Як-3 - истребитель истребителей Глава пятая

     На фронт

     Степной суховей нес над аэродромом Бароновский душную гарь пожарищ с неубранных пшеничных полей. Земля трескалась от зноя: начало августа 1942 года выдалось на Кубани аномально жарким и сухим. Фронт стремительно отходил на юг. Сводки Совинформбюро становились всё суше и страшнее. Над Армавирской авиашколой повисла гнетущая атмосфера тревожного ожидания. Полеты почти прекратились: экономили горючее.
     В один из дней над притихшими капонирами прозвучала протяжная, заунывная сирена - сигнал общего сбора постоянного состава. В штабном блиндаже у развернутой карты стоял полковник Лавров с серым от усталости лицом и покрасневшими от бессонных ночей глазами. Рядом замерли хмурый майор Чернов, другие руководители школы и летчики-инструкторы.
     - Товарищи командиры, - полковник обвел всех тяжелым взглядом,
     - Немецкие танки прорвали оборону и развивают наступление вглубь Кубани. До Армавира им осталось всего несколько переходов. Возникла прямая угроза захвата материальной части школы.
     Полковник тяжело вздохнул и с силой ударил ладонью по столу:
     - Поступил экстренный приказ Ставки. Школе экстренно эвакуироваться в Фергану, Узбекистан. Сборы - сутки. Всю неисправную технику, которую невозможно поднять в воздух или погрузить на платформы - сжечь! Ни одного винта врагу!  Секретную документацию - уничтожить.
     Эвакуация! Слово обухом ударило Митю.
     - Уходить в глубокий тыл, в далекую Среднюю Азию, когда враг топчет родную кубанскую землю? Когда мама остается в Кропоткине? А Надя? Моя Надя, с которой всего чуть больше недели назад сидел за семейным столом? Остается? Где она сейчас? Броситься искать? - в отчаянии думал Митя.
     Ночь на пятое августа превратилась на Бароновском аэродроме в адскую работу. На окраинах летного поля полыхали гигантские костры - курсанты и техники обливали керосином и поджигали старые учебные планеры и неисправные У-2. Сердце Мити обливалось кровью: прожорливое пламя уничтожало крылья машин, на которых он сам учился летать. Горький, жирный дым перкаля и бензиновая гарь застилали раскаленное небо, смешиваясь с черной копотью горящих на горизонте нефтебаз Армавира.
     Около двух часов ночи Петросян спешил к штабному блиндажу на оперативный инструктаж первой перегоночной группы, командиром которой его назначили. На площадке перед автогаражом, неожиданно, он наткнулся на Надю. С санитарной сумкой через плечо, вместе с другими медсестрами, она тащила тяжелый деревянный ящик с медикаментами к кузову трехтонки. Митя подлетел к ней, перехватил ящик и задвинул его в кузов. Обнял, зарывшись лицом в её волосы - теперь они пахли легким оттенком дымной гари. Лицо ее было бледным, в глазах - тревога и растерянность. Вокруг матерились механики, ревели моторы, а со стороны города доносился тяжелый, вибрирующий грохот: «Юнкерсы» методично засыпали бомбами железнодорожную станцию.
     - Надя, какое счастье, что встретил тебя. Мы уходим. В Узбекистан, - лихорадочно, глотая слова, заговорил Митя, - Рано утром улетаю с первой группой. Ты куда сейчас? Где родители?
     - Митенька! - заплакала Надя, сильнее прижимаясь к нему. Ей приходилось кричать, пробивая натужный рев моторов и грохот со стороны станции,
     - Мы с девчонками  не уходим со школой, мы же вольнонаемные. Нас прикомандировали к городскому госпиталю. Сейчас медикаменты туда повезем. Но госпиталь тоже завтра эвакуируют, мама там. Папа на путях. Всё разбито, он пытается собрать последний состав для раненых. Если успеет. Может, уйдем с эшелоном на Туапсе. Не знаю, Митя, ничего не знаю!
     Митя взял её лицо в ладони. Пальцы крупно, неудержимо дрожали,
     - Слушай меня, Наденька, - он смотрел ей прямо в глаза,
     - Я люблю тебя! Сбереги себя, слышишь? Напиши, как сможешь: Фергана, летная школа. Я найду тебя, где бы ты ни была. На фронте или после войны. Ты только верь!
     - Я верю, Митя! Буду ждать, что бы ни случилось. Я люблю тебя!
     Время вышло. Водитель трехтонки судорожно, зло просигналил и, высунувшись из кабины, прокричал: - Сестра, опоздаем! К машине, кому говорю!
     Митя и Надя рванулись друг к другу. Этот поцелуй был отчаянным, долгим  и горьким от пыли, слез и предчувствия разлуки в их юные, но уже обожженные войной годы. Прижимая к себе Надю, Митя остро, до боли ощутил, какая она беззащитная, тоненькая, хрупкая, с девичьими плечами под медицинским халатом. А она видела перед собой не грозного инструктора, а своего Митю – смертельно уставшего юношу, с черными волосами, выбивающимися из-под шлема, и с неистовым влюбленным взглядом.
     Они разом отпрянули и разбежались в разные стороны, ни разу не обернувшись. Знали: если обернутся - не смогут расстаться и жестокая сила этой войны их просто сломает.

