Бодрствующий дрозд Триллиум

 «Wake-Robin»
(«Бодрствующий дрозд / Триллиум»)

Джон Берроуз

The Riverside Aldine Series — «Риверсайдская Алдинская серия»

BOSTON AND NEW YORK / HOUGHTON, MIFFLIN AND COMPANY — Бостон и Нью-Йорк / Издательство «Хоутон, Миффлин и компания».

1897 год


ПРЕДИСЛОВИЕ

Перед вами книга преимущественно о птицах, или, точнее говоря, приглашение к погружению в орнитологию. Замысел автора можно будет считать исполненным в той мере, в какой этот труд сумеет пробудить и оживить интерес читателя к столь прекрасному разделу естествознания.

Пусть эта книга написана не столько в строгом академическом духе, сколько с той искренней свободой, что рождается из любви и давней душевной привязанности, я ни разу не позволил себе вольного обращения с фактами. Мое воображение не заходило так далеко, чтобы исказить истину или приукрасить её в ложном свете. Свой урожай я собирал скорее в лесной глуши, нежели в тиши кабинета. То, что я предлагаю читателю — это бережная, добросовестная летопись подлинных наблюдений и личного опыта; каждое написанное здесь слово истинно от начала и до конца. Но более всего в орнитологии меня всегда увлекал сам поиск, погоня, радость открытия; та её сторона, что сродни охоте, рыбалке и другим диким забавам и которую я мог унести с собой в своём взоре и слухе, куда бы ни направлялся. Я не могу с полной уверенностью ответить на вопрос поэта: „Назвал ли ты всех птиц, не имея ружья?“ — или разделить настроение лирического стихотворения „К белошейной зонотрихии“, в котором запечатлены сам певец и места его обитания, но сама птица остаётся неопознанной на своей ольховой ветви.

Иными словами, я стремился запечатлеть живую птицу — птицу в лесу или в поле, со всей атмосферой и очарованием родных мест, а не просто в виде набитого чучела с бездушным ярлыком.

Мне бы больше подошло более точное и конкретное название для этой книги, но, так и не сумев подобрать ничего подходящего, я стал искать слово, которое было бы полностью созвучно атмосфере и духу моих очерков. И мне кажется, я нашёл его в названии «Wake-Robin» — народном имени белого триллиума, который расцветает во всех наших лесах и знаменует собой возвращение пернатых.

ОГЛАВЛЕНИЕ


Возвращение птиц (The Return of the Birds)
В тени болиголовов (In the Hemlocks)
Адирондак (Adirondack)
Птичьи гнёзда (Birds'-Nests)
Весна в столице (Spring at the Capital)
Берёзовые побеги (Birch Browsings)
Сиалия / Голубая птица (The Bluebird)
Приглашение (The Invitation)

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПТИЦ

Можно с полным правом сказать, что весна в нашем северном климате длится с середины марта до середины июня. По меньшей мере весенний прилив продолжает прибывать вплоть до июньских дней, и лишь после летнего солнцестояния молодые побеги и ветви начинают твердеть, наливаясь древесной силой, а трава постепенно теряет свою былую свежесть и сочность.

Именно это время знаменует собой возвращение птиц. Один-два наиболее стойких или наполовину одомашненных вида, вроде певчей овсянки и сиалии, обычно прилетают еще в марте, тогда как более редкие и яркие лесные пернатые завершают это шествие в июне. Каждая новая пора наступающего сезона выводит на передний план определенные виды птиц, подобно тому как это происходит с цветами. Одуванчик подсказывает мне, когда стоит высматривать ласточку; кандык — когда ожидать лесного дрозда; когда же я нахожу цветущий триллиум, то точно знаю: весна окончательно вступила в свои права. У меня этот цветок ассоциируется не просто с пробуждением странствующего дрозда — ведь он бодрствует уже несколько недель — а с исконным, всеобщим пробуждением и обновлением природы.

И всё же явление и исчезновение птиц во многом остаётся тайной и неожиданностью. Мы выходим утром — и не слышно ни дрозда, ни виреона; выходим снова — и каждое дерево, каждая роща полнятся музыкой; а затем выходим ещё раз — и всё затихает. Кто видел, как они прилетают? Кто видел, как они улетают?

Вот, к примеру, этот задорный малыш-крапивник: шныряет взад и вперёд сквозь изгородь, ныряет под кучу хлама и выныривает в нескольких ярдах от неё. Как удаётся ему с этими крошечными округлыми крыльями одолевать градусы и климатические пояса, прибывая всегда точно в срок? Прошлым августом я видел его в самых глухих дебрях Адирондака, нетерпеливого и любопытного, как обычно; а несколько недель спустя на Потомаке меня приветствовал всё тот же стойкий маленький хлопотун. Путешествует ли он неспешными переходами, перелетая от куста к кусту и от леса к лесу? Или же в этом плотном крошечном тельце сокрыты сила и отвага, позволяющие бросить вызов ночи и верхним слоям атмосферы, чтобы покрывать мили единым махом?

