Приключения графа Нулина, рассказанные им самим

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­Приключения графа Нулина, рассказанные им самим. [В восьми тетрадях.]

МОСКОВСКIЙ
ТЕЛЕГРАФЪ,
журналъ литтературы, критики,
наукъ и художествъ,
издаваемый
Николаемъ Полевымъ,
Прiключенiя графа Нулина, рассказанные им самим.
[Въ восьми тетрадяхъ]
Переведено сЪ Французскаго
Фердинандомъ Краузе.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
-------
МОСКВА
Въ Университетской Типографiи
1825.
-------

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ.

Нет, милостивые дамы и господа, Европа заканчивается в Варшаве, если ехать из Парижа в Санкт-Петербург. И она же там начинается, если ехать в Париж из наших "палестин". Ах, Париж! Ах, променады по "Champs-еlysеes", "le jardin des Tuileries" и "Galerie Vivienne"! Ах, это царство кулинарии - "restaurant Le Procope". Ах, эта ветренная мademoiselle Barbara!

Rappelle-toi Barbara
Il pleuvait sans cesse sur Paris ce jour-la
Et tu marchais souriante
Epanouie ravie ruisselante
Sous la pluie
Rappelle-toi Barbara
Помнишь, Барбара,
В тот день в Париже не переставая лил дождь.
И ты шла улыбаясь,
Цветущая и счастливая,
Под дождём.
Помнишь, Барбара?

Лишь только вздорные обстоятельства заставили меня покинуть эту столицу цивилизованного мира - Париж. Обстоятельства были таковы, что деньги, вырученные под закладную за "Подлипки", имение покойной моей матушки, были мною почти совершенно все прожиты в один год.

На письма мои к бабушке я получил в сентябре решительный от неё ответ:
"... Денег Тебе батюшка высылаю токмо на дорогу до дому. Довольно Тебе бесов тешить с вольтерьянками, не мальчик ужо. Князь Василий обещал хлопотать по Тебе для поступления на статскую службу в Счётную палату. Буде научишься деньги считать, кои тратишь Ты ныне без размышления о причине их прибыли в кармане. И быть Тебе обещано князем Василием в чине коллежского секретаря, пока толк из Тебя выйдет. А не выйдет толка, так хоть под присмотром моим будешь, как несчастной маменьке Твоей, Царствие Ей Небесныя, обещано было на смертном Ея одре. За сим, прощевай друг мой Paul, до встречи. Остаюсь Твоя grand;maman. Писано сие письмо Года 18..-го от Р.Х., месяца Августа, 15-го дня."

Выехали мы с Пикардом, слугой моим, из Парижа через Шарантон на коляске-ландо;, купленной ещё по моему приезду в благословенную Францию, имея в виду пересесть в Варшаве на перекладных, ибо по разбитым дорогам Отечества ездить на дальние расстояния в коляске крайне самонадеянно, да и хлопот не оберёшься.

В Варшаве же, чёрт меня дёрнул остановиться на ночлег в корчме "Rzym", название которой на слух воспринимается как "Жэм", а на самом-то деле, ничто иное, как "Рим".
Почему помянул я чёрта? А потому, что вместо одной ночи, провёл я в этой корчме целых две, а всего - почти три дня... Но, всё расскажу, по порядку, но не по пониманию, потому, что сам почти ничего не понял.

Итак .. Пока мой Пикард, впрочем охотнее отзывающийся на имя Жан, опуская второе своё имя - Поль, распрягал лошадь, ставил её в стойло при корчме, а коляску закатывал в сарай, я расположился в отведенной мне на втором этаже мансардной комнате, впрочем, довольно просторной и чистой. Было время ужина и я заказал в номер по своему обычаю луковый суп, гратен, печеночный паштет и бутылку рислинга. В ответ наглый половой заявил, что в номера они не подают и спуститься надобно в общий зал на первом этаже. Уже в дверях, полуоборотясь он добавил, что у них такого, что я заказал не подают. А готовят у них на кухне бигос, селёдку по-кашубски, картофельные клёцки, отварной судак под соусом, полендвицу, да пляцок "Секрет монашки". А из напитков они держат бимбер, старку, сидр и можжевеловое пиво.

Что ж... Я снял с себя дорожный сюртук, надел свежую рубаху, жилет из белого пике, повязал галстух и, наконец облачился в зелёный бидмейер. Всё это пришлось доставать самому из дорожного чемодана потому, что негодяй Пикард явно, по своему обыкновению, где-то заболтался с хорошенькой служанкой.

Спустившись по скрипучей и тёмной лестнице в первый этаж, руководимый запахами кухни и нестройными звуками струнной музы;ки, прошёл ко двери в гостевую за;лу. В огромной за;ле, освещаемой более пламенем из закопченого зе;ва огромного камина, нежели сальными светильниками в канделябрах, кои расставлены вдоль стен обшитых гладкими панелями из тёмного дуба, было дымно и шумно. Вкруг столов сидели на табуретах разгорячённые напитками местные горожане, вперемешку с пейзанами, приехавшими в город по торговой надобности. Сие различие было особо видно по их одежде. Фраки с высокими воротником-стойками, светлые панталоны и жилеты с невообразимой пестротой перемежались разноцветными жупанами, свитками и широченными шальварами. Чуть не все присутствующие курили табак, пуская во все стороны дым из трубок и ртов. Этот дым клубами поднимался к высокому потолку. Взглядом сквозь сей дым в полутьме угадывались балки и многоугольные кессоны потолка.

Под громкую, слегка гнусавую мелодию, издаваемую колёсной лирой (поначалу я вспомнил её французское название - vielle roue) посреди залы в фигурах танца двигались несколько пар. Я был приятно удивлён тем обстоятельством, что и в эту глушь добралась парижская мода - на головах некоторых дам я узрел тюрбана из кашемировой ткани и тонкой индийской кисеи, увенчанные султанами из птичьих перьев.
Обогнув сидящего на короткой низкой лавке лирника-корпоранта, крутящего одной рукой рукоятку колеса, а другой рукой перебирающего клавиши и отбивающего по полу ногой ритм "Nightingale and cuckoo", я боком протолкался между столов, табуретов и локтей к свободному круглому столу, стоящему справа от ширмы со стеклянными оконцами в частом латунном переплёте, отгораживающей жар огня от за;лы. На столешнице, с грубыми после чистки поверхности следами ножа, стояли пустые глиняные кружки, несколько оловянных рюмок, полупустой штоф зелёного пузырчатого стекла, тарелки с остатками снеди. Из чего я заключил, что за столом ранее сидели те, кто сейчас танцует. Я отодвинул в сторону одну из тарелок с недоеденным бигосом, протёр платком седалище табурета и устроился на нём.

Жестом подозвав юркого подавальщика в длинном замызганным фартухе, повязанном на шее и талии ремешками с пряжками, я заказал кувшин cidre и порцию говяжьей полендвицы. Подавальщик уже развернулся в сторону кухни, но я удержал его за полу фартуха и спросил, кто сидит за этим столом. Хитрый малый, ухмыльнувшись ответил, что сейчас за столом сидит "пан гость". Я протянул ему монету в 15 сантимов, подавальщик согнулся в поклоне, пряча куда-то под фартук серебряный кружок с затёртым пальцами профилем короля Людовика XVIII и ответил, что за столом пировал "шляхетный" пан Твардовский с двумя "шановними паненками", и что мне тоже найдётся место за этим "гоштинни" столом. Говорил подавальщик не на ставшем мне привычным "Parler parisien", но оказалось, что я его понимаю, а он понимает меня, когда я с ним говорю простым русским языком.

Между тем раздались первые такты грустной мелодии "Not stagger", издаваемой лирой. Танцующие пары распались и на табуреты вокруг стола уселись разгорячённые танцоры. Пан Твардовский оказался с виду лихим шляхтичем. На голове его красовалась бархатная "магерка" с отворотами, украшенная фазаньим пером. Одет пан Твардовский был в жёлтый жупан, поверх которого был накинут кунтуш с длинными прорезными рукавами. Под кунтушем жупан был подпоясан шитым золотом кожаным ремнём, на котором висела в ножнах изукрашенных разноцветными каменьями кривая сабля-карабела. Широкие штаны пана, были заправлены в высокие юфтевые светло-коричневые сапоги.

Лицо пана Твардовского лоснилось от пота после танца, кончики усов воинственно топорщились в стороны, когда он пропустив за стол вперёд себя своих спутниц, коротко кивнул мне головой и произнёс: -Пан Твардовский! С кем имею честь? Я назвался, после чего мне были представлены обе мадемуазель, как пани Агнешка и пани Малгося.

Дамы имели вид весёлый и привлекательный. Пани Агнешка была облачена в широченную юбку резедового цвета, передник из белых кружев и резедовый, же, кафтанчик, доходившего ей до талии. На шее у неё было надето несколько ниток бус из настоящих красных кораллов и, конечно же, золотой крестик-распятие. На голове пани Агнешки красовался высокий корнет, украшенный цветами, вырезанными из разноцветной ткани, бисером и кружевом. Сзади корнета имелись жёлтые широкие шёлковые ленты, стягивающие и удерживающие сие сооружение на голове милой молодой женщины.

Пани Малгося, в отличие от своей подружки, имела вид почти "ви паризьенн", как на картинке в "Cabinet des Modes": синяя юбка-колокол с оборками, цветами, гирляндами; завышенная талия; белый плиссированный воротничок; цветастая шаль. Из-под юбки трогательно виднелись изящные лодыжки в белых чулках. Открытые туфельки без каблуков, украшенные лентами, дополняли наряд. Высокая причёска несколько растрепалась в танце и сейчас паненка поправляла длинные пряди, кокетливо посматривая на меня.

Пан Твардовский громко свистнул, подзывая подавальщика. Откликнувшись на свист, шустрый малый с необыкновенной быстротой принёс и поставил на стол уже раскупоренную пыльную бутылку тёмного стекла. Пан Твардовский одной рукой по-свойски приобнял за талию пани Агнешку (против чего она совершенно не возражала, а наоборот, весело смеясь, прильнула плечом к кавалеру), а другой рукой пан Твардовский всклянь наполнил рюмки содержимым бутылки. К всевозможным запахам, наполняющим воздух в за;ле , прибавилась острая знакомая мне нотка, слегка отдающая запахом свежераздавленного клопа. Так мог пахнуть только "Courvoisie" десятилетней выдержки, изготовленный из винограда выращенного в благословенном Шара;нта. Значит, негодяй половой обманул меня когда уверял, что у них в корчме не подают ничего, кроме местных напитков и еды.

Пан Твардовский крикнул: „Och, spo i baw si dobrze, mj alu!” (пол. "Ай жги да гуляй, моё горе!"), после чего сразу же предложил тост за присутствующих прекрасных дам. Тост был принят с необыкновенным воодушевлением, дамы выпили коньяк не чинясь и до дна. Я поднёс рюмку к носу, вздохнул аромат покинутой мною, но незабвенной "la France" и сделал первый глоток. Это было началом моего падения. Мы пили: "дла Польски от можа до можа", "Vive la France", за прекрасных дам (без счёта), за мужественных кавалеров (тост предложила пани Малгося, после чего пересела ко мне на колени, против чего я не возражал, что естественно), за Его Величество короля Людовика XVIII, за Его Величество императора Александра I, за покойного короля и великого князя Станислава Августа Понятовского... За что и за кого мы только не пили... Последнее что я помню, это был тост за Левенгука.... Какого чёрта? При чём был изобретатель микроскопа?

Потом я уже не помню, как мы оказались в моей комнате на втором этаже. Пан Твардовский, размахивая саблей показывал полураздетой пани Агнешке приёмы сабельной рубки на дрожащем от ужаса у стены Пикарде, который норовил опуститься на колени и уверял пана Твардовского, что его мама была полька, а его настоящее имя при крещении не Жан-Поль, а Иван.

При этом Пикард, очень к месту, вворачивал в свои призывы к пану Твардовскому о милосердии, частые упоминания о "Матка Боска Ченстеховска".
Постельное бельё на кровати было разворошено, одеяло валялось на полу, а на подушке сидела пани Малгося, совершенно голая под накинутой на плечи простынёй. Пани, судя по виду была пьяна "в дым", но продолжала прикладываться к горлышку бутылки. Так как простыня была испещрена багровыми пятнами от пролитого напитка, я краем ускользающего сознания предположил, что это какое-то красное вино... Ну, не кровь же это была?