     Через пару часов короткий, тревожный предрассветный сон на голой земле прямо у крыла прервал резкий голос майора Чернова. Он бежал по линейке готовности, перекрывая нарастающий рев моторов: - По кабинам! По кабинам, соколы! Взлет по эскадрильям! Сбор над точкой восемьсот метров, курс на юг! Живее, парни, немцы на хвосте!
     Митя взлетел первым, едва дождавшись, пока техник Иваныч выдернет из-под колес упрямые колодки. Мотор взревел на полном газу, вытягивая легкий «ишачок» в утреннее, затянутое дымом небо Кубани. Набрав положенные восемьсот метров, он заложил глубокий правый вираж, собирая вокруг себя первую перегоночную группу. Из открытой кабины Армавир был виден как на ладони. Город, где он встретил свою любовь, задыхался в десятках пожаров. Улицы вокруг железнодорожной станции, откуда отец Нади, Михаил Алексеевич, под бомбами пытался протолкнуть на Туапсе последний эшелон, были затянуты плотной серой пеленой. Митя покачал плоскостями, прощаясь с городом, с Надей, мысленно дав клятву вернуться. Ладонь в летной перчатке на секунду прижалась к груди. Там, под комбезом, у самого сердца лежали два его талисмана - две фотографии: Тани Резцовой и его любимой Нади.
     Тяжело вздохнув, он выровнял истребитель и повел эскадрилью на юг - туда, где из утренней дымки уже проступали суровые, сизые зубцы Кавказского хребта.

     Фергана встретила Армавирскую авиашколу пилотов слепящим солнцем и удушливым зноем. После зеленых кубанских просторов среднеазиатские пейзажи Ферганской долины казались чужой планетой. Вокруг летного поля тянулась растрескавшаяся, выжженная добела земля, а  далеко на горизонте со всех сторон застыли снежные вершины далеких горных систем Тянь-Шаня и Памира.
     Быт на новом месте обустраивали с нуля и в тяжелейших условиях: спали в наспех вырытых землянках и наскоро возведенных глинобитных бараках. Рацион из-за трудностей с тыловым подвозом сократился до минимума. Но самым страшным врагом авиации здесь стала не нехватка еды, а мелкая, всепроникающая, как мука, лёссовая пыль. Раскаленные сухие ветры - гармсили - налетали внезапно, за несколько минут превращая день в желтые сумерки. Эта пыль забивалась в глаза, скрипела на зубах и моментально проникала в самые мелкие узлы самолетов. Моторы на «ишачках» буквально задыхались. Иванычу и другим техникам приходилось совершать настоящие подвиги: после каждой летной смены они вручную перебирали забитые грязью карбюраторы, до бесконечности промывали масляные фильтры и укутывали носы машин брезентом, борясь за каждый час работы техники. Учеба в этой душной азиатской глуши шла на износ, без выходных.

