газовая плита.
Дни отпуска пролетели как одно мгновение. Я вернулась в Москву, до вылета в Ханой оставались сутки. Душа требовала справедливости. Мужчины работали по 100% контракту, а я получала только половину. В «Загранэнерго» никто не собирался решать мои проблемы, и я на свой страх и риск поехала в «Технопромэкспорт». Эта компания занималась строительством энергетических объектов за рубежом. Решила попытаться попасть на прием к руководителю компании Маклакову Александру Сергеевичу.
На удивление легко я прошла со своими документами через 2 поста охраны, вошла в приемную, где была поражена работой секретаря. Это был молодой мужчина. Он одновременно говорил по телефону, работал с факсом и телетайпом, вежливо сказал мне, что руководитель занят, но он доложит, что я ожидаю приема. Было уже темно за окном, а я все сидела и ждала, когда меня пригласят. Наконец, из кабинета вышел немолодой мужчина в пальто и пыжиковой шапке, внимательно посмотрел на меня и сказал: «Я ведь уже ухожу».  В ответ я сказала: «Мне очень нужно поговорить с Вами». Он сбросил одежду на руки секретаря, открыл дверь кабинета и сказал: «Прошу».
Правду говорят, что чем выше должность у человека, тем легче с ним говорить Он выслушал не перебивая. Потом начал задавать вопросы. Его интересовало все: семья, дети, образование, климат и условия жизни во Вьетнаме, отношения в коллективе, военное положение, участие Посольства в обеспечении продуктами. Вышла я из кабинета с его положительной резолюцией. Взяла такси и поехала в магазин «Березка», где торговали по валютным сертификатам. Купила брюки и пару свитеров, добралась до гостиницы и мгновенно уснула. Утром в «Загранэнерго» мне быстро оформили новый контракт, сказав, что с такой резолюцией я могу ногой открывать любую дверь. И я улетела в Ханой. Был ноябрь 1971 года.
Зима во Вьетнаме чем-то похожа на нашу раннюю осень. Температура воздуха не опускается ниже +10 градусов, дождей нет. Погода вполне комфортная, но очень пыльно. Вьетнамцы в этот сезон надевают на улице маски.  Нас попросили работники Посольства помочь на строительстве ГЭС Тхак Ба. На гидроэлектростанциях мы никогда не работали, но решили, что справимся с любым электрооборудованием. Мне пришлось там заниматься наладкой гидрозатвора на плотине.  Схема там была сложная, десятки «клавиш» - блок-контактов для закрытия и открытия плотины. Многотонный гидрозатвор перекрывает или открывает русло реки. Ошибка могла привести к аварии. Сложность была еще в том, что работать приходилось прямо на вершине плотины и подниматься ежедневно на 45 метров по металлической лестнице. И это с моим давлением 90/60.
Была весна 1972 года, уже припекало солнышко и начались муссонные дожди. Река вышла из берегов, началось крупнейшее за много лет наводнение. Дома, в которых жили работники ГЭС находились на возвышении по сравнению с дорогой, вдоль которой они были построены. Дорога эта превратилась в половодную реку, по которой неслась с бешеной скоростью вода, унося с собой всю живность, грязь и мусор. На горку повылезали ящерицы и змеи. Одна даже забралась к нам в комнату и спряталась в шкафу. Мы были отрезаны водой от всех дорог. Начались проблемы с питанием. К счастью, пик наводнения прошел, через неделю вода спала, но тина висела на столбах и деревьях, напоминая о пережитом ужасе.
Мы вернулись в Уонг Би.  В 1972 году стала реальна угроза бомбардировок. Нам сбрасывали с самолетов листовки, чтобы мы уезжали домой. В апреле нас вывезли в джунгли, подальше от объекта. Условия, конечно, были походные, но природа произвела на меня неизгладимое впечатление. Тропическая растительность, разнообразные птицы и бабочки, лес, наполненный теплом и солнцем, - наверно это были самые незабываемые минуты жизни во Вьетнаме. 