Сам я лежал на спине в полном неглиже на другом краю огромной кровати и судя по всему... Паня Малгося отбросила в сторону опорожненную бутылку и встав на четвереньки, заваливаясь то на один, то на другой бок, поползла по направлению ко мне. Жарко дыша мне в лицо сложной коньячно-винной смесью, она уселась на меня сверху и начала двигать бёдрами.

Мой организм не мог оставить без ответа этот вызов. Кровь прихлынула к моему лицу, я обхватил пани Малгосю руками, мои ладони скользили вдоль её спины, пока не оказались на восхитительно мягких округлых холмах её пригожей плоти. Стало трудно дышать, я стал падать, падать...

Так повторялось не раз на этой огромной, как базарная площадь кровати. Помню, лишь, что к нашим играм присоединилась нагая пани Агнешка...

Помню какое-то странное действо, приключившееся поздно ночью... Какая это была ночь? Первая, вторая? Сквозь открытое окно комнату освещала только огромная луна, повисшая слегка багровым огромным ликом невысоко над крышами домов. Я лежал на той же растерзанной кровати, но обе пане;нки куда-то подевались. Мне было зябко в моём стыдном dishabill;, я пошарил неверной рукой по кровати, нащупал край простыни и натянул её на себя.

Между тем в комнате находился ещё кто-то, точнее их было двое. Я видел лишь угольно-чёрные их силуэты на фоне потока лунного света, такого плотного, что он казался вещественным. На него, на этот поток света, хотелось встать босыми ногами и пойти по нему туда, за окно... Вероятно это чувство испытывают люди-"лунатики", делающие свой первый и последний шаг с подоконника наружу, туда, на лунную дорогу.

Эти двое о чём-то спорили, особо не понижая голосов. Я их хорошо слышал, вот только язык, на котором они разговаривали был мне плохо знаком. В лицее нам преподавали латынь, "мёртвый" язык. Я делал даже успехи, профессор Кошанский был доволен моими знаниями. Но кое-что я понимал, а, может, догадывался. А может это был мой хмельной бред. Но один из этих двоих был diable, а второй - паном Твардовским. Враг рода человеческого пришёл, чтобы забрать моего случайного знакомца и собутыльника в присподнюю, в Геенну огненную, ссылаясь на некий Договор, который был когда-то заключён между ним и паном Твардовским и подписан кровью сего пана. Пан Твардовский приводил какие-то аргументы в свою защиту, протестовал, ссылался пункт Договора, обязывающий противную сторону неукоснительно его соблюдать.

Однако, собеседник привёл какой-то веский довод. Слова его мне были непонятны все, кроме одного, прозвучавшего совершенно неожиданно и, как мне показалось, не к месту. А именно, Враг рода человеческого произнёс название корчмы. Название это, "Жэм", прозвучало как приговор. Сразу после этого слова пана Твардовского какая-то сила вынесла из комнаты через окно. Его чёрный силуэт, болтающий руками и ногами, с саблей выскользнувшей из ножен и оказавшейся у него в руке стал удаляться, уменьшаться. До меня донеслись выкрикиваемые паном Твардовским слова: "Ойче наш, кторый иест в неби ... " Тут лунный свет ослепил меня и я потерял сознание...

Утром выяснилось, что прошло два дня и две ночи моего пребывания в этой проклятой корчме. Все мои деньги, которые прислала мне grand;maman на дорогу в Россию, исчезли. На мои расспросы о пане Твардовском и его спутницах, пани Агнессе и пани Малгожате, ответ у всех спрошенных был один: "не вем, проше пана". Заплатить за постой мне было нечем, пришлось продать золотое кольцо ростовщику, носатому и пейсатому Соломону, в его полутёмной, пропахшей жареным луком лавке на Старой улице.

После того, как я расплатился с хозяином за постой, Пикард запряг лошадь в коляску и мы, не мешкая ни минуты, покинули Варшаву. После того, как мы выехали из города на тракт, я расспросил с пристрастием своего слугу. Он долго отнекивался, но потом сознался, что помнит как пан Твардовский махал своей карабелой у него над головой. И ещё он, почему-то почти шёпотом, поведал, что прислуга рассказала ему, будто за паном Твардовским приходил сам пан Дьявол и отправил пана Твардовского на Луну, где его, пана Твардовского, каждый может своими глазами увидеть в полнолуние.
==
ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ.

Пять дней тащились мы в своей коляске по ухабистым дорогам Минской губернии. Я устал проклинать таинственное происшествие, коим я участником стал в Варшавской корчме. Кабы не пропажа денег, мы бы уже на почтовых домчались до границы Псковской губернии, а там и до Михайловского, куда я собирался заехать по пути, недалече. Но, занесло, понесло нас, как будто самого пана Твардовского, оттого и задали мы по недоразумению крюк, оказавшись в Смоленском уезде на высоком берегу Западной Двины.

А виноват во всём этом был я сам, когда, усомнившись в указателе на покосившемся в сторону верстовом столбе у тракта, велел Пикарду свернуть не в ту сторону, что следовало. А когда дорогу узнали от купцов, что обозом с древесиной и дёгтем шли на Чернигов, возвращаться нам было уже поздно.

Смеркалось, солнце садилось за нашими спинами и всё никак не могло сесть. Длинные тени от холмов и соломенных скирд протянулись по голому жнивью до лесных берёзовых опушек. Пора было думать об устройстве на ночлег. Тут-то Пикард и увидел на берегу реки двухэтажный дом. Пикард натянул левое поводье, усталая лошадь поворотила и коляска покатилась по дороге присыпанной песком к дому.

Дом был построен в античном стиле, с четырьмя па;рными колоннами подпирающими фронтон по фасаду, обращённому к реке. В центре треугольного фронтона по;ртика имелось искусно вырезанное из белого мрамора большое изображение головы горгоны Медузы в окружении орнамента из переплетённых змей. По бокам дома имелись полукруглые в плане одноэтажные флигели. Позади дома был устроен парк. Меж стволов виднелась тёмная гладь пруда и белая струя фонтана, сверкающая в лучах заходящего солнца.

Коляска въехала в распахнутые ворота ограды и подкатила к высокому и широкому крыльцу. Мраморные ступени полукругом сбегали из-под колонн по;ртика к колёсам экипажей, буде оне подъезжали к крыльцу. Едва коляска остановилась, как высокая входная дверь отворилась и в галерею вышел огромного роста чернокожий человек, с виду как бы эфиопец, но не дико-голый, а одетый в длинный малиновый кафтан, подпоясанный рябой шалью. Другая шаль, но кипенно-белая, была обмотана вокруг головы эфиопца, наподобие тюрбана. Наряд его дополнялся малиновыми шёлковыми шальварами и babouches из тиснёного зелёного сафьяна с острыми, загнутыми кверху носами.

-Прямо как джинн из арапских сказок, -подумалось мне.

Между тем, чёрный человек склонился в низком поклоне, сложив ладони перед грудью и на ломанном французском произнёс:
– Мой господин приветствует вас, граф Нулин, и просит передать, что предлагает отужинать и переночевать у него в доме.

Я был несказанно удивлён, что кто-то был осведомлен как в моём приезде, так и в имени моём, а потому спросил у эфиопца имя и звание его барина. Слуга ответил, что не знает имени своего господина, потому как оно сокрыто от него. В злом недоумении, я спросил тогда, знает ли он своё собственное имя. На что получил ответ, что зовут его Маргадон, что он не эфиопец, а родился в Нубии при фараоне Аменмесесе три тысячи лет назад.

В Лицее мне довелось учить на память династии египетских царей, да всё из головы вылетело... Когда жил этот Амене... Анемне..., в общем, врёт этот эфиопец. Надобно будет сказать хозяину его, чтобы велел выпороть эфиопца за ложь и в назидание остальным холопам. Потому я смолчал и прошёл вослед Маргадону, кем бы он ни был, в дом.

За моего Пикарда я не беспокоился, потому как видел, что лошадь нашу взял под уздцы и повёл вместе с коляской в сторону каретного сарая подвернувшийся откуда-то дворовый человечек, вида совершенно местного - в домотканой рубахе до колен, в по;ртах, ону;чах и лаптях. Пикард уже о чём-то оживлённо болтал с сим человечком.

Сквозь разно уставленные мебелью покои, освещённые уже свечами горящими в канделябрах, прошли мы в центральную круглую за;лу со стеклянным куполом в частом свинцовом переплёте вместо потолка. По стенам за;лы, обделанных блестящей венецианской штукатуркой, висели картины в резных золочёных рамах со всякими мифологическими сюжетами, вдоль стен стояли канапе и кушетки, а также ломберные столики со столешницами обтянутыми зелёным сукном. В воздухе стоял запах флорентийсого ириса, саше; с коим были разложены по всем столикам. Хозяин, до того сидевший в покойных креслах с высокой спинкой, ногами к каминному экрану, поднялся мне на встречу после, как эфиопец громко произнёс от дверей: -Ко;нте Нули;н!

Это был кавалер средних лет, пикнического телосложения. Лицо имел красноватого цвета, из чего я заключил склонность его обладателя к апоплексии. Нос у него был, крючковатый и крупный, губы же имел тонкие, сложенные в скептическую улыбку. На голове его был надет слегка набекрень огромный пу;дреный парик с локонами, вышедший из моды в прошлом веке. "Времён Очаковских и покоренья Крыма...", как ловко подмечено было в недавней комедии нашего дорогого друга и товарища.
Как парик, так и одежда кавалера, выказывала его привязанность к старине глубокой. Носил он синий шёлковый кафтан, шитый со всякими затеями золотыми нитками. Чёрные чулки, также, имели золотое шитьё. Бархатные чёрные башмаки его сверкали брильянтами. Да и на пальцах его, коротких и волосатых, переливались огнями несколько драгоценных перстней. Среди перстней узрел я один, знакомый мне.

Приближаясь ко мне, кавалер тоже внимательно оглядел меня, уделив внимание пальцам моих рук, кои я сложил перед собой, скрестив кисти одну на другой.
Кавалер проговорил приветствие хриплым басом и протянул мне руку для пожатия. Я также протянул руку. Наши ладони сомкнулись. По перстню и пожатию я опознал "Мастера" и далее относился к хозяину с величайшим почтением. Он назвал себя графом Фениксом, я ощутил огромное волнение, но уже решил ничему не удивляться, лишь приготовившись ко всякого рода "кunststuck".

Пока граф проводил меня к одной из кушеток, отдавал распоряжения об ужине Маргадону, доставал из резной, чёрного дерева, шкатулки сигары, я припомнил старинный анекдот, рассказанный мне в одной "кumpan" про графа Феникса...

Приехал сей граф в Столицу году в 1779-м. Был он принят в первых домах города. Будто бы он увеличил караты (и так превосходному рубину из Бихара) и вывел из кристалла пузырёк воздуха будучи в гостях у генерал-аншефа и сенатора Бибикова; "вылечил" у княгини Волконской "больной" жемчуг; камер-фрейлине Головиной показал тень ея покойнаго мужа; игроку Костичу показал выигрышную талию в чаше с горящим пуншем, еt cetera ... И всё было хорошо, но князь Потёмкин скоропостижно влюбился в супругу графа, а Императрица, из ревности, велела арестовать последнего, но тот был вовремя предупреждён и успел скрыться в неизвестном направлении.

Между тем граф любезно предложил мне cigarro Cabanas, одновременно пододвинув поближе ко мне миниатюрную гильотину, укреплённую на деревянной подставке. Мы расположились на кушетках по сторонам ломберного стола, обрезали кончики сигар и прикурили от свечи розового воска, специально поставленной для того занятия в серебряный подсвечник.

С видимым наслаждением набирая в рот дым, граф поведал мне, что сии сигары славны тем, что в мастерских их скручивают молодые мулатки-торседоры на своих голых бёдрах. Я не смог возразить Мастеру, ибо сигары были действительно замечательны во всех отношениях.

Вспомнилось мне сразу, слышанные как-то в caf; на Монмарте стихи. Там было что-то, вроде: "Золотая как солнце кожа тоненькие каблучки, узел волос из шелка складки платья легки. Мулатка просто прохожая как мы теперь далеки..." Je me souviens de Paris. Champs Elys;es, Saint Michel еt du vieux Beaujolais... Я вспоминаю Париж, Елисейские поля, Сан-Мишель и старое вино Божоле...