     В конце октября сорок второго года, когда Фергана, наконец, вздохнула от летнего удушающего зноя, уступив место прохладным ночам, случилось то, во что Митя уже почти перестал верить. После тяжелого летного дня он, шатаясь от усталости, подходил к своему бараку, когда его окликнул дежурный по штабу. В руках у того был засаленный на углах бумажный треугольник. На серой бумаге, сквозь фиолетовые штемпели полевой почты, едва угадывались строки, выведенные знакомым, аккуратным девичьим почерком. У Мити остановилось сердце. Бережно, боясь порвать, он развернул листок. Надя писала  карандашом, буквы местами расплылись от слез, но каждое слово въедалось в память:
     - «Митенька, родной мой! Если бы ты знал, как я молилась, глядя в небо, когда наши ястребки улетали из города. Мы успели. Папа невозможное чудо совершил - угнал с разбитых путей последний эшелон прямо под бомбами. Станцию Армавир-I разбили в щепки через час после нашего ухода. Мы в Туапсе и с мамой без сна работаем в госпитале. Папа восстанавливает взорванные перегоны на перевалах. Немцы рвутся к морю, канонада слышна круглые сутки, но мы держимся. Учи мальчишек, Митенька, взрасти новых сталинских соколов. Спасите нашу землю. Я буду ждать тебя. Обязательно буду. Я люблю тебя. Твоя Надя. 25 сентября 1942 г.»    
     Митя прижал измятый треугольник к губам. Горло перехватило, но на худом, иссушенном ветрами лице впервые за долгие месяцы появилась счастливая улыбка. Надя жива, борется и ждет его на израненном побережье Черного моря. Смутные сомнения и тоска от неизвестности прошли, уступая место холодной, звенящей ярости. Он повернулся и жестко полоснул взглядом ряд тупоносых И-16, укутанных техниками в серый брезент.
     Завтра на рассвете и впредь каждый день он будет рьяно вколачивать в парней лётную науку - пока песчаное марево не раскалит воздух за сорок градусов, а жуткая термическая болтанка не заставит прекратить дневные полёты. Научит их побеждать и выживать в воздушном бою. Ради Нади, ради памяти Тани, ради спасения Родины.
     И Митина закалка работала безотказно - курсанты его летных учебных групп не допустили ни одной крупной аварии. Более тридцати обученных им летчиков трех выпусков уже успешно воевали на фронте.
     Так в бесконечной пахоте пролетели тяжелейшие по нагрузке на рабочие часы зима и весна. Школа выдавала в действующую армию выпуск за выпуском. На смену им, уже в четвертую для Петросяна смену курсантов, пришли мальчишки значительно моложе.

     В начале лета 1943 года поступил секретный, долгожданный приказ: Армавирская школа пилотов одна из первых включалась в программу экстренного переучивания на новейшую технику. Честно отслужившие своё потрепанные, латаные-перелатанные, пропахшие гарью и бензином «ишачки» - уходили в прошлое. На аэродром прибывали скоростные красавцы Як-7Б - их безупречно гладкая, пахнущая свежей краской обшивка и хищный оскал пушечного носа резко контрастировали со старыми, разбитыми в тяжелых условиях эксплуатации машинами.
     Начиналась совершенно новая, стремительная эпоха. Новый истребитель с мощным мотором жидкостного охлаждения и тяжелым пушечным вооружением привел Митю в полный восторг. За несколько дней он досконально освоил новый самолет, совершая уже полеты на скоростях далеко за пятьсот километров в час. 
     На его командирской гимнастерке рядом с орденом Красного Знамени теперь блестела медаль «За боевые заслуги», а на защитных погонах с голубым летным просветом новой формы к двум прежним звездочкам добавилась третья.