За время нашей эвакуации американские самолеты превратили в развалины и наш лагерь, и нашу почти готовую к пуску электростанцию. Меня пригласили в Посольство, оттуда повезли в какое-то правительственное здание в Ханое, наградили медалью «За дружбу» и вместе с женщинами из нашего Посольства вывезли самолетом в Москву. Муж остался во Вьетнаме. Но в конце мая ситуация обострилась настолько, что вывезли всех советских специалистов. Мост Лонгбьен через реку Красная, построенный французами в 1903 году, длиной около 5 км, по дороге к аэропорту, был уже частично поврежден американскими бомбардировками. Взорванные пролеты моста были заменены понтонами, которые периодически размыкали, чтобы пропустить идущие по реке суда. Мужчины с чемоданами шли к аэропорту эти 5 км пешком в невыносимую жару. У Валеры рубашка по приезду в Москву стояла колом от пота. Так закончилась наша загранкомандировка.
Часть 8 (1972 год. Начало оседлой жизни)

Мы вернулись домой в свою запущенную, заброшенную квартиру в Среднеуральске. Купили путевки в пансионат в Адлере и вместе с Сережей поехали на море. А после отпуска надо было выходить на работу. Предложили нам на выбор Белоярскую АЭС в 40 км от Свердловска и Пермскую ГРЭС возле города Добрянка, в 70 км от Перми. Валера съездил, посмотрел состояние объектов и предложил мне съездить в поселок Заречный и принять решение.
После Вьетнама мы купили свою первую машину Москвич-412 цвета «Белые ночи». Никаких курсов вождения тогда не было. Поездил Валера с другом день-другой и все.  Вот на этой машине мы и поехали. 
Поселок городского типа Заречный мне понравился. Он был построен на берегу реки Пышма. Пышму перегородили плотиной. Образовалось Белоярское водохранилище. В 50-60-е годы были построены первые два энергоблока Белоярской атомной станции, в стадии строительства находился энергоблок №3. Вместе со станцией рос и Заречный, чистенький, уютный, зеленый.
Было решено искать вариант обмена квартиры в Среднеуральске на квартиру в Заречном. И такой обмен состоялся. 20 сентября 1972 года мы с Сережей приехали в Заречный. Валера уже здесь работал и ждал переезда по обмену. Мы переночевали в гостинице, в том здании, где сейчас находится администрация города, и пешком пошли по улице Ленина в микрорайон. Было морозно, но яблони вдоль улицы Ленина еще не сбросили свою яркую листву. Было тихо и очень красиво. Первая наша квартира в Заречном была на улице Таховская. 
Сегодня уже трудно представить, что на месте нынешнего микрорайона, с мультяшным прозвищем Простоквашино, мы собирали в те годы летом лесную землянику, а зимой катались там на лыжах. 
Через полгода Валере предложили работу в электроцехе Белоярской АЭС. И должность для его возраста 32 года была подходящая – заместитель начальника электроцеха. Скорее всего, выбор пал на него как на человека, имевшего опыт организации монтажных и наладочных работ на крупных электростанциях. Ведь в 70-х годах на Белоярской АЭС велось строительство 3-го энергоблока БН-600 на быстрых нейтронах. Много позже при встрече в Каспийске Дубинин рассказал мне, что директор БАЭС Вадим Михайлович Малышев советовался с ним по поводу назначения Валеры заместителем начальника электроцеха по третьему блоку.  Потянет ли он эту ношу? На что Дубинин сказал: «Мужик жилистый, потянет». Эта характеристика стала решающей для назначения.