Вошёл чёрный Маргадон и возвестил, что стол накрыт к ужину. Граф предложил мне разделить с ним трапезу и мы проследовали в столовую. По углам большой комнаты стояли бронзовые вызолоченные треножники, на которых стояли чаши с колотым льдом из которого выглядывали горлышки бутылок. Подле каждого треножника стояли фарфоровые вазы с золотыми изображениями китайских драконов на боках. В вазах же были поставлены букеты свежесрезанных роз, красных и белых. Само-собой в комнате имелся камин с низким золочёным экраном и окно в буфетную. Над столом покрытым крахмаленой белой скатертью и уставленным серебряной посудой чуть не на два пуда весом, нависала огромная многорожковая люстра. Свечи в люстре были только что зажжены, оттого ещё не оплыли и являли приятную для глаз стройность.
К столу были придвинуты два деревянных стула с высоченными спинками, покрытыми изображениями всё тех же драконов в рамках, образованных резными тетраскалионами и свастиками.

Мы уселись с графом друг напротив друга, по разным сторонам стола. Вероятно граф полностью обрусел, потому как, ужин состоял из четырёх перемен блюд. Два молодых прислужника, одетых на восточный манер в тюрбаны жилеты, шальвары и babouches на ногах сначала принесли в супнице и подали нам овощной суп, а к нему: буженину под луком, говяжий студень с хреном и рубленую свинину под тушёной кисло-сладкой капустой. Во вторую перемену подали нам паровую осетрину, печёную стерлядку под соусом "берблан" и варёные раки. в третью перемену предложено было отведать жареную утку, фаршированную солёными рыжиками, варёную телячью голову с черносливом и изюмом, да варёные говяжьи мозги с зелёным горошком. На четвёртую перемену мы отведали жареных рябчиков и куропаток с гарниром из маслин, солёных огурцов и мочёных яблок. Десерт состоял из вишнёвого компота, холодного овсяного киселя киселя, миндального печенья и зефира.

А пили мы с графом Бордо урожая 33-го года. Это со слов графа. Я хотел было возразить, что за прошедшие с момента купажа века, вино превратилось бы в уксус, но промолчал. Потому, что такого вина я не пил никогда в жизни, Per Baccho! (ст.итал., Клянусь Вакхом!) К тому же, это сказал сам Мастер....

Что добавить... Не отведать понемногу всего я не мог, дабы не обидеть гостеприимного хозяина. То, что я отведал было не только вкусно, но и ввергло меня в состояние, которое англичане называют groggy. По-русски, если, то я объелся за этим ужином до состояния отупения.

Поблагодарив графа за ужин, с трудом переставляя ноги, я последовал за ним в центральную, уже знакомую мне за;лу, дабы переварить ужин и развлечься беседой. Мы удобно расположились поближе к камину, раскурили сигары и граф поинтересовался моим вояжем. Я охотно рассказал ему о моём бытие в славном городе Париже, о причинах отъезда и о странном происшествии в Варшаве. К моему удивлению, граф оказался знаком с паном Твардовским. Оказывается они с ним были когда-то друзья. Оказывается, граф даже предостерегал пана Твардовского от заключения пресловутого Договора без присутствия профессионального нотариуса, Шимона бар Йона, коего он готов был представить пану Твардовскому из своих доверительных знакомцев. Но пан Твардовский не послушал графа и вот результат - пана Твардовского уже нет с нами...

-Зато на него можно посмотреть! -оживился граф. -Сегодня будет непременно лунная ночь, а у меня на террасе стоит чудесный телескоп Левенгука.
-Позвольте, граф....-недоуменно спросил я. -Разве Левенгук делал телескопы, а не микроскопы?
-Ну, конечно, дорогой граф, -ответил Магистр. -Телескоп от "kumpan Levenhuk" подарил мне мой знакомец из времени, которое ещё не наступило. А может и не наступит никогда, если к этому приложить некоторые усилие и желание. Звать моего учёного знакомца - пан профессор Тарантога. Очень известный в то, своё, время путешественник и учёный. Прошу Вас, следуйте за мной.

Мы прошли по короткому коридору к двери на террасу, где на треноге была укреплена толстая труба телескопа, направленного объективом на Луну, низко висящую на верхушками парковых деревьев. Граф прильнул правым глазом к окуляру, подкрутил какое-то колёсико сбоку объектива и удовлетворённо хмыкнув произнёс малопонятную фразу: -Вот тебе бабушка и Юрьев день!
-Извольте и вы, граф, глянуть! -Мастер учтиво уступил мне место у телескопа.

Первым делом я прочитал название на трубе телескопа. На ней, и правда, было написано крупными буквами: LEVENHUK. Меня, что называется, торкнуло... Я припомнил ранее непонятный мне тост за Левенгука, под который мы пили коньяк вместе с паном Твардовским. Собственно говоря, разве теперь мне стало что-то понятнее?

В свою очередь я прильнул к окуляру телескопа. Поначалу я ничего не разглядел - меня ослепил отражённый от лунной поверхности солнечный свет. Когда глаз привык, он узрел пана Твардовского, сидящего на разлапистой, похожей на стульчак, конструкции из путаных полос и прутьев металла. Пан Твардовский помахал мне рукой. Поодаль от него из лунной пыли косо торчало древко со слегка развевающемся на солнечном ветерке звёздно-полосатым флагом Северо-Американских Штатов. Вокруг него было сильно натоптано. Следы были оставлены рубчатыми подошвами ботинок. Там же валялось несколько окурков пахитос и смятая коробочка жёлтого цвета с надписью чёрными буквами CAMEL и изображением одногорбого верблюда-дромадера. Видать, весь этот мусор тоже, пан Дьявол забросил на Луну.

-Твою-то бригаду лёгкой кавалерии! -произнёс я в изумлении ранее незнакомые и непонятные мне сейчас слова.

-Ничего, ничего граф! -подбодрил меня Мастер. - Не удивляйтесь, такое иногда случается со всяким. Это просочились некие флюиды из того времени, которое ещё не наступило. Было вам такое откровение... "Долина в две мили — редут недалече... Услышав: «По коням, вперед!»"... Теннисон ещё не написал этого стихотворения...
-Ну, что же... Пан Твардовский находится хоть и далече, да в здравии, а нам пора с вами почивать. Позвольте вас сопроводить до спального покоя, -произнёс Мастер.

Мы вернулись в дом, прошли по коридору, повернули направо в другой коридор. Моё внимание привлекла одна из картин, висящих на стене коридора, а именно - портрет женщины в светлом платье с низким декольте, открывающем прелестной формы грудь. В руке женщина держала розу. Красивое лицо, гладкая причёска, брови вразлёт, страстный рот со слегка по-детски припухшими губами.

Я невольно задержался на ходу, разглядывая портрет, отчего граф, шедший обочь со мной, тоже вынужден был остановиться.

-Кто это? -невольно вырвался из моих уст вопрос.
-А... Это портрет покойной княгини Прасковьи Павловны Тулуповой, прежней хозяйки сего имения. Вижу вы имеете к ней интерес... Ну, что же, могу оказать вам "secours", совершив маленький "excursus" в прошлое. В году 7287 от Сотворения Мира прибыл я с супругой своей в "Петербург великолепный;;, был принят при дворе и в высшем обществе. Но по вздорной причине вынужден был покинуть сей град в чрезвычайной спешке. По дороге в Варшаву, остановились мы в сей местности у тогдашнего владетеля имения Алексея Алексеевича Федяшева, оставившего военную службу и вселившегося в заново отстроенный, лет за пять до того, княгиней сей дом в усадьбе "Белый Ключ". Не буду утомлять вас подробностями нашего краткого пребывания в имении...

Важно вам знать, что г-н Федяшев, имея нрав мечтательный более житейской необходимости и разумения, влюбился в портрет княгини Тулуповой, имеющей родство к г-ну Федяшеву, будучи ему троюродной сестрой и скончавшейся внезапно во цвете лет. Надобно вам сказать, что я имею опыт в подобных делах. В тысяча пятьсот девятнадцатом году герцог де Гиз просил меня материализовать мадам де Севиньяк. А в тысяча двести пятьдесят первом году, я вызывал, по просьбе вдовы покойного, дух французского короля Людовика Лысого. Прознав о том г-н Федяшев умолял меня удовлетворить снедающую его нечеловеческую страсть, воплотить мечту и оживить портрет.

В обоих случаях олицетворения, о коих я упомянул ранее, не обошлось без определённых казусов, о чём я предупредил г-на Федяшева. Но он не внял моим доводам и настоял на своём желании. В один не прекрасный день я произвёл необходимые инвольтации над сущностью портрета и г-н Федяшев получил желаемое - Прасковью Павловну Тулупову. По причинам, только мне и понятным, г-н Федяшев вдруг воспылал страстью к моей супруге Марии-Августе, одновременно возненавидев Прасковью Павловну и возжелав её смерти. События развивались стремительно. Страсть к моей супруге у г-на Федяшева росла. Намереваясь связать свою жизнь с Марией и бежать с нею, г-н Федяшев вознамерился убить Прасковью Павловну и поджёг дом. Но обиженный в своих чувствах кадавр, коим была Прасковья Павловна, загрыз г-на Федяшева.

Мне пришлось вмешаться в сею трагедию. Я возвратил обожжённому огнём кадавру его прежний вид и водворил в надлежащее ему место - вот в этот портрет. Что касается моей супруги... Что же... Я её предупреждал, что в случае измены мне, помещу её в стеклянный пузырёк и буду его носить в кармане камзола... Что касается остального... Вступить во владение имением после смерти г-на Федяшева не составило особого труда. Сто тысяч цехинов отступного наследникам по завещанию г-на Федяшева, тысяча цехинов "борзыми щенками" уездному начальнику - и вот, я владелец "Белой Дачи".

-Неужели ваша супруга, граф...!?-воскликнул я в смятении чувств.
-Ах, да..., -граф похлопал по карману сюртука ладонью, проверяя наличие содержимого и извлёк из кармана стеклянный флакон из-под духов и поднёс его ближе к пламени свечи в канделябре. Сквозь слегка волнистое стекло я разглядел крохотную женскую фигурку, которая преклонив колени простирала ко мне в мольбе руки.

Не помню уж как, но я очутился в отведённой мне спальне, на кровати, под одеялом, одетым в ночную рубашку, с вязаным колпаком на голове. Я проснулся от шума в коридоре. Свеча горела в шандале неровным огоньком, в углах спальни колыхались тени. В коридоре кто-то прошёл мимо двери моей спальни (я слышал шаги), постукивая по стене (и по двери) как-бы деревяшкой. Я откинул одеяло в сторону, вынул свечу из шандала, подвигал ногами в поисках туфель, не нашёл их и как был, босиком, сделал несколько шагов к двери, приоткрыл её и выглянул в коридор. Коридор терялся во тьме, рассеиваемой лишь крохотным огоньком свечи. Висящее на стене, почти напротив двери спальни, полотно картины было пусто. Я не поверил глазам своим и подошёл поближе. В резной золочёной раме находился лишь загрунтованный холст с подмалёвкой. Изображение Прасковьи Павловны Тулуповой исчезло. Я дотронулся до холста рукой, почувствовал его холод и проснулся.

Я лежал на боку в кровати под одеялом. На мне была надета ночная рубашка и вязаный колпак на голове. Рукой я упирался в холодный шёлк стенной обивки. Сердце моё колотилось в груди. Мне нестерпимо захотелось помочиться. Я сел на перине, спустил ноги на пол. Не нащупав туфель, как есть босиком, прошёл за ширмы в углу и помочился в ночной горшок. Едва я закончил это занятие, как в дверь спальни постучали: тук-тук и тук-тук-тук.
Почему-то на цыпочках я подошёл к двери и спросил: -Кто там?
-Откройте скорее, Paul, это я! -произнёс женский голос с просительными нотками.
Я повернул ключ в замке и отворил дверь. В комнату из темноты коридора боком проскользнула фигура, закутанная с головой в шаль.
-Кто вы? -спросил я, взяв из шандала свечу и поднимая её повыше, стараясь разглядеть полночного гостя.
-Это я, Мария! -произнесла женщина сбрасывая шаль с головы на плечи.
Графиня была необыкновенно хороша собой. Была она русой блондинкой с лицом почти детским, но в тоже время исполненным страсти. Вечная женщина-ребёнок, с нежной и чистой кожей лица, густыми ресницами над синими озёрами глаз, с розовыми, слегка приоткрытыми губами. Фигура её, под платьем из тёмно-синего муслина, была само изящество.
-Спасите меня, Paul, из этой проклятой стеклянной темницы, умоляю вас! Он, граф, выпускает меня из неё каждую ночь лишь на короткий срок - подышать воздухом сада и восстановить жизненные силы в лунном свете. Умоляю вас! Я полюбила вас с первого взгляда... Увезите меня и вы спасёте не только тело Марии, которое будет принадлежать только вам, но и мою душу, которая принадлежит только одному P;nu Bohu. О! Простите, простите несчастную Марию! Если вы не любите меня, то спасите ради Kristus! Я вернусь на родину, в деревушку Star; Prosek, что близ Праги...
Молодая женщина обвила меня руками и прильнула губами к моим губам в поцелуе. Вместо тепла её губ я ощутил холод её зубов и проснулся.