     Драматический случай, едва не стоивший Мите жизни, произошел в небе Ферганской долины осенью 1943 года. Это был обычный вывозной полет на двухместном учебно-тренировочном истребителе Як-7УТИ. В передней кабине сидел курсант - двадцатилетний, стеснительный парень из нового набора по фамилии Новиков, а Митя из задней кабины, как инструктор, контролировал полет. На выходе из зоны, перед самой посадкой, он перекинул кран выпуска шасси. Левая стойка вышла с глухим щелчком, а правая - наглухо застряла в центроплане. Пневмосистема обреченно зашипела, давление в сети упало, но правая зеленая лампочка на приборной панели упрямо не загоралась. Шасси заклинило.
     С земли, с командного пункта школы, неисправность заметили сразу. В шлемофоне Мити раздался резкий, взволнованный голос руководителя полетов: - Петросян! Вижу одну «ногу»! Правая стойка осталась в замке уборки! Приказываю набрать полторы тысячи, отвести машину к предгорью! Экипажу - прыгать!
     Посадка на одну стойку для скоростного «Яка» почти всегда означала неминуемую катастрофу: на пробеге самолет зацепит крылом полосу, перевернется и похоронит пилотов под обломками. Как летчик-инструктор, Митя не имел права рисковать жизнью курсанта. Он решительно взял управление на себя, набрал положенную высоту и строго скомандовал:
     - Новиков, фонарь назад! Ноги с педалей! Прыгай, лови кольцо! Выполнять!
     Курсант с исказившимся от испуга лицом перевалился через борт и мгновенно исчез в ревущем воздушном потоке. Митя заложил короткий вираж и убедился, что над парнем раскрылся белый купол парашюта - он был в безопасности.
     Из наушников шлемофона требовательно летела одна и та же команда:
     - Бросай машину! Прыгай!
     Но Митя покидать самолет отказался. Уничтожить новенький, дефицитный учебный истребитель, в который на тыловых заводах был вложен тяжелейший труд стариков, женщин и подростков, он не мог.
     - Рано, - упрямо буркнул Митя в микрофон, напрочь игнорируя приказы земли, - Есть еще время.
     Топлива оставалось минут на десять. Митя крепче зажал ручку управления и пошел на смертельный риск. Если стойку заклинило, её нужно выбить из замка колоссальной перегрузкой. Он бросил свой «Як» в крутое пике. Разогнав машину до предельных шестисот километров в час, резко, до темноты в глазах, рванул ручку на себя. Самолет застонал всеми шпангоутами, выходя в крутую мертвую петлю. На самом пике тяжелейшей перегрузки Петросян заложил свирепый, заставляющий дикую инерцию преодолеть упрямое железо, ломаный вираж. И на выходе из него под полом кабины что-то глухо и мощно ухнуло. Он бросил взгляд на панель - правая сигнальная лампа вспыхнула чистым, победным зеленым светом! Центробежная сила сорвала заклинивший замок и вытолкнула стойку наружу. Оба колеса жестко встали на упоры.
     Митя зашел на посадку на последних каплях горючего. Двигатель чихнул и заглох уже на рулежной дорожке, прямо напротив командного пункта. Когда бледный, мокрый от пота летчик откинул фонарь, к самолету бежало всё руководство школы во главе с полковником. Формально за дерзкое нарушение приказа Мите грозил трибунал, но полковник Лавров, осмотрев целую, без единой царапины машину и, узнав, что курсант благополучно приземлился, лишь тяжело перевел дыхание. Он крепко обнял Митю и тихо произнес:
     - Безумец. Но какой летчик... Самолет спас!
     За безошибочные, смелые действия в экстремальных условиях и сохранение дефицитной техники летчик-инструктор старший лейтенант Дмитрий Петросян был награжден орденом Красной Звезды.

     Чем дальше на запад возвращался фронт, тем невыносимее становилось Мите в глубоком среднеазиатском тылу. В январе сорок третьего освободили родную Кубань - Кропоткин и Армавир, в сорок четвертом - советские войска вышли на государственную границу. Каждый месяц Митя упрямо клал на стол начальника школы очередной рапорт: «Прошу направить во фронтовой полк». Полковник Лавров рвал эти бумаги, майор Чернов сурово хмурился, повторяя: «Твой фронт здесь, Петросян!».
     Стена сдалась только в конце июля 1944 года. Началось грандиозное наступление в Молдавии и Румынии. На передовой массово вводились в бой новые авиаполки, и опытные инструкторы, досконально знающие «Яки» и умеющие летать в любых условиях, потребовались фронту. Полковник Лавров вызвал Митю в штаб, молча протянул ему пакет с предписанием и крепко, по-мужски обнял:
     - Поздравляю - твоя взяла! Сдавай свою учебную эскадрилью. Направляешься в истребительный авиаполк 5-й Воздушной армии. И бей врага, Дмитрий, так, как ты очень хорошо умеешь.
     Из штаба Митя вылетел как на крыльях. Ведь он уже знал, что Надя вернулась в Армавир, а у него есть четыре дня законного отпуска.