  Да и нам кочевая жизнь уже была в тягость, к тому же, мы ждали второго ребенка. Валера согласился при условии, что после декретного отпуска жену тоже возьмут на работу в электроцех. Так началась наша жизнь на Белоярской АЭС. Большую роль в принятии этого решения сыграло то, что все наши друзья во время нашей работы во Вьетнаме разъехались кто куда. Дубинин уехал в Краснодар (получил новое назначение), Саражин и Рычаговы в Москву (у них там были родственники), Пилюгина в Калинин (нынешняя Тверь), там жили ее родители, Малковы в Пятигорск (там поблизости жил отец Малкова, который всю жизнь проработал на севере и после ухода на пенсию купил дом на Кавказе).
На 8 марта 1973 года к нам в гости нагрянула теща, моя мама. Хотела поделиться с ней, что жду ребенка. Но разговора не получилось. Для нее дети всегда были обузой, и она просто не понимала, зачем нам нужен второй ребенок. Но мы с Валерой уже твердо решили, что будем рожать. Так что бывают в жизни судьбоносные решения. Сейчас мне страшно подумать, что у нас был бы один «непутевый» сын.
1 октября 1973 года у нас родилась долгожданная дочка Танечка. 11 месяцев мы с ней сидели дома, но декретный отпуск подходил к концу. Нам дали место в детских яслях. Водила ее туда на 2-3 часа, чтобы привыкла, и все тянула с выходом на работу на БАЭС.
Но год закончился, и меня приняли на работу инженером в группу релейной защиты электротехнической лаборатории с вредными условиями труда по 2 списку. Шло строительство 3-го блока БН-600. Валера часто уезжал в командировки, в основном, в Ленинград (ныне Петербург) в проектный институт, в Москву и Горький (ныне Нижний Новгород) в НИИ. На работу уходила в 6 утра, надо было занести Танюшу в ясли (детский сад «Дюймовочка» возле МСЧ), переодеть ее, померить температуру, как-то успокоить. А она никак не хотела от меня уходить, ее уносили в группу, а я бежала на автобус тоже вся зареванная и часто думала, поднимаясь по лестнице, а надела ли я юбку? Работали мы с 7.30. утра. Сережа учился в школе с 9 утра. Он сам вставал по будильнику, не знаю, ел ли, закрывал квартиру и уходил во вторую школу с ключом на шее. Школа была специализированная с углубленным изучением английского языка.
Таня часто болела, иногда так тяжело, что я спала на шубе возле ее кроватки, чтобы слышать ее дыхание. Самые лучшие воспоминания о том времени - это периоды после ее болезни. Когда я еще была на больничном, но дети были почти здоровы. Даже в сильные морозы мы ходили на прогулки, катались с горки, Сережа возил Таню на санках, она визжала от восторга, и всем нам было так хорошо! Валера работал по 12-14 часов, иногда сутками. До пуска блока в 1980 году можно сказать, что детей он почти не видел.
В марте 1976 года на Белоярской АЭС была организована поездка в ГДР (Германская Демократическая Республика). Дети остались с Валерой, а я поехала в эту туристическую поездку. Многое стерлось в памяти об этой поездке. Хорошо помню комфортабельные автобусы с кондиционерами, туалетами и буфетом, в которых мы передвигались по стране. Восторг вызывали широкие блестящие на солнце чистые асфальтовые дороги. Я не была в Эрмитаже, поэтому Цвингер поразил меня своим великолепием. Берлин, Дрезден, Лейпциг – все эти города уже в основном были восстановлены после войны. Запомнилось как мы в Берлине купили в уличном кафе баварские сосиски с горчицей. Было очень вкусно и тепло от горячего кофе.  Еще часто вспоминаю как утром в ресторане на столе стоял маленький молочник со сливками, и я по простоте душевной вылила все сливки в свой кофе и только потом поняла, что сливки были для всех шести человек, сидевших за столом.
На Лейпцигскую ярмарку я не попала, т.к. у меня случился приступ, болел левый бок, поднялась температура. Врач в группе не помог, не знал, что это за приступ. Но через два дня стало лучше и я продолжила путешествие по ГДР вместе со всеми.