Я лежал на спине в кровати под одеялом. На мне была надета ночная рубашка и вязаный колпак на голове. Во сне моя ладонь с перстнем на пальце коснулся моих губ. Сердце моё колотилось в груди. Мне нестерпимо захотелось помочиться. Я сел на перине, спустил ноги на пол. Не нащупав туфель, как есть босиком, прошёл за ширмы в углу и помочился в ночной горшок. Едва я закончил это занятие, как в дверь спальни постучали: тук-тук-тук и тук-тук.
Почему-то на цыпочках я подошёл к двери и спросил: -Кто там?
-Откройте скорее, Paul, это я! -произнёс женский голос с просительными нотками.
Я повернул ключ в замке и отворил дверь. В комнату из темноты коридора боком проскользнула фигура, закутанная с головой в шаль.
-Кто вы? -спросил я, взяв из шандала свечу и поднимая её повыше, стараясь разглядеть полночного гостя.
-Это я, Прасковья Павловна! -произнесла женщина сбрасывая шаль с головы на плечи.
Княгиня Прасковья Павловна оказалась худощавой, среднего роста красивой женщиной, двигалась она порывисто и слегка жеманилась при разговоре.
--Спасите меня, Paul, из этой проклятой плоскости, где нет воздуха, умоляю вас! Он, граф, выпускает меня из неё каждую ночь лишь на короткий срок - подышать воздухом сада и восстановить жизненные силы в лунном свете. Умоляю вас! Я полюбила вас с первого взгляда... Увезите меня и вы спасёте не только тело Прасковьи Павловны, которое будет принадлежать только вам, но и мою душу, которая принадлежит одному лишь Господу Богу. О! Простите, простите несчастную Прасковью! Если вы не полюбите меня, то спасите ради Создателя всего сущего! Я поеду с вами куда угодно, я не расстанусь с вами ни на миг...
-Дайте мне вашу руку в знак согласия! -она сжала мою ладонь с необыкновенной силой, до онемения, и я проснулся.

Я лежал на боку в кровати под одеялом. На мне была надета ночная рубашка и вязаный колпак на голове. Во сне я навалился боком на руку и отлежал её до онемения. Сердце моё колотилось в груди. Мне нестерпимо захотелось помочиться. Я сел на перине, спустил ноги на пол. Не нащупав туфель, как есть босиком, прошёл за ширмы в углу и помочился в ночной горшок. Едва я закончил это занятие, как издали до меня донёсся петушиный крик. Я улёгся на перину, натянул на голову одеяло, чтобы не слышать стук в запертые двери и крепко заснул.

Утреннее солнце разбудило меня, послав своего гонца, тонкий луч света сквозь щель в неплотно закрытых шторах. Я встал, умылся в тазу водой из кувшина, утёрся полотенцем, переоделся и вышел из спальни в коридор.

Первым делом я направился к портрету на стене. Прасковья Павловна смотрела на меня с холста глазами полными укоризны. В доме стояла тишина. Я спустился в первый этаж. Завтрак в столовой был сервирован только на одного. Чёрный Маргадон передал мне, что граф вынужден был отъехать по неотложному делу, и просил у меня прощения за то, что не смог попрощаться со мной. Я соответственно передал графу свои извинения за невозможность соответствовать и благодарность за оказанное гостеприимство.

После завтрака Пикард подал коляску и мы покинули усадьбу "Белый Ключ", провожаемые с фронтона дома холодным взглядом белых мраморных глаз горгоны Медузы.
===

­­­­­­­­­­­­­­­­­ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ.

В последних числах сентября мы со своей коляской-ландо оказались в совершеннейшей глуши. Непролазная грязь на тракте заставляла тащиться нашу лошадь, коя заслуживает упоминания в моём повествовании, ибо является более важной особой нежели Пикард или даже я сам.

Согласитесь, что это не мы с Пикардом изо дня в день впряжены в коляску, гружёную багажом и пассажирами, которую надобно везти за собой не взирая на ухабы, спуски и подъёмы, за половину торбы ячменя, за пару охапок сена, за три ведра воды в сутки и удары без счёту вожжами или кнутом по крупу. Нашу лошадку в Париже продавец ласково называл Adele;, у нас же она вскорости превратилась в Адэ;льку за свой спокойный норов.

Низкие серые тучи, подгоняемые сырым и холодным осенним ветром быстро плыли над размокшими сжатыми полями по сторонам дороги. Мы уж миновали деревню Подкрестье, когда у ветряной мельницы, на косогоре над узкой и мелкой речкой которую в половодье курица вброд перейдёт и перьев не замочит, коляска наша пошла юзом под откос, да и опрокинулась, вывалив нас с Пикардом в жирную холодную грязь. Пикард не пострадал, а я подвернул левую ногу на скользкой глине, когда сгоряча попытался вскочить на ноги после падения. Пикард помог мне подняться на ноги, воскликнув: "Аllons, courage!"

Вокруг опрокинутой коляски и разбросанных вещей начали кучковаться охочие до дармовых развлечений пейзане. Они не спешили нам на помощь, вероятно приняв за иноземцев-французов, народная "любовь" к которым хорошо известна после памятных событий 1812 года. Они стояли, переговаривались, смеялись над нашим видом, показывали пальцами и махали руками. Мальчишки же носились вокруг коляски и свистели в два пальца. Того и гляди в нас бы полетели комья грязи, но тут прибежали двое дворо;вых людей, с их слов посланных барыней нам в помощь и с приглашением пообедать, и всё наладилось.

Адэ;льку враз выпрягли и увели на конюшню. Коляску, у которой обнаружилась погнутой задняя ось, покатили на руках в ку;зню. А нас, кое-как отчистив с одежды налипшую грязь, чуть не под руки, отвели в барский дом. Через речку нас перевели по деревянному мосту, где мой Пикард чуть не сверзился в воду, оскользнув на мокрой после дождя доске.

Усадьба была попроще, чем "Белая Дача", но господский дом тоже имел колоннаду по фасаду со всеми ухо;жами, садом, огородом и прочими, нужными для житья на селе, постройками. О нас уже позаботились, мне с Пикардом отвели две гостевые комнаты на втором этаже, окнами в сад. Я сменил грязное верхнее платье, поменял бельё, вымыл лицо и руки, причесался, брызнул из склянки на отвороты фрака несколько капель "Еau de Cologne" ("Кёльнская вода") и пошёл представляться барыне.

К обеду стол уж был накрыт. Я представился барыне, которая оказалась особой весьма пригожей на вид. Этакая слегка полноватая блондинка, с лицом несколько простоватым, но приятных черт. Прелестные формы её тела были облечены в светлое муслиновое платье, декольтированное, впрочем, довольно скромно. Звалась она Натальей Павловной, чью фамилию я не привожу из соображений, кои станут понятны читателю чуть позднее...

Мы уселись к столу, после того, как Наталья Павловна осведомилась о моей хромоте (которая к тому моменту почти прошла), о том, как происходит мой "voyage". Узнав, что я только что из Парижа, она с чисто женским любопытством принялась меня расспрашивать "tout ce qui est parisien", обо всём парижском, как-то: какие пиесы ставят в тетрах; что нынче можно услышать в "Grand op;ra"... И, главное!!! Что носят парижские дамы в этом сезоне; где нынче талия на платье; и на какой высоте от пола подол; цвет чулок; длина перчаток; какие локоны; и ногти; какой парфюм; какого цвета ленты; фасоны шляпок; высота каблука на туфлях; bijouterie, bijouterie, bijouterie...

Как смог ответил я на град сих вопросов, узнав в ответ, что муж Натальи Павловны спозара;нку убыл на псовую охоту и что ждут его возвращения не ранее завтрашнего полудня. Засим я высказал недоуменье, как можно полноценно жить в этакой медвежьей глуши, вдали от общества и светских развлечений.
"Токайское", каковое было предложено к десерту пошло настолько хорошо, что вскоре я стал обнаруживать всё большую прелесть в барыне Наталье Павловне. Как мне начало казаться. мы были родственными душами, связанными через "Аstral" и "первичные воды", выказывающие общее мнение об окружающем нас Мире. Мы говорили с ней о живописи, о книгах, об упадке нравов, что "c’est bien mauvais, ;a fait piti;" (фр., это очень плохо, это жалко )...

Обед закончился, мы перешли в гостиную. Наталья Павловна устроилась полулёжа на кушетке, облокотясь по-русалочьи на локоть руки. Я пододвинул поближе к кушетке мягкое полукресло, присел на нём боком и мы болтали, болтали...

Болтали о шляпках, веерах, плащах, корсетах, булавках, запонках, лорнетах, цветных платках, рюшах, чулках а jour.
Болтали о романах д;Арленкура, о романах Валтер-Скотта и о стихах Ламартина, об сценическом мастерстве мademoiselle Mars и божественного Тальма...
Она была так хороша, раскрасневшаяся от выпитого вина, в этой соблазнительной позе с изячно изогнутым станом и полной грудью, полускрытой от нескромного мужского взгляда шифоновой косынкой, накинутой поверх декольте, что я, в порыве стра;стного чувства спел парочку игривых куплетов на французском:

La couronne de la cr;ation est la merveilleuse Diane
Tu es un doux r;ve, tu es un doux r;ve
Visions de l;ivresse de l;amour
Je suis ivre, je suis ivre

La couronne de la cr;ation est la merveilleuse Diane
Tu es un ;tre, tu es un ;tre
Dans lequel il n;y a pas, dans lequel il n;y a pas
Dans lequel il n;y a pas un seul d;faut

Ну, вы их тоже слышали:

"Венец творенья - дивная Диана
Вы - сладкий сон, Вы - сладкий сон...."

Короче, еt ainsi de suite...

Между тем из часового шкафа, установленного в дальнем от окон углу гостиной донеслись гулкие мерные удары. Мы с Натальей Павловной, которую я про себя уже называл "ma сh;re Natalie", прервали разговор и молча насчитали двенадцать ударов. Доселе приветливая "моя милая Натали", потупив взор, пожелала мне "приятный сон" и поднялась с кушетки. Я вскочил с кресел, склонился и поцеловал её ручку, губами ощутив атлас её кожи. В ответ она значительно пожала мои пальцы и быстро вышла из комнаты, оставив меня, разгорячённого подаренной надеждой, стоять посреди гостиной.

Дом давно уж спал. В передней храпел во сне слуга. Свечи в канделябрах догорали. Сторож колотил в чугунную доску.

"Где-то поблизости завопил петух. В суп тебя, подумал я с ненавистью." (с)

Вернувшись в свою комнаты, я не застал в них Пикарда, впрочем не особо удивляясь. Вернее всего, он сейчас "Cupidon a fait"- делал "амур" с какой-нибудь "сенно;й" девкой и не думал о своём хозяине, то есть обо мне.

Я переоделся ко сну, сам разыскал и поставил на прикроватный столик графин с "Courvoisier" из возимых с собой припасов, серебряный походный стаканчик, сигару и ещё не разрезанную книжку "Эдинбургская темница". Я налил, выпил, закурил, взял в руки книжку и... И представил, как наперсница-прислуга Натальи Павловны, какая-нибудь Paracha; или Douniacha;, именно сейчас, в спальне наверху, раздевает "ma сh;re Natalie... Как падают к её полным, но стройным ногам одежды для дня... Как скрывается её круглый стан под полупрозрачными одеждами для ночи.

-Mais qui diable ? -подумал я. -Чего я жду? Она пожала руку мне со значеньем. И буду я дурак и "clown", если не совершу, вот прямо сейчас, "visite nocturne" моей милой Натали. Как там поётся в опере: "Только тот достигнет цели, кто не знает слово страх!"