А вон та сиалия с отметиной цвета земли на груди и неба — на спине; неужели она спустилась прямо с небес тем погожим мартовским утром, когда столь тихо и жалобно поведала нам, что, если нам будет угодно, весна уже пришла?

В самом деле, в возвращении птиц нет ничего более любопытного и интригующего, чем первое появление — или слухи о появлении — этого маленького синего мундирчика. Птица поначалу кажется просто блуждающим в воздухе голосом; её призыв или трель слышны ярким мартовским утром, но невозможно понять, откуда они доносятся; они падают, словно капля дождя при безоблачном небе. Вглядываешься, вслушиваешься, но всё тщетно. Погода меняется, наступает похолодание со снегом, и может пройти неделя, прежде чем я снова услышу эту ноту, а в этот или, быть может, в следующий раз увижу саму птицу, сидящую на колышке изгороди и приподнимающую крыло, когда она задорно окликает свою подругу.

Теперь её песни звучат с каждым днём всё чаще, птиц становится больше, и, перелетая с места на место, они перекликаются и поют всё увереннее и радостнее. Их смелость растёт, пока наконец не увидишь, как они с дерзким, испытующим видом кружат возле амбаров и пристроек, заглядывают в голубятни и окна конюшен, осматривают сучки-дупла и водокачки, озабоченные лишь поиском места для гнезда. Они затевают войну со странствующими дроздами и крапивниками, задирают ласточек и, кажется, целыми днями обдумывают план того, как бы силой захватить один из глиняных домиков последних. Однако по мере того как сезон продвигается вперёд, они постепенно уходят на второй план. Завоевательные планы, к которым они, казалось, поначалу были так склонны, забываются, и птицы вполне мирно обосновываются в своих старых владениях на далёких, покрытых пнями вырубках.

Вскоре после сиалии прилетает странствующий дрозд; иногда это происходит в марте, но в большинстве северных штатов апрель — истинный месяц дроздов. Огромными стаями они проносятся по полям и рощам. Их свист слышен повсюду: на лугах, на пастбищах, на склонах холмов. Стоит зайти в лес, как сухая листва шуршит от взмахов их крыльев, а воздух полнится их задорным гомоном. Обезумев от радости и оживления, они бегают, прыгают, кричат, гоняются друг за другом в воздухе, пикируя и проносясь между деревьями с опасной быстротой.

В пору сбора кленового сока — этого вольного, увлекательного занятия, балансирующего на грани труда и забавы, которое всё ещё сохраняется во многих частях Нью-Йорка, как и в Новой Англии, — дрозд становится вашим неизменным спутником. В солнечный день, когда земля обнажается от снега, вы встречаете его на каждом шагу и слышите в любые часы. На закате, устроившись на верхушках высоких клёнов и устремив взор к небесам, в порыве полного самозабвения он выводит свою простую песню. И когда он поёт вот так, посреди обнажённых, безмолвных деревьев, над сырой, холодной землей, пока в воздухе ещё чувствуется зимняя стужа, во всём круглом годе не сыскать певца нежнее и милее. Его песнь удивительно созвучна этой картине и этому моменту. Какими округлыми и чистыми кажутся эти ноты, и как жадно наш слух впитывает их! Стоит прозвучать первому колену — и чары зимы окончательно рушатся, а память о ней уносится куда-то вдаль.

Наш дрозд — одна из самых родных и демократичных птиц; он член семьи и кажется куда ближе нам, чем те редкие экзотические гости вроде садового трупиала или красногрудого дубоноса с их отстранёнными, благородными повадками. Выносливый, шумный, игривый, дружелюбный и домашний в своих привычках, крепкий на крыло и отважный духом, он первопроходец в семействе дроздовых, вполне достойный тех более утончённых мастеров, чьё появление он предвещает и к встрече с которыми нас в некотором роде готовит.

Мне бы хотелось, чтобы этот дрозд был чуть менее простонародным и плебейским лишь в одном отношении — в строительстве своего гнезда. Его грубый материал и топорная кладка не делают чести ни его мастерству строителя, ни его вкусу художника. Я тем более с особой силой вспоминаю об этом его недостатке, когда наблюдаю вон за тем гнездом колибри. Оно являет собой истинное чудо соразмерности и приспособляемости, достойную оправу для этого крылатого самоцвета; сама основа гнезда соткана из белого, похожего на войлок вещества — вероятно, пуха какого-то растения или кокона гусеницы, — и искусно скрадывается на фоне сука крошечными древесными лишайниками, скреплёнными нитями, тонкими и хрупкими, как паутина. Глядя на миловидный облик дрозда и его музыкальный талант, мы вправе ожидать от него жилища столь же гармоничного и изящного. По крайней мере, я требую от него гнезда не менее чистого и красивого, чем у королевского тиранна, чьё резкое стрекотание по сравнению с вечерней мелодией дрозда — всё равно что грохот кастрюль и чайников рядом со звуками флейты. Песню и повадки дрозда я люблю куда больше, нежели манеры садового трупиала или балтиморской иволги; и всё же его гнездо в сравнении с их постройками выглядит как полуподземная хижина на фоне римской виллы. Есть что-то благородное и поэтичное в висячем гнезде. После воздушного замка нет ничего прекраснее жилища, подвешенного к тонкой ветви высокого дерева, вечно качаемого и баюкаемого ветром. К чему крыльям бояться падения? Зачем строить лишь там, куда могут залезть мальчишки?