Все мы были в восторге от огромного количества рекламных буклетов, сделанных на отличной мелованной бумаге. Очень красочные, яркие, в большинстве случаев для наших туристов абсолютно бесполезные. Но мы их упорно собирали, рассматривали по вечерам в своих гостиничных номерах и даже некоторые из нас складывали эту рекламу в свои чемоданы. В общем, это сейчас вызывает улыбку, т.к. мы вели себя как туземцы.
 У меня были дети, поэтому я с удовольствием посещала магазины детской одежды. Для 2-хлетней Танюшки я купила кучу вещей: курточки, несколько пар обуви, колготки, костюмчики, платья. Все яркое, красивое. На улицах городов с удовольствием смотрела на группы детей, которые вместе с воспитателями шли на прогулку. Это было очень красочное зрелище, т.к. детки выглядели как цветное конфетти. И сразу возникало сравнение с нашими детками, одетыми в темную, серую одежду.

Часть 9 (Черная полоса 1977-1980г.г.)

Летом 1977 года у Валеры умер отец. Последние годы он сильно сдал, но работал, хотя начались обострения всяких старых болячек. Меня всегда удивляло его отношение к своей многодетной семье. Он как бы и был, и как бы его не было. Нигде не работавшая Екатерина Артемьевна, в одиночку поднимала шестерых детей, крутилась, как могла. Была она рукодельница и умела замечательно готовить. Что-то сошьет и продаст на барахолке.  Хоть одну сосиску, да купит для больного ребенка. Не успела она своих детей вырастить, как мы ей внука подкинули, а потом Галина Ивановна привезла к ней Эдика. А Иван Герасимович мог спокойно жить на свою немалую зарплату. И, казалось, что он даже не задумывается, как живет его семья. Старшие дети Валера, Рита и Галя хорошо учились, поступили по конкурсу в институты. Семья не могла им помогать материально, но хорошо помню, как Екатерина Артемьевна достала из сундука отрез габардина, а Иван Герасимович сел сам за швейную машинку и за день сшил Валере новый костюм. Но вот детям свои умения шить, вязать, готовить они не передали. Наверно, в этом нужно винить не родителей, а школу, которая не оставляла детям свободного времени для участия в жизни семьи. Школа, домашние задания, общественные нагрузки, уборка класса, помощь отстающим детям. Да, никаких репетиторов раньше не было. Прикрепляли слабенького ученика к хорошо успевающему ребенку и называлось это взаимопомощью.
В 1978 году тяжело заболела моя любимая бабушка. У нее начались сильные боли в животе. Ее прооперировали, думали, что аппендицит, но оказался рак. Осенью 1978 года я видела ее последний раз. Она сильно похудела и была легкая как пушинка. Пожалуй, тогда впервые бабушка сказала, что их семья бежала из села Плеханово вместе с А.Колчаком на пароходе. Но заболели тифом и их высадили на берег. Умирая, мечтала моя бабушка хоть одним глазком увидеть свое родное село, где она родилась и была счастлива. Эти слова бабушки долгие годы жгли мое сердце.
В августе 1978 года стараниями Миши ей поменяли ее комнату в конюшенном доме на комнату умерших соседей мамы по коммунальной квартире. 20 лет мама прожила с подселением, делила с соседями лампочки в туалете и печку на кухне. А бедная бабушка жила в комнате с печным отоплением, носила на себе воду из колонки и ходила в туалет на улицу, на так называемый «задний двор» за конюшней. Теперь, когда бабушка была смертельно больна, она жила в самой большой комнате, в тепле, с горячей и холодной водой, с туалетом. Все эти «блага цивилизации» появились в маминой квартире в 1971 году после капитального ремонта дома, построенного еще в войну немецкими военнопленными. По выражению бабушки она «жила теперь в Царстве».
 26 декабря 1978 года ее не стало. Мы приехали на ее похороны. Похоронили ее 29 декабря на Червишевском кладбище. Я была там несколько раз. Могила заросла, но табличка была еще жива. Мама моя не ухаживала за могилами ни отца, ни бабушки. И для меня это тоже как вечный укор.