Я накинул на плечи шёлковый халат с бранденбурами, вдел ноги в домашние туфли, выпил на дорожку стаканчик коньяка и тихо притворя за собой дверь двинулся в темноту коридора, имея в руках лишь огарок свечи. Осторожно и мягко ступая, почти наощупь добрался я до лестницы на второй этаж, тихо радуясь что пора устройства специально скрипучих полов миновала. Кроме шороха войлочных подошв туфель, пения сверчка, отдалённого храпа из прихожей в доме было тихо. Я прокрался к дверям спальни, нащупал медную ручку замка и задул свою свечу. Потом я осторожно повернул ручку. Дверь отворилась бесшумно, видать петли были хорошо смазаны. Сквозь приоткрывшийся проём в коридор проник слабый желтоватый, колеблющийся свет свечи, горящей в спальне Натальи Павловны.
Полог кровати был задёрнут, но он тихо и равномерно колыхался, значит мадам Наталья ещё не отошла ко сну. Я тихо приблизился к кровати, протянул дрожащую от охватившего меня волнения руку к пологу и отдёрнул его...

-Mon Dieu! Massaraksh! - от неожиданности я просто "p;trifier", остолбенел...
Наталья Павловна была в постели не одна! Я видел её разгорячённое лицо и локоны белокурых волос на подушке из-за спины какого-то мужчины, нависшего над Натальей Павловной. Она открыла глаза, увидела мой силуэт и хрипло выкрикнула одно слово. Сквозь шум крови в висках я различил имя - Мишель. Вероятно так звали её "amant", любовника.

Мишель прервал свои занятия, соскользнул боком с Натальи Павловны на перину и прикрылся с головой простынёй.

-Ох! -воскликнула Наталья Павловна, приглядевшись ко мне. -Так это вы, милый граф! А я-то подумала, что это вернулся с охоты муж!
-Бу, Мишель! Это всего мой гость, граф Ну;лин! Перестань прятаться и изволь познакомиться с графом! -с облегчением в голосе произнесла Наталья Павловна, прикрывая обнажённую грудь краем одеяла.

Мужчина выбрался из-под простыни, сел в постели и протянул мне руку для пожатия. Назвался он Михаилом, по фамилии Лидин. Оказалось, что это сосед-помещик, друг дома и семьи.

За год, прожитый мной в Париже, я привык ко многому, но в такую "ситуатьён" попал впервые, а потому первым моим порывом было извиниться перед хозяйкой и уйти, если у её "amant" не появится желания вызвать меня на дуэль. Ведь я им помешал в их "intime"! Но Наталья Павловна меня удержала от ухода, очень мило предложив разделить ложе вместе с ними, стать "devenir troisi;me". Кровь ударила мне в голову и я присел на краешек кровати в смятении чувств.

Видя моё состояние, Наталья Павловна в нескольких словах объяснила мне всё. Оказывается её муж не пропустил ни одной юбки среди дво;рни. А на "охоту" он ездит к жене своего соседа. Любимая поговорка её мужа "Qu;est-ce que la chasse ? C;est le moment o; tout le monde le veut !" (фр., Что такое охота? Это когда всем охота!) А её наперсница Параша проводит времени с мужем Натальи Павловны больше, чем с ней самой. К тому же Параша шпионит за Натальей Павловной. Так, что приходится откупаться - дарить Параше свои старые платья и шубы. Такова сельская жизнь, а потому - "Аvant france!".

И, вы знаете... Я не оказался от этого предложения - "Вперёд Франция!". Лишь моя природная скромность не позволяет мне продолжить рассказ о событиях этой ночи, имевших быть впоследствии.

На следующее утро было мне не по себе. Я не знал, как встречу Наталью Павловну, как встретит она меня. Однако, когда мы увиделись за завтраком, всё прошло очень мило и непосредственно. К обеду вернулся с "охоты" супруг Натальи Павловны. Наталья Павловна представила нас друг другу, мы побеседовали о погоде, о европейской политике и о видах на урожай. Между разговором хозяин сообщил, что видел у кузни нашу коляску, которую уже починили. Мы сердечно распрощались с гостеприимными хозяевами. Супруг Натальи Павловны просил не забывать их и при случае заезжать к ним в имение в гости.

А Наталья Павловна, когда я целовал её ручку, со значением сжала мои пальцы.
====
ТЕТРАДЬ ЧЕТВЁРТАЯ.

По дороге в Петербург, имел я намерение навестить моего лицейского знакомца Алекса. В пути пытался я читать сочинение Гизо "Corneille et son temps. 1813. ("Корнель и его время. 1813"), которое я нашёл ещё более скучным, чем пейзаж по обочинам дороги. По этой причине, либо по результату бессонной ночи, проведенной в трудах "sur le lit de l;amour", сиречь на ложе любви, всю дорогу я продремал. Погода установилась предзимняя, шёл дождь вперемешку с мокрым снегом. Я сидел в сухости и относительном уюте под поднятыми обеими крышами ландо, а вот на месте возницы Пикарду доставалось от разгула стихий. Даже огромный плащ с капюшоном из холстины пропитанной олифой, надетый поверх кафтана, не спасал Пикарда от холода. Пришлось выдавать ему через каждую версту по стопке хлебного вина из штофа, специально купленного для этой цели в придорожном шинке.

Так мы добрались, с Божьей помощью, до села, где обитал мой знакомец и где намеревался я провести несколько дней, дабы дать передохнуть и обсохнуть Адэ;льке и Пикарду, а самому насладиться роскошью общения со старым моим приятелем и, не побоюсь утверждать, другом юности. В лицейские времена за некоторые черты своего характера носил он среди нас, лицеистов, прозвище "Егоза". Я всегда восхищался остротой его ума и литературными талантами. Мы все, в те счастливые молодые года, "грешили" стишками и эпиграммами, где первым среди нас был Алекс. Он и после лицея избрал себе стезю пиита. Слыхал я, что и в прозе он пробовал свои силы. Отчего-то хотелось рассказать мне ему о наших с Пикардом дорожных приключениях. Возможно Алекс смог бы дать объяснение некоторым из них, которые показались мне необычайными, таинственными и даже страшными.

Но, тще;та - юдо;ль смертных сих, твердят о том философы, а жизнь является подтверждением сему изречению...

Друга моего в имении не оказалось, ибо накануне он покинул его, с намерением отправиться в Столицу. Надобно добавить, что сделал он это тайно от властей надзирающих, ибо находился в М-ом в ссылке по обвинению в вольнодумии.

"Вот злонравия достойные плоды!" - так и хочется произнести вслух, но шёпотом, шёпотом... Ибо, вы понимаете, чьё злонравие имеется в виду.

Будучи крайне разочарован несостоявшейся встречей, я спросил у домашней прислуги бумагу, перо, чернильницу и в хозяйском кабинете, стоя за конторкой, исписал несколько листов приветом другу и отчётом о своем странствии. Об одном я просил моего друга, чтоб он нигде не ссылался на меня, коли задумает использовать какой-нито из моих сюжетцев для своих сочинений. Представьте, кем выглядел бы я в глазах "высшего света"? Лавры барона Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена меня абсолютно не прельщают!

Подписал я письмо своим лицейским прозвищем "Твой друг "Зеро;". Прозвище сие, доложу я вам, образовалось из-за моей фамилии, или от моего пристрастия к игре в рулетку и к карточным играм, или по обеим причинам сразу.

Дав просохнуть чернилам, я свернул листы письма текстом внутрь и поискал глазами на письменном столе палочку сургуча. Не сразу, но нашёл её, рядом с настольным бюва;ром. Пламенем горящей свечи я растопил сургуч так, чтобы капля его упала на сгибы листов бумаги и приложил к ещё мягкому сургучу печатку своего перстня. Письмо я оставил на столе, прислонив бумажный прямоугольник к бювару.

Больше делать мне здесь было нечего, надо было уезжать. Я бросил последний взгляд на обстановку кабинета. Шкап карельской берёзы в потолок, за стеклом дверец - полки уставленные книгами в кожаных переплётах. Письменный стол с резной балюстрадой по трём его сторонам и зелёным сукном на столешнице. Конторка обочь стола. Письменный прибор из уральского малахита в виде избушки на "ку;рьих ножках" и бронзовую колодец-чернильницу с откидной крышкой. Перья для письма, гусиные и фазаньи, с изгрызенными в порыве вдохновения кончиками. Стопка рукописных листов, придавленная небольшой статэткой египетской царицы N;fertiti, вырезанной из небольшого куска чёрного базальта.

Я не удержался, приподнял это presse-papiers, взял два верхних листа из пачки и поднёс поближе к глазам. Листы бумаги с водяным знаком 18** года, были покрыты быстро бегущими под наклоном буквами знакомого по лицейским временам почерка. Вот это "Д", сходное с "Z" и "Ж" с большой петлёй посередине. В правом нижнем углу бумажного листа нарисован профиль Вольтера в ночном колпаке с презрительно оттопыренной нижней губой.

Как бы "летящие по белой равнине листа" буквы складывались в слова:

"...мой гувернер оказался пьяницей; второй, человек неглупый и не без сведений, имел такой бешеный нрав, что однажды чуть не убил меня поленом за то, что пролил я чернила на его жилет; третий, проживший у нас целый год, был сумасшедший, и в доме тогда только догадались о том, когда пришел он жаловаться Анне Петровне на меня и на Мишеньку за то, что мы подговорили клопов со всего дому не давать ему покою и что сверх того чертенок повадился вить гнезда в его колпаке. Прочие французы не могли ужиться с Анной Петровной, которая не давала им вина за обедом или лошадей по воскресениям; сверх того им платили очень неисправно. Виноватым остался я: Анна Петровна решила, что ни один из моих гувернеров не мог сладить с таким несносным мальчишкою. Впрочем, и то правда, что не было из них ни одного, которого бы в две недели по его вступлению в должность не обратил я в домашнего шута; с особенным удовольствием воспоминаю о мосье Гроже, пятидесятилетнем почтенном женевце, которого уверил я, что Анна Петровна была в него влюблена. Надобно было видеть его целомудренный ужас с некоторой примесью лукавого кокетства, когда Анна Петровна косо поглядывала на него за столом, говоря вполголоса: «Экий обжора!» Я был резов, ленив и вспыльчив, но чувствителен и честолюбив, и ласкою от меня можно было добиться всего; к несчастию, всякий вмешивался в мое воспитание, и никто не умел за меня взяться. Над учителями я смеялся и проказил; с Анной Петровной бранился зуб за зуб; с Мишенькой имел беспрестанные ссоры и драки. С отцом доходило часто дело до бурных объяснений, которые с обеих сторон оканчивались слезами. Наконец Анна Петровна уговорила его отослать меня в один из немецких университетов... Мне тогда было пятнадцать лет..." (c)

Я аккуратно водворил листы бумаги под пресс-папье и удалился из кабинета.

Каково было огорчение Пикарда, а ещё большее Адэ;льки, когда они узнали, что надобно уезжать недотискав зазевавшуюся дворовую девку и не дожевав овса в торбе.

Кто чем больше был огорчён, представьте сами.
=====
­­­­­­­­­­ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ.

В лучах закатного солнца блеснули в вышине "ангел" на шпиле Петропавловки и "кораблик" над зданием Адмиралтейства, когда наша коляска въехала в Град Петра со стороны деревни Пулкола. Тут уж я Пикарду принялся указывать куда надобно ехать. По Обуховскому проехали, перед мостом чрез Фонтанку поворотили направо на набережную и уж пред самой Мойкой добрались до бабушкиного дома.

Сердце сжалось от дурного предчувствия, едва заметил я под треугольным портиком промеж колонн колыхающийся на лёгком ветру креп.
Коляска стала перед парадной дверью, я выбрался из неё на неверных ногах. Бабушкин камердинер, его я помнил в лицо, отворил передо мной тяжёлые двери. По мраморным ступеням лестницы взбежал я на второй этаж. Князь Василий встретил меня в бабушкином кабинете и обнял, слёзы покатились из покрасневших глаз его.

-Paul, grand;maman est morte hier d;un accident vasculaire c;r;bral...... Quelle douleur ! Sois fort, fils... (-Пауль, вчера бабушка умерла от инсульта... Какая боль! Будь сильным, сынок...)
-Oh, mon oncle, c;est une grande tristesse ! Qu;elle repose en paix ! (-Ох, дядюшка, это большое горе! Царствие ей Небесное!)