     Поезд дальнего следования тяжело вздохнул, окутав перрон Армавира-I густым облаком паровозного пара. Ранним утром Митя сошел на платформу и на секунду зажмурился. Два года назад, он улетал отсюда над сплошным морем огня и дыма. Теперь, Армавир стоял свободным, хоть и был жестоко изранен: здание вокзала лежало в руинах, повсюду чернели остовы сожженных домов, но на улицах повсеместно велись восстановительные работы. В воздухе пахло не гарью нефтебаз, а известкой и краской, речным кубанским ветром и мирным тополиным листом.
     Петросян уверенно шагал по знакомым улицам. На его новенькой, подогнанной по фигуре гимнастерке, рядом с боевым Красным Знаменем теперь поблескивала рубиновая эмаль Красной Звезды и Медаль «За боевые заслуги». Он уже успел заскочить на сутки в Кропоткин к маме - обнял, успокоил, пообещал вернуться, рассказал о Наде.
     Теперь всё его существо рвалось в дом за три квартала от привокзальной площади. Дыхание перехватило, когда он свернул в знакомый переулок. На месте дома соседей – зияющая воронка. Сад Дашковых выгорел больше, чем наполовину. Сам дом был цел, даже аккуратно побелен и с чистыми стеклами в оконных рамах, веранда покрашена. Митя зашел во двор, хрустя гравием на дорожке, и поднялся на крыльцо. Помедлив мгновение, негромко постучал. За дверью послышались быстрые, легкие шаги. Замок щелкнул, створка распахнулась, и Митя замер. На пороге стояла Надя: красивая, с тонкими чертами лица, повзрослевшая, со строгими, узнавшими человеческое горе глазами. На ней было всё то же простенькое ситцевое платье в мелкий цветочек, которое Митя вспоминал каждую ночь в удушливой Фергане.
     Она изумленно переводила взгляд с его опаленного азиатскими ветрами лица на погоны старшего лейтенанта и боевые награды и вскрикнула, прижав ладони к губам:
     - Митя… - сорвавшимся, едва слышным шепотом произнесла она, - Митенька… Живой!
     Надя отчаянно заплакала, уткнувшись лицом в его жесткое сукно командирской гимнастерки, прямо под тяжелыми боевыми орденами.
     - Живой, Наденька! Живой, родная! - глухо повторял Митя, чувствуя, как к самому горлу подкатывает горячий ком. - Три дня у нас, Надя... Всего три дня. Потом на фронт.
     Митя бережно и крепко прижимал её к себе, зарывшись лицом в волосы. Они снова, как тогда, до войны, пахли домашним теплом, сухой полынью и полевыми цветами. Надя вдруг слабо, но радостно улыбнулась: позади два года разлуки, изнурительной тыловой пахоты и гнетущей неизвестности, а впереди - целых три дня кубанского счастья. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и тонкими пальцами обеих рук прикоснулись к лицу Мити.
     Через мгновение они забылись в долгом страстном поцелуе.
       
     А впереди Дмитрия Петросяна ждало небо Молдавии, верные фронтовые друзья и яростные воздушные схватки с асами люфтваффе.
     В кармане гимнастерки, у самого сердца, у него по-прежнему лежали глянцевые снимки Тани Резцовой с её жестким наказом: «Беспощадно бей фашистов, Митя» и, конечно, улыбающейся Нади.
     Митя теперь точно знал: на этой израненной, возрождающейся земле у него есть самый надежный и верный тыл, ради которого стоит жить, бороться и побеждать.

Продолжение следует