Еще одно трагическое событие произошло 30 декабря 1978 года. Мы только что вернулись домой с похорон. Была оттепель. Все таяло. Машина на пути из Тюмени в Заречный так обледенела, что с трудом удалось свернуть с Сибирского тракта направо в Заречный. Накопилась домашняя работа. Выстирала белье и пошла его вывешивать во двор. Сразу даже не поняла, почему стынет белье и замораживает руки. Был вечер. За несколько часов температура воздуха опустилась до -45 градусов, дул ледяной ветер.
Зазвонил телефон, Валеру срочно вызвали на работу. Мучила неизвестность. В квартире медленно остывали батареи отопления. Через несколько часов позвонил Валера: на станции авария, сильный пожар, приготовься с детьми, возможна эвакуация. Да, колонны автобусов из Асбеста и Свердловска уже шли в Заречный.
Не буду вдаваться в технические подробности и причины аварии. Факт заключается в том, что в машзале энергоблока №2 рухнула крыша. Реактор остался цел, но блок был одноконтурный, т.е. в машзале находился радиоактивный контур, а там все горело. Мы тогда жили уже в 3-х комнатной квартире на улице 9 Мая в так называемом «старом поселке». «Старый поселок» отапливался горячей водой, которая поступала со станции по трубопроводам. Так называемый «микрорайон» отапливался от городской котельной. Вот поэтому при аварии на БАЭС у нас в квартире начали остывать батареи. При такой низкой температуре батареи могли разморозить. Перемычки между трубопроводами отопления разных частей города не было. Поэтому одновременно с тушением пожара начались работы по объединению сетей, чтобы тепло от котельной пришло в «старый поселок». Спасибо специалистам! Они успели, несмотря на лютый мороз. Пожар потушили.
Страшная картина предстала предо мной, когда я 2 января вышла на работу. Ледяные глыбы закрывали все оборудование машзала. Оборудование стояло под открытым небом. До марта я работала как в военное время: практически на улице в мороз, без выходных, без каких-либо доплат за работу, на голом тарифе и энтузиазме. Дома мы с Валерой практически не бывали, только поспать. Дети покупали хлеб, что-то мы приносили домой из станционной столовой. Валера был заместитель начальника электроцеха, он не работал на улице, зато пытался как-то облегчить мою участь: нашел воздуходувки, палатку, в которой работать было теплее. Сначала был демонтаж сгоревшего оборудования, потом восстановление. Дозиметры и кассеты с нас сняли, никто не регистрировал сколько бэр мы взяли на этой аварии. Знаю только, что приехавшие на замер дозиметристы нам сказали: «Что вы тут делаете? Тут все зашкаливает»!
Чем эта авария была для нашей семьи? Тане 5 лет, Сереже 14. Мы с Валерой были на грани выживания. Я работала на сгоревших блоках. Он на строительстве БН-600, который находился в режиме подготовки к введению в эксплуатацию. Домой мы приходили только ночевать.
Энергопуск БН-600 с реактором на быстрых нейтронах состоялся 8 апреля 1980 года. Это был день рождения Валеры. Ему исполнилось 39 лет. Годы напряженного  труда сильно повлияли на его здоровье. Летом этого же года он поехал вместе с дочкой отдыхать в Крым. Там у него случился сердечный приступ. К врачам он не обращался. Потерял сознание на улице. Очнулся. Дочери 7 лет, Он сказал дочке, что все в порядке и даже мне ничего не сказал. Организм был еще достаточно молодой, справился.
Очередное заболевание было через несколько лет. Местные врачи поставили ему какой-то сложный диагноз, лечили 2 месяца, но только усугубили его состояние. Валеру отправили в больницу в Москву. Вернулся через месяц. Долго восстанавливался и, слава Богу, выжил. 
 

Продолжение следует)