Конь, по кличке Серко

               
На очередном заседании литературного клуба, поэты читали новые стихи. Клубу присвоили название «Отрада», хотя мне казалось, что достовернее он звучал, как Отрава. Вспомнил мультик, где прозвучали поучительные слова: «Как Вы лодку назовёте, так она и поплывёт. Был, пример в нашем коллективе, когда по совету недалёкого человека, издали первую книгу, назвав её «Россыпи», после её выхода рассыпался коллектив. Авторы излагали новинки, но ничего нового, чтобы смогло встряхнуть душу, заставило задуматься о жизни нашей бренной пока не прозвучало. Поэт с рыжей бородой, которая напоминала просяной веник, в валенках с галошами, внимательно слушал, слегка улыбаясь.
На заседания он приезжал на электричке из пригорода, задушевно со всеми здоровался. От него исходил запах, не элитных духов-это был запах дешёвого вина, типа «шмурдяк». В деревне, где он проживал с бабкой, которой он много посвятил стихов, выпить было сложно. Отлучался пару раз в месяц, на заседание литературного клуба «Отрада», позволял себе расслабиться. Вино обожал намного сильнее, чем ливерную колбасу. После небольшой дозы, он был душа человек, если доза превышала пол литровую бутылку, в деда вселялся змей Горыныч. Дед терял над собой контроль, то зло, которое он накопил при общении с бабкой, высказывал не причастным окружающим. Изливал как помои из ведра, всё то, что не хватило бы смелости высказать на трезвую голову.
Что касается его стихов, то они были замечательные, будоражили души присутствующих, во время прочтения в зале стояла тишина. Писал дед стихи, как говорят в народе-чернилами души. Обычно он брал слово последним, после всех выступающих. Выходил к классной доске, лицом к зрителям. По возрасту дед был старше меня на червонец. Кое-кто улыбался, так как вид у деда был не ахти какой, бабка слабо обихаживала поэта. Он очень много курил, о чём свидетельствовали прокуренные пальцы и зубы. Особенно ярко выражалось на пальцах правой руки. Иногда дед курил махорку, видимо выделенные средства пускал на вино. Махорку хранил в жестяной банке из-под леденцов, бабка не соизволила пошить ему расписной кисет. Возможности издать свой сборник стихов, не позволяла скудная пенсия. Тогда дед нашел выход из этого положения. Он писал их от руки, обладая хорошим почерком, в маленьких книжечках, которые называл «само писные сборники». Оформлял обложку со своей фотографией, где он был на рыбалке с сигаретой в руке. Сочинял каждому автору душевные свои стихи. Приятно было получить в подарок такую книжечку. В коллективе я один писал малую прозу. Как заметил читатель, я много внимания уделил деду. Слово предоставили именитому поэту от Бога, который отвергал самого его, но под конец своего пути дед прозрел, стал в своих стихах упоминать Бога. Дед скромно вышел к аудитории. Подвёл итого выступлениям авторов, кого-то похвалил, кому-то посоветовал поработать над содержанием. Рассказал историю про колхозного коня, который прошел всю войну в колхозе, работал и после на мирной ниве, но после смерти вождя-сник.
            Недоедал, недосыпал. Судьба была одна
              Мне, кажется, он понимал о том, что шла война.
             Ложился непомерный груз, на спину и бока,
             Окрест дороги наизусть, он знал наверняка.
            
             Седой от пережитых лет, но не жалея сил,
             Возил на элеватор хлеб, бурёнушек кормил.