Опираясь на трость, взяв меня под руку князь Василий повёл меня в домашнюю церковь, освящённую митрополитом Филаретом во имя Пресвятой Троицы. Слуги сопровождали нас, отворяя пред нами и затворяя за нами двери.

Церковь сияла светом десятков свечей, горящих в канди;лах под иконами и в углах. От запаха ладана из кадила священника, читающего псалмы и молитвы у гроба и горячего свечного воска дыхание моё перехватило. Гроб стоял пред иконостасом на козлах, скрытых под пологом из лазоревой парчи и утопал в асфоделиях.

Grand;maman лежала накрытая от ног до шеи парчовым покрывалом, сложив руки на груди. Щёки её были нарумянены, дабы скрыть чрезвычайную бледность кожи. Глазницы были сокрыты тенями. На голове у неё был надет фиолетовый капор, завязанный на подбородке. На измождённом недугом лице застыла гримаса, как будто покойная перед смертью хотела что-то сказать, но не успела этого сделать, потому как сама Смерть запечатала её уста. Я приблизился, нагнулся и прижался губами к её рукам. Руки те были выстужены холодом смерти. Я не смог и не хотел сдержать слёз, хлынувших у меня из глаз. Grand;maman заменила мне матушку, после её ранней кончины. И этим сказано буде всё. Так стояли мы с князем Василием и плакали. Слёзы смягчили душевную боль. Поклонившись глубоко и перекрестившись, молча отошли мы ко двери.

Вернувшись в кабинет, князь Василий достал из потаённого ящика лист плотной бумаги. То было завещание. По нему мне отходил этот дом, подмосковное именье и миллион рублей на ассигнации в Дворянском банке. Кое-какие суммы и подарки были завещаны старым слугам и приживалкам.

-Таким образом, Paul, ты теперь обеспеченный молодой человек. Светские городские кумушки уже называют тебя самым завидным женихом и судачат об удачных партиях с лучшими невестами на выданье нынче. Анна Федотовна, Царствие ей Небесное, хлопотала за тебя об устройстве на службу. Полагаю, что теперь того уже не надобно, -произнёс князь, доставая табакерку из кармана. Я согласился с мнением князя.

Весь следующий день был наполнен скорбью. Часу в девятом процессия от дома двинулась в сторону Лавры. Четыре "мортуса"-факельщика с горящими свечами в руках шли по сторонам чёрного, с балдахином и драпировками, катафалка, влекомого шестёркой вороных, запряжённых цугом и украшенных попонами и султанами из страусиных перьев. Другие "мортусы" вели лошадей под уздцы. Впереди катафалка шествовал главный факельщик с булавой, увитой траурным крепом. Всего "мортусов" было числом дюжины в две или, даже, более. Одеты они были в белые ливреи, обшитые по обшлагам, воротникам и карманам серебряным галуном и, белые же, цилиндры. А на руках имели они белые перчатки.

Позади катафалка ехали в каретах и колясках те, кто провожал в последний путь покойную графиню.

Так, шагом, процессия добралась до Лавры. А там уж ждала свою жертву разверстая пасть могилы... Священник прочитал молитву. Постояли в молчании, потом бросили провожающие по горсти песка в яму и замелькали лопаты могильщиков, и загремели комья земли о гроб. "The rest is silence..." (англ., "Дальнейшее - молчанье...")

Дела, оставшиеся после кончины бабушки оказались несколько запутанными и потребовали моего внимания. Зима в делах и заботах пролетела для меня незаметно. В светском обществе я не появлялся. Карты и рулетка меня более не занимали. Перечитывал читанные в отрочестве сочинения Плутарха, "Записки..." Юлия Цезаря, сочинения Карамзина. Глухо до меня доходили слухи, что к внезапной кончине старой графини имело отношение какое-то странное дело. Будто бы у её молодой наперсницы (я видел её мельком на похоронах) появился ухажёр. Был он беден и не лишён желания "урвать у жизни шанс"... "Saisir une chance dans la vie", как говорят французы. Надобно сказать, бабушка моя в молодости стала персоной исторического анекдота. Что в нём правда, а что вымысел судить мне трудно. Князь Василий, ещё давно, как-то рассказал мне, что в бытность grand;maman в Париже (ещё при жизни дедушки), проиграла она в фараон герцогу Орлеанскому крупную сумму. Проиграла под честное слово. Деньги надо было отдать, да где их было взять? Один из бабушкиных тамошних знакомцев, граф Сен-Жермен, известный в обществе чуть не как волшебник, предложил бабушке отыграться и открыл ей три выигрышные карты. Бабушка поехала в Версаль, понтировала и не только вернула проигранное, но и осталась в "rester b;n;ficiaire", в барыше. Желая узнать тайну выигрышных карт, сей молодой человек, якобы, проник ночной порой в бабушкины покои в надежде вымолить у неё эту тайну. Но от неожиданности ночного визита, старая графиня была испугана до смерти и скончалась. По мне, так эта история была простым продолжением старого анекдота о графе Сен-Жермене и его картах. Я отписал и этот анекдот другу моему в М-ое.

Я люблю этот Город. Белые мраморные статуи среди деревьев Летнего сада; золочёный купол Исаакия; быстрые воды Невы; дворцы на берегах тёмных и узких протоков и каналов; пылающие в полнеба закаты; колдовские "белые" ночи не исполнившихся мечтаний; мачты парусников в Заливе; свинцовая гладь воды между берегами Ораниенбаума и Котлина; огни на ростральных колоннах на Стрелке; "Медный всадник" вздыбивший своего коня на "Гром-камне"... Но в Городе этом мне холодно зимой. Весной и осенью мне в нём зябко, а летом... Что ж, летом в нём бывает тепло и сыро... Мне не хватало в этом Городе солнечного света; голубого моря; безоблачного синего неба; жарких ночей; лёгкого бриза; запаха цветущих апельсиновых деревьeв, красного, как рубин, тёрпкого на вкус вина; лёгких белых одежд; ожидания счастья и, быть может, любви....

Весною предпринял я поездку в Италию.
======
­­­­­­­ТЕТРАДЬ ШЕСТАЯ.

Выехали мы из Санкт-Петербурга в середине мая, когда дороги в округе чуть подсохли. На этот раз путешествовал я в бо;льшем комфорте, нежели ранее - в дорме;зе, запряжённом парой лошадей. Кроме Пикарда, как слуги, в путешествие я взял старого, но всё ещё крепкого физически, кучера Герасима. Герасим был немой, но не с рождения, а по случаю с ним приключившемуся ещё в детстве. В людско;й слуги рассказывали друг другу, что Герасим, ещё малы;м пошёл с деревенскими ребятами по грибы в лес и пропал в том лесу. Искали его потом по лесу два дня, аукали. Думали что загрыз его медведь. А через неделю он сам выбрел из леса, ляда;щий, оборванный, окусанный комарьём. Его принялись расспрашивать, а он только мычит, слова произнесть не может. Что-то или кто-то, видать, напугал мальчонку. Так решили тогда деревенские.

А в качестве бодига;рда, нанял я козака;. Звался он Корний Чуб. Был тот запоро;жец мо;лодец лет сорока, крепкий, жилистый, среднего роста со плечами шириной не малой. Был он искусен как в кулачном бою, так и во владении саблей и кинжалом-ятаганом. Свёл я с ним знакомство, когда хотели взять его полицейские чины в кандалы за то, что устроил пьяный дебош в Портовом трактире на Васильевском острове. В ту пору проезжал я мимо и велел остановить карету, дабы с удивлением узреть как может один человек голыми кулаками десятерых наземь уложить. В Город Чуб попал с соляным обозом, пришедшим Юга. При обозе был он охранником, да загулял в Городе, запил и отбился от своих. А обоз-то и ушёл без него. Нанял я его на службу за десять рублей серебром в год, за одежду, еду и выпивку по воскресным дням и прочим праздникам.

Летом ехать в дорме;зе оказалось гораздо приятнее, чем осенью в коляске-ландо. Да и ехали мы на юго-запад, а не на северо-восток. С каждым днём становилось всё теплее. Уже ельники и березняки уступили место на обочине тракта совсем другим деревам - дубам, ясеням, вязам. Не испытывая нехватки денег мы останавливались на постоялых дворах, давая отдых лошадям и себе. Путешествие наше было спокойным и гладким, до поры, пока не оказались мы в Трансильвании. Хоть и не советовал мне Чуб ехать через эти края, а выбрать иной путь, пусть длиннее но безопаснее, через Венгрию. Когда я его принялся расспрашивать о причине удлинять путь, он пустился в рассказы о каких-то давешних слухах о "нехороших местах", куда лучше не соваться путникам вообще. Был он при этом совсем не внятен, чего-то не договаривал и, мне так показалось, чего-то он боялся. Я не счёл его доводы убедительными и мы, переправившись через Сомеш на плашкоуте, покатили по дороге вслед заходящему Солнцу.

Уж почти скрылось Солнце за вершинами гор, но никаких указателей у дороги или жилых построек нам не попадалось. Устраивать бивак на обочине лесной дороги (а дорога последнюю версту шла сквозь густой буковый лес), да ещё в преддверии ночи нам ещё не приходилось. Из практических соображений, хотя бы из-за отсутствие топора (даже если бы мы набрали валежника, то его нечем было порубить для устройства костра), нам следовало не останавливаться, а ехать дальше. Благо настало полнолуние и лик Луны всё ярче проступал на фоне быстро темнеющего неба.

Уже почти в темноте из лесу вышел и встал на обочине человек в чёрной свитке, поверх белой кэмашэ (рум., рубаха), белых холщовых широченных шароварах и в опинчах с загнутыми носами, надетых поверх онучей. Герасим натянул поводья, лошади прянули назад, карета остановилась напротив незнакомца.

-Bun; seara! -произнёс человек и поднял руку в приветствии.
Чуб спрыгнул с запяток и подошёл к нему держа одну на рукоятке ятагана, а другой придерживая саблю у бедра.
-Salutare si tie! Unde este cel mai apropiat sat? (рум., И тебе привет! Где ближайшее селение?) -слегка запинаясь произнёс каза;к.
Ответы незнакомца из леса Чуб переводил мне.
Незнакомец ответил, что через версты полторы дорога выведет к селу Satul Аlb (Белое) и попросил подвести его.
Чуб высек кресалом искру, поджёг трут и посветил незнакомцу в лицо. Тот отвернул его в сторону, лишь блеснули недобрые глаза, да скривился рот в недовольной гримасе.
-Тебя как звать, человече? -спросил Чуб.
-Айоргу, моё имя. А больше чего тебе знать? -довольно грубо прозвучал ответ.

Но, делать нечего, надобно было ехать дальше. Айоргу взобрался на запятки, Чуб пристроился рядом с ним.
Герасим щёлкнул вожжами по крупам лошадей, карета тронулась и покатилась по дороге поскрипывая рессорами.
До села Белого было все три версты с "гаком". И "гак" тоже оказался не маленький, но - доехали. Лес отступил к предгорью. Открылась в свете Луны холмистая равнина, а на ближних холмах тускло светились окна бревенчатых домов под высокими остроконечными крышами, крытыми соломой. Каждый дом стоял на невысоких толстых деревянных столбах.

Айоргу махнул рукой в сторону одной из хат, той, что ближе к дороге. Герасим натянул правые поводья и дорме;з подкатил плетню, огораживающему участок вокруг дома. Айоргу крикнул что-то так неразборчиво, что Чуб пожал плечами, не дав мне перевода. Дверь распахнулась и на небольшую террасу перед дверью выбежала стройная фигурка с тонкой талией и высокой грудью. Женщина была одета в тёмную юбку поверх белой рубахи с подолом длиной до лодыжек и подпоясана фартуками спереди и сзади. В неверном лунном свете из кареты большего разглядеть было невозможно.

Нас жестами пригласили пройти в дом. Внутри дом был разгорожен на две половины, имелись и выгородки для каких-то подсобных помещений. В той половине, куда нас привели, горел очаг и две лучины разгоняли тьму по углам. Вдоль стен стояли широкие лавки, у той стены, что напротив окон, затянутых бычьим пузырём, стоял длинный деревянный стол. В "красном" углу, под рушниками была устроена "божница" с чьим-то тёмным, едва различимым под слоем пыли и копоти ликом.
Повинуясь словам нашего провожатого, женщина принесла из-за перегородки глиняные тарелки с вареной мамалыгой, кувшин с молоком и деревянные ложки. Вероятно, это была их единственная и основная еда. Я распорядился и Пикард притащил из кареты корзину с возимой нами с собой провизией. Он выставил содержимое корзины на стол. Чуб перевёл хозяевам дома моё приглашение разделить с нами ужин. Айоргу ответил, что ему надо присмотреть за скотиной и вышел.А пригожая хозяйка, присела на скамью рядом со мной.

Оказалось, что зовут её Анка и она сестра хозяина. Анка особо не чинилась и выпила предложенный ей стакан вина, отдав своё внимание закускам из нашей дорожной корзины. Я её выбор понял сразу. Если кто не понял, то попробуйте хотя бы неделю питаться варёной мамалыгой с молоком.

Изрядно закусив и выпив мы начали ощущать неодолимое желание заснуть. Пикард, Чуб и Герасим устроились спать на лавках, положив на них под себя всю мягкую одежду, что была при нас. Хозяин Айоргу не возвращался. Анка прибрав со стола посуду удалилась на другую половину дома. Лучины догорели, коротко прошипели упавшие в воду угольки. Очаг почти угас, лишь багрово светились угли. Сквозь бычьи пузыри внутрь дома проникал лишь тусклый рассеянный свет. Я вспомнил все женские стати Анки и мой сон как рукой сняло.

Поднявшись с лавки я пошёл на другую половину дома. Анка ждала моего прихода. Она крепко прижалась ко мне всем телом и впилась поцелуем в губы. Губы её были неожиданно холодны, но я тут же забыл об этом. Я почувствовал её всю - упругость груди и живота, её сильные бёдра прижавшиеся к моим бёдрам. Она начала наклоняться назад, руками потянула меня за плечи, повалив на себя и на широкую скамью. Её руки лихорадочно зашарили у меня на поясе, расстёгивая и стягивая с меня панталоны. Потом она, всё также лихорадочно, начала расстёгивать рубашку у меня на груди. Я весь горел от желания, буквально вжимаясь в тело, лежащее подо мной. Губы её, всё такие же холодные, я ощутил на своём горле. Внезапно пальцы её замерли и она издала стон, похожий на тихий рык зверя. Я принял этот рык за зов страсти, задрал её юбки и сильнее прижался к ней. Крестик на моей груди врезался мне в кожу, будучи прижатым к её ключицам. Анка громко вскрикнула и с неженской силой и оттолкнула меня от себя так, что я упал на пол и откатился в сторону. Опрокинутый на спину, я натягивал на бёдра панталоны, когда увидел над собой летящий на меня силуэт. Анка прыгнула на меня и принялась меня душить. Я внезапно почувствовал исходящий из её рта тяжёлый отвратительный запах разлагающейся плоти, с омерзением отбросил это существо от себя и вскочил на ноги. Она ещё раз бросилась на меня. Повторю, силы её были сравнимы с моими, если не превышали их.
-Господи, помоги! -понеслась у меня в голове мысль.

Мне удалось ещё раз отбросить её от себя. Она ударилась спиной о дощатую перегородку, которая затряслась от удара. С крюка, вбитого в доску, сорвалась коса, доселе висевшая на крюке. Падая вниз косовище перерубило шею этому суккубу. Из перерезанной артерии ударили фонтаны крови, голова со стуком откатилась в сторону. Но не это было самое страшное. Лишившись головы тело существа продолжало жить. Оно двигалось, то наклоняясь к полу, то выпрямляясь. Оно шарило вокруг себя растопыренными руками. Оно искало свою отрубленную голову. Это было так ужасно, что ноги мои буквально приросли к полу. Между тем существо нашарило свою голову, закатившуюся под лавку и принялось прилаживать её у себя на плечах. Не сразу получилось приладить голову. Сначала голова приросла к шее затылком вперёд. Это не смутило существо, просто оно повернулось ко мне лицом и пятясь начало приближаться ко мне. Как не странно, эта нелепая картина - пятящийся на меня суккуб, помавающий в воздухе руками по сторонам, побудила меня к действию. Ещё одна мысль промелькнула в моей голове: каким образом я вижу то, что вижу почти в полной темноте. Промелькнула и пропала за отсутствием правдоподобного ответа. Суккуб был уже в шаге от меня.

В голове моей пронеслось взявшееся откуда-то: "Горе! малый я не сильный; Съест упырь меня совсем!" (с)

Я выбежал на другую половину, захлопнув за собой дверь и подперев пустой лавкой. Мои спутники всё так же безмятежно спали на другой лавке, а в запертую дверь, издавая пронзительные вопли, ломился суккуб. И вопли эти были услышаны. Откуда-то из-за стен донёсся ответный вопль. Я выхватил из ножен спящего Чуба ятаган и одним прыжком очутился у окна.

Взмах моей руки! Лезвие ятагана прорезает бычий пузырь в раме окна. Пузырь лопается и в хату хлынул поток лунного света. Я выглянул в окно и волосы мои на голове встали дыбом. В мертвенно-ярком свете полной Луны, на сельской площади вокруг колодца с "журавлём", медленно крутилось сбившись в плотную толпу, не меньше сотни голов волколаков и людей. Иногда над толпой возникал обращённый к круглому лику Луны одинокий и тоскливый волчий вой, который сразу же подхватывался сотней голосов.

Я бросился к спящим, начала трясти и тормошить их. Но они продолжали спать колдовски навеянным сном. Тогда я бросился к очагу, лезвием ятагана выгреб из него на пол тлеющие угли и обжигая пальцы и ладонь поднёс один уголёк к щекам спящих.

Это возымело действие они проснулись. Первым понял, что сейчас нас начнут есть, был коза;к Чуб.
-Мати твою так! -сквозь зубы прошипел он, схватил за шиворот Герасима и Пикарда и вытолкнул их из хаты во двор. Нас спасло то, что Герасим не успел распрячь коней. Мигом он взлетел на облучок, а мы вскочили внутрь кареты. Герасим хлопнул вожжами, огрел по крупу кнутом, застоявшиеся кони взяли вскачь, карета понеслась, Чуб успел вскочить на облучок и оглянулся назад. Толпа у колодца уже не ходила по кругу, а бросилась вслед за каретой. Волчий вой, улюлюканье и топот ног приближались. Герасим,оглядываясь через плечо охаживал коней кнутом. Я видел его вытаращенные в ужасе глаза. Оглянувшись в очередной раз и узрев огромного волколака несущегося по дороге вровень с облучком, он внезапно заорал: -Но-о-о, мёртвые! Аллюр, аллюр!

Кони рванули. Прыжок волколака запоздал и он оказался под задним колесом. Карета подпрыгнула, чуть не перевернувшись на скорости. Волколаки поотстали, но карету огромными прыжками нагоняли люди-вурдалаки. Первой бежала Анка. Свою отрезанную голову она держала в руках перед грудью. Увидев, что догнать карету не удаётся, Анка на бегу размахнулась обеими руками и запустила своей головой в карету. Голова с развивающимися волосами, глазами горящими огнём ярости и оскаленным ртом, с торчащими вниз с верхней челюсти двумя острыми клыками настигла бы карету, если бы коза;к Чуб не перерубил её своей саблей, как рубят с размаху каву;н, пристроенный на плетне у мамкиной бахчи.

Мы ускакали в ту ночь от волколаков и ещё от чего похуже. Иначе, кто бы вам рассказал эту историю?
=======
­­­­­­­ТЕТРАДЬ СЕДЬМАЯ.

Когда Солнце взошло из-за отрогов гор и осветило своими лучами лесную дорогу, то выглянувший из-за стволов деревьев медведь увидел стоящую посередине дороги карету, пару тяжело дышащих лошадей со взмыленными от пота боками и людей, суетящихся вокруг кареты.

Я лежал навзничь на кожаных подушках сидения. Шея моя, в том месте где суккуб укусил меня, болела какой-то дёргающей и вяжущей мысли болью. Пикард достал из несессера круглое зеркальце, я взял его, чтобы посмотреть на место укуса. В зеркало я увидел две багровые точки, каждая размером с горошину. Вокруг точек имелись небольшие припухлости менее интенсивной окраски.

Помимо болевых ощущений в месте укуса, я испытывал дурноту, меня мутило, мысли путались. Когда Солнце осветило лесную дорогу и его лучи проникли внутрь дорме;за, дурнота моя резко усилилась. Мышцы спины и ног напряглись и тело моё выгнулось дугой. Челюсти свело судорогой, я издал мычащий звук и на губах моих показались пузыри пены.

-Эк вас, ваша светлость, угораздило! -воскликнул коза;к Чуб. Вместе с Пикардом они в четыре руки схватили меня, навалились и прижали к сиденью.
-Шторы, шторы задёрни, дурья твоя башка! -в голос проорал Чуб.

Герасим бросился и задёрнул шторки на окнах кареты. Солнечный свет померк. Мне сразу стало легче, мышцы расслабились и я задышал нормально.
Со мной что-то происходило не подвластное моему разуму и не понятное разумению. Я впал в странное состояние, когда тело цепенело в неподвижности, но внутри, как горячяя волна, поднималось какое-то нетерпение... Точнее изложить не получается, еxcu;sez moi...

-Выдержат твои клячи? -услышал я голос Чуба. Герасим что-то ответил, я не расслышал ответа.
-Тоди; гони;, у бо;га, ду;шу, ма;тир! -прокричал козак Чуб. -Мо;же встигне;мо дове;сти!

Уже на краю сознанья, я услышал и почувствовал стук копыт, щёлканье кнута, толчки и скрип рессор. Кони понесли вскачь.
Очнулся я в кромешной тьме. Лишь где-то сбоку и вверху, тлел огонёк масляного светильника. Попытался пошевелиться, но не смог. Понял я, что связан. Судя по запаху, вязали не верёвками, а кожаными сыромятными ремнями. Во рту ощущался железистый привкус. Я попытался позвать на помощь. Получилось плохо - голос сел. Я немного поперхал горлом.

-Эй! Кто-нибудь! -подал я голос, получилось уже лучше.

Меня услышали. По деревянному полу прогрохотали подошвы сапог, лязгнул засов, дверь распахнулась. Чёрный силуэт на фоне света, ослепившего привыкшие к темноте глаза, сделал несколько шагов и склонился надо мной.

-Очнулись, Ваше Сиятельство? До;бре! -это был коза;к Чуб.
-Где это мы? -спросил я у него.

-Точно доложить не могу, Ваше Сиятельство! В доме у одного... Вчера, когда вам плохо стало, я велел Герасиму гнать лошадей, чтобы доехать скорей до какого-никакого человечьего жилья... А приехали мы, незнамо куда.

Дурень Герасим, говорит... Да, да, заговорил наш немой! Видать со вчерашнего перепугу... Говорит, что дорогу ему указал огромный медведь. Вот и повернул Герасим карету на неторную тропу. Прискакали мы к избе посреди леса векового. Никого в избе не оказалось. Мы лошадей-то распрягли, стреножили, обтёрли, да пустили пастись на опушке. Чуть не па;ли лошадки наши от гонки этой. А сами подле вас устроились.

В сумерках уже, из леса вышел человек. Здоровенный лохматый, бородатый малый в зелёном кафтане, кожаных штанах до колен, в гетрах и босиком. Оказалось хозяин местный. Назвался Михе;лем Клюмпфи;сигом. Спросил меня, кто такие, откуда едем? Рассказал ему, что гнались за нами волколаки, а хозяина, то бишь вас, ваша светлость, укусил суккуб. Тут он велел вас отнести к нему в дом и связать ремнями, да покрепче. Объяснил, что пока стоит в небе полная Луна, вас надо опасаться. Сказал, что вы теперь сами будете хотеть напиться чужой крови. И тот, у кого вы кровь будете пить, сам станет таким, как вы. Ещё он сказал, что в том селе, где мы остановились прошлой ночью, людей давно не осталось. Только волколаки и вампиры, то есть оборотни-волки и люди кровососы.

Слухи об этом проклятом селе давно бродят по округе. Дошли они и до местного начальства. Но, как говорят в народе, "пока жареный петух в седалище не клюнет, начальник не пошевелится". Молчит пока начальство... Но вас, ваша светлость, тот ма;лый... Ну, который Михе;ль, попробует вылечить. Вы уж не серчайте на нас, что связать вас пришлось. Страшно уж больно стало. А тут и Герасим застращал нас с Ванькой (так Чуб Пикарда называл, который был Жан-Поль). Говорит, что с хозяином, Михе;лем, не всё ладно. Будто на опушке леса видел он след медвежьих лап, которые вдруг перешли в следы босых ног человека. Герасим говорит, что в детстве его в лесу испугал оборотень в медвежьем обличии. Да так испугал, что онемел мальчонка Герасим на десятки лет...