             И до сих пор его любя, я вижу за селом, 
             Всё погоняет он себя, мочалистым хвостом.
Услышав это стихотворение, я мысленно окунулся в море воспоминания, своё прошлое. В то далёкое послевоенное, полуголодное детство. Ведь в нашем селе, был точно такой конь, по кличке Серко. Более того, мы как-то с отцом ездили в берёзовый колок. Я управлял им, он спокойно идёт, но не бежит, я кричал и вожжами махал, а отец мне говорит: «Не шуми на него сынок, он уже отбегал своё». Серко встретил Победу вместе с выстраданным народом, после смерти отца народов, слёг на ноги. Больше он работать не смог, просто у него не было сил. С трудом поднимался и пошатываясь выходил из конюшни. Мы, сопливая ребятня, любили навещать конный двор. Возле скотного двора, стояла деревянная мельница, как раненая птица с одним крылом. Наверху которой, восседала такая же старая ворона, было загадкой, кто кого был старше, скорее всего ворона. Рядом с мельницей лежали каменные жернова. Серко шел от конюшни в сторону пастбища, где после зимы, пробивалась из земли молоденькая травка. Он её нюхал, пытался сорвать губами, от конюха мы узнали, что у него нет зубов. Ребятишки, украдкой от родителей приносили ему мякиш хлеба, рвали траву. Он глотал не жуя, мотал головой, словно благодарил нас за его угощение. С трудом опускался на землю дрожащими ногами. Грустными глазами смотрел на нас, иногда катилась не прошенная слеза, словно хотел нам сказать, что подходит ему конец.
На заседании правления колхоза, единогласно решили, не сдавать Серко заготовителям мяса, что с него взять, кожа да кости. В знак его заслуг перед колхозом, пусть покинет сей мир своей истинной смертью. Конюх замачивал ему корм сухой на ночь, утром поил, ходил на ферму за молоком. Среди жителей села не было равнодушных к судьбе коня. Всем в своё время помогал Серко, народ не забыл эту доброту. Выросли травы, конь смотрел с грустью и сожаление. Конюх жил с нами по соседству, однажды он сообщил отцу, что Серко не возвратился вечером на конюшню. На другой день его нашли не далеко от мельницы, он лежал на боку с открытыми глазами, а вокруг собрались вороны. Тракторист хотел зацепить тросом за задние копыта, и оттащить на скотомогильник. Ребятня отстояла Серко, притянули старые сани розвальни, на которые все вместе уложили коня. Трупы животных сбрасывали в большую яму, поросшую травой, где вороны, коршуны, и лисы питались падалью. Для Серко трое мужиков, и ребятня выкопали яму, кто-то из ребят накрыл голову тряпкой. Таких слёз ребятишек, я больше никогда не видел. Даже сосед дядя Ваня, выронил скупую слезу сожаления. Зрелище было печальным и горестным. После на конюшне, дали кличку молоденькому жеребёнку в память о Серко, такого же серого, со звездочкой во лбу. В перерыве после заседания клуба, ко мне обратился дед: «Ты почему это не высказал своё мнение?
Я обнял поэта от Бога: «Спасибо Владимир Максимович! Ты сегодня представил мне возможность побывать в далёком детстве, на малой Родине.
В следующий раз расскажу тебе про нашего Серко.
После встречи в клубе дед отъезжал автобусом на железнодорожный вокзал, но не один, с поэтом, ему подобным, но не по творчеству, а по вину. В привокзальном кафе, заказывали вино и закуску. Лилась сальная беседа, затрагивающая прошлое и настоящие. Мыли кости слабым поэтам, как же без этого. Время, до прихода электрички, позволяло обсудить много. Дед был приверженец старой власти, его коллега стоял на стороне новой. Во время разногласий в споре, дед хватал свой костыль, служивший ему помощником при движении. Двум поэтическим личностям, под воздействием плодово-ягодного вина, в карман за словом лезть не приходилось. К электричке деда сопровождал коллега по застолью. Дед опираясь на палочку, следовал на перрон к электричке. С возрастом его стали подводить ноги, будь они не ладные. Трудно стало забираться в вагон по крутым ступенькам. Интересно было наблюдать со стороны. Подходила электричка, два поэта обнимались, тиская друг друга. Дед, подталкиваемый коллегой, с трудом взбирался в тамбур вагона. Сверху благодарил коллегу по перу и по пиру. Объявляли об убытии электричке, и тогда дед громким поставленным голосом объявлял.
-Хороший ты мужик Володька, со знаменитой фамилией Ульянов, но ты ведь еврей.
Резко закрывались двери электрички и дед отъезжал, без ответного слова…