Коза;к Чуб что-то ещё хотел мне сказать, но в дверях появился человек в зелёном кафтане. В руках он держал глиняный глечик и белую тряпицу. Чуб вскочил с лежанки, посторонился и выскользнул в дверь. Я смотрел в лицо Михе;ля, пока он мазал каким-то сладко пахнущим снадобьем место укуса, разрывал тряпицу на полосы и бинтовал мою шею. Лицо, как лицо... Густые усы переходящие в бороду, буйная поросль волос на голове, маленькие, немного хитрые глаза под мохнатыми бровями. Лекарь мой, начал напевать себе под нос какую-то бесконечную песню. Улавливал я в ней немецкие слова:

-Himmelhaft, himmelhaft, himmelhaft, Auf einem Lindenbein, Auf einem Birkenstock. Alle schlafen in den D;rfern, Sie schlafen in den D;rfern, Eine Frau schl;ft nicht - Es sitzt auf meiner Haut, Spinnt meine Wolle, Mein Fleisch kocht.
(нем., -Скырлы, скырлы, скырлы, На липовой ноге, На березовой клюке. Все по селам спят, По деревням спят, Одна баба не спит - На моей коже сидит, Мою шерсть прядет, Мое мясо варит.)

Голос Михе;ля звучал всё тише, тише, тише... Веки мои опустились и увидел я сквозь них и потолок ослепи;вшую глаза огромную сияющую Луну. Из мохнатой тьмы, что шевелилась вокруг меня, выскочил давешний суккуб, прильнул ко мне и вонзил острые клыки мне в шею. Тело моё напряглось чрезвычайно и лишь кожаные ремни, стянувшие мои руки и ноги удержали меня. Суккуб оставил мою горящую шею и исчез во тьме. Жар начал распространяться по всему телу. Ещё много раз я пытался освободиться от пут. Жажда крови мучила меня чрезвычайно. Постепенно жар начал утихать. Мои пересохшие губы увлажнила ... Нет. Это была не кровь. Это была вода, которую мне в кружке поднёс напиться Пикард. Лунное сиянье угасло, тьма перестала клубиться. Я спокойно заснул. А когда проснулся, оказалось, что с рук и ног моих путы исчезли, я лежал на перине в кровати, а в открытое настежь окно светило утреннее солнце.

По словам Чуба, странный хозяин дома, Михе;ль, ушёл с вечера в лес и велел уезжать нам утром, не дожидаясь его возвращения.
-Так, что, Ваше Сиятельство, кони запряжёны. Можно ехать. И на дорогу нам хозяин припас оставил: туесок мёду, туесок сметаны и полголовы сыру.
Я оставил в горнице на видном месте мешочек с тремя десятками серебряных талеров и запиской со словами благодарности.

После чего, мы уехали.
========
ТЕТРАДЬ ВОСЬМАЯ.

Итак, мы в благословенной Италии, а именно, на берегах и окрестностях узкого и глубокого озера Комо. Тепло, Солнце, потрясающе красивые: небо, водная гладь, горы, деревья, цветы, женщины. Последние из тех, кто приехал на озеро Комо для восстановления здоровья или просто, для того, чтобы отдохнуть от дождя, снега, скуки, сплетен, дурных известий...

Поселившись в предместье Borgo Vico, что неподалёку от Como San Giovanni, отдохнув и легкомысленно позабыв о моих странных дорожных приключениях, пристрастился я к "Pinot Negro" и вернулся к моим прежним увлечениям - карточной игре и к "колёсику" (фр. roulette), благо, что занятиям сиим местное общество было склонно.

Однажды, будучи в числе прочих приглашённых на суаре; на Ви;лла Балбьяне;лло графом ***, встретил я своего знакомца по лицею, Сильверия ***, более известного в наших кругах по прозвищу "Сильвио". К этому моменту Сильвио уже оставил службу в полку Монферата пьемонтской армии. Мы с Сильвио возобновили знакомство и вскоре стали приятелями, с удовольствием и с nostalgi;e вспоминая наши лицейские занятия и шалости.

В один из вечеров мы сидели с Сильвио на открытой террасе brasserie, пили вино и любовались видами на озеро. Полная Луна, висящая над отрогами Альп, и отражающаяся в глади озера почему-то волновала меня. Появилась какая-то тревога, но я успешно справился с настроением, выпив подряд два бокала "Pinot noir". Мы болтали с Сильвио, строя планы на следующий день. Соседний, до того пустующий столик, заняла молодая пара - он и она. Я сразу угадал в них приезжих русских - по чертам лица и белой, не успевшей загореть коже лица и рук.

Внимание моё привлекла молодая женщина, что, в общем-то, вполне естественно и не предосудительно.

Она была совсем юна, ей не было и двадцати лет. Прекрасное лицо её имело чрезвычайно трогательное выражение. Была она замечательно сложена;. Стройный и гибкий стан, угадываемый под лёгким муслиновым платьем, подчёркивали изящно очерченные бёдра. Корсаж был приподнят высокой грудью, холмы и долины которой были целомудренно прикрыты полупрозрачной шифоновой косынкой. Какая-то тихая грусть покидала её лицо лишь тогда, когда она разговаривала со своим concomita;nt (фр., сопровождающий).

Женщина с её спутником, заказав официанту вина и вазу фруктов сидели тихо переговариваясь друг с другом, бросая короткие взгляды на природные красоты и окружающих. Я не мог не удержаться и возвращал свой взор к незнакомке, тем не менее стараясь не выходить за рамки приличия, то есть, regarder longuement...Как это.... Чтобы не "пялиться", как выражается кучер Герасим.

Вероятно нескромное любопытство моё всё же было замечено, потому как, спутник молодой женщины встал, отодвинул свой стул в сторону и подошёл к нашему столику.
-Извините, господа, что прервал ваш t;te-;-t;te, но моя супруга не может отделаться от впечатления, что где-то уже видела вас, сударь. И это впечатление удручает её, - произнёс мужчина и твёрдо посмотрел мне в глаза.
-Разрешите представиться, моя фамилия ***, -незнакомец назвал себя. -А это моя жена, Дарья Васильевна.

Мы с Сильвио встали и также представились, после чего, по предложению Александра Андреевича, как звали супруга Дарьи Васильевны, мы с Сильвио пересели за их столик. Мы разговорились и вскоре недоразумение разрешилось.

В ответ на вопрос молодой женщины, которую про себя я стал называть Дашей, где она могла меня видеть, я рассказал, что лишь недавно вернулся в Петербург из Парижа. Потом, припомнив события прошлой зимы, сказал, что по делам наследования приезжал в свою "подмосковную". А уж там знакомился со своими соседями, отдавая им визиты.

-А не бывали вы с визитом в "Берёзовой роще"? -спросила Даша.
Я ответил, что да, был принят и имел беседу с хозяйкой этой великолепной усадьбы, старой дамой бригадиршей Марфой Сергеевной ***.
-Ах, так вот, когда я вас видела! -воскликнула Даша.

-Видите ли, граф... В ту пору я чувствовала себя нездоровой. По причине недуга посетившего меня, обстоятельства сопровождающие болезнь мою, кажутся мне странными до чрезвычайности. Вот я и пытаюсь найти этим обстоятельствам разумное объяснение, -продолжила молодая женщина.

Немного помолчав, она вновь начала задавать мне вопросы, показавшиеся мне донельзя необыкновенными.
Так спросила меня Даша, знаю ли я такого статского советника Семёна Семёновича ***? На что я ей тоже ответил положительно.
Потом спросила она меня, не замечал ли я чего-либо странного за Марфой Сергеевной и Семёном Семёновичем?
Я ответил, что нет, что показались они мне совершенно обычными людьми, конечно "old timer", как говорят англичане, но ещё вполне находящимися в своём разуме. Вспомнил и сказал, что Семён Семёнович предлагал мне нюхательный табак, да я отказался, сославшись на отсутствие привычки и на то, что предпочитаю сигарный дым.

-А табак он вам предлагал с донником? -спросила Даша.
-Да, помнится с донником. И прищёлкнул ещё, эдак, языком... -ответствовал я ей.
Даша переглянулась с мужем и её лицо стало невыразимо печальным, но при это очень милым.
Даша в волнении поправила на груди платок и мне на миг открылся маленький шрам на её стройной шее.

На том всё и закончилось в тот вечер. Болтая о том о сём, вспоминая забавные случаи из жизни, попивая вино и закусывая фруктами мы чудесно провели время.
На следующий день мы договорились с Сильвио встретиться в Кампионе. Крестовина вертушки крутилась. Крупье выкрикивал: -Les jeux sont faits; rien ne va plus (фр., Ставки сделаны, больше ничего не принимается). Сильвио играл по системе "Parlay", увеличивая ставки при выигрыше. Я ставил на "цвет", рассеянно вспоминая вчерашний вечер, Дашу и странный разговор имевший быть. Наконец Сильвио закончил игру в хорошем выигрыше, я остался при своих и мы покинули заведение имея в виду "osteria". Вино, спагетти... Что ещё надо для счастья в Стране Счастья? Мы заказали большую Pizza Neapolitano и бутыль Chianti. Mia mamma ; una pizzeria! Как же это вкусно и приятно!

Посидев в плетёных из лозы креслах в тени навеса на улице возле "остерии"и выкурив по сигарилле "Bucanero" отправились прогуляться по окрестностям озера. Когда мы оказались на площади piazza Volta, наше внимание привлекла одна руина.

Точнее это был дом носящий следы пожара. Окна нижнего этажа были за;браны толстыми железными решетками, обгоревшие ставни криво висели на полуоторванных петлях, кирпичные стены почернели от времени и копоти обклеены, а ворота были заколочены досками и ужасно запачканы.
Каково было наше удивление, когда у подножия утёса, того что со стороны озера почти примыкал к упомянутому дому, мы повстречали наших вчерашних знакомцев, Александра и Дашу. Мы с Сильвио раскланялись и выразили приятное удивление случайной встрече в столь неожиданном месте.

-Встреча наша, если и случайна, то только с вашей стороны, -ответила Даша. -Мы с Александром Андреевичем пришли к этому дому, отнюдь, не случайно. Дело в том, что...

И Даша рассказала нам историю столь же невероятную, как и имеющую реальное подтверждение. Местные жители рассказывают, что в давние времена, неподалёку от villa d;Este, в своём загородном доме жил некий дон Пьетро д;Урджина, который продал свою душу аccidenti или diavolo, кому-как привычнее произносить это слово... По преданию, дон Пьетро посетил Россию, но исчез, сразу по возвращению. Сын же его, дабы прекратить слухи, объявил что отец его скоропостижно скончался от "apoplessia" и похоронил в земле пустой гроб. С тех пор дом пустовал. Но с десяток лет назад в нём провёл ночь друг её мужа, вместе с двумя своими друзьями. События той ночи, проведенной тремя друзьями вполне определённым образом оказались связанными с событиями случившимися позже и в других местах. Двоих из друзей уже нет среди живущих на земле. Антонио погиб, а второй сошёл с ума и, в конце-концов, бросился с колокольни Ивана Великого. Говорят, что он был внебрачным сыном хозяйки "Берёзовой рощи", старой бригадирши ***. Муж Даши, как и она сама тоже оказались в этой истории, но уже в "Берёзовой роще".

Из рассказа Даши, подтверждаемого некоторыми фразами её мужа, выходило, что бригадирша *** и её друг Семён Семёнович были вампирами, что по-русски то же, что упыри. Муж Даши добавил к её рассказу свои переживания ночи, проведенной в доме бригадирши ***. Он рассказал, как он обручился с портретом Дашиной тётки. Сильвио воспринял эти рассказы как анекдот. Я же... Я поверил рассказу Даши безоговорочно, вспомнив шрам на её шее и сравнив его с отражением в зеркале своего шрама.
===
На этом обрывается запись в последней тетради графа Нулина. Дальнейшая его судьба нам не известна. Возможно, он вместе со своим другом Сильвио отправился в Грецию, на помощь в войне против турецкого ига. Возможно, они оба погибли сражаясь за свободу греческого народа.