В конце концов, мы должны списать это на счёт демократического склада нашего дрозда; он не аристократ, а выходец из народа, а потому в его работе нам следует ожидать скорее прочности, нежели изящества.

Ещё одна апрельская птица, чьё появление порой опережает, а порой отстаёт от прилёта дрозда, и чью память я нежно лелею, — это восточный феб, первопроходец среди мухоловок. В глубине фермерских угодий я обычно замечал его погожим утром в районе Пасхи: устроившись на коньке амбара или сеновала, он возвещала о своём прибытии самым разнообразным набором движений и поз. До этого момента вам, возможно, доводилось слышать лишь жалобную, тоскующую по дому ноту сиалии или слабую трель певчей овсянки; теперь же чистая, живая уверенность феба в своём истинном, телесном присутствии среди нас вновь приветствуется каждым ухом. Через приятные промежутки времени в своей песне он описывает в воздухе круг или эллипс, якобы высматривая насекомых, но на самом деле, как я подозреваю, это чисто художественный росчерк, призванный как-то восполнить несовершенство его музыкального исполнения. Если скромность наряда указывает на силу певческого таланта (как это обычно и бывает), то феб должен быть непревзойдённым в музыкальном мастерстве, ведь ведь его пепельно-серый наряд — это истинное воплощение скромности; да и его сложение вряд ли можно назвать «идеальной фигурой» для птицы. Однако своевременность его прилёта, а также его учтивые, добрососедские повадки с лихвой восполняют любые недостатки в пении и оперении. Спустя несколько недель феба уже редко можно увидеть — разве что когда он стремительно вылетает из своего покрытого мхом гнезда, спрятанного под каким-нибудь мостом или выступом скалы.

Ещё один апрельский гость, прилетающий вскоре за странствующим дроздом (с которым он делит и эту пору, и осень), — это золотистый шилоклювый дятел, известный также под именами «дуплогнёзд», «фликер» или «яруп». Это старый любимец моего детства, и его голос значит для меня очень много. О своём прибытии он возвещает долгим громким криком, повторяемым с сухой ветки дерева или с колышка изгороди, — по-настоящему мелодичный, апрельский звук. Я часто думаю о том, как Соломон завершил своё прекрасное описание весны словами: «И голос горлицы слышен в стране нашей», — и понимаю: чтобы описание весны в этих фермерских краях было столь же точным, оно должно увенчаться похожим образом — «И крик дуплогнёзда доносится из леса».
Это громкий, сильный, звучный зов, который, кажется, не требует ответа, а скорее служит какой-то цели любви или музыки. Это провозглашённый «ярупом» манифест мира и доброй воли ко всем окружающим. Присматриваясь к этому ближе, я замечаю, что большинство птиц, даже не причисляемых к певчим, обретают весной какую-то ноту, звук или возглас, намекающий на песню и пусть несовершенно, но всё же отвечающий целям красоты и искусства. Подобно тому как «ярче отливает шея голубя» и помыслы юноши легко устремляются к прекрасной кузине, тот же обновляющий дух касается и «безмолвных певцов», и они больше не немы; они робко лепечут первые слоги чудесной сказки. Взгляните хотя бы на чистый, нежный свист серохохлой синицы, мягкое гнусавое посвистывание поползня, любовную, живую трель сиалии, протяжную, богатую ноту лугового трупиала, свист перепела, барабанную дробь куропатки, оживление и болтливость ласточек и им подобных. Даже у домашней курицы есть своя простая, довольная песнь; и я готов поверить, что совы тоже искренне желают наполнить ночь музыкой. Весной все птицы — это начинающие или потенциальные певцы. Подтверждение этому я нахожу даже в крике петуха. Цветение клёна не так заметно, как цветение магнолии, но оно гораздо глубже проникает в суть вещей. Это первое биение пульса природы после зимы, её сокровенное, внутреннее пробуждение.

Точно так же и эти первые, робкие весенние голоса птиц, пусть ещё не созвучные высокой музыке, пробуждают в нас гораздо более глубокие чувства, нежели те роскошные хоры, что зазвучат в лесах позднее. Они трогают саму душу, напоминая о возрождении жизни.

В этот же ранний период, часто ещё до того, как сойдёт последний снег, на лесных проталинах появляется певчая овсянка. Её песня — это чистая, несгибаемая вера в тепло. Она может петь на вершине забора под завывание холодного ветра, и в её простых переливах уже чувствуется скорая победа лета над зимой.

Примерно тогда же, в середине апреля, воздух оглашается весёлым, раскатистым гомоном пурпурной лесной ласточки. Её появление — это всегда праздник скорости. Они с шумом занимают старые скворечники, кружатся над крышами амбаров и, кажется, приносят с собой само весеннее небо.

Вслед за ними, незаметно и тихо, лесные опушки заполняют первые древесные славки. Крошечные, подвижные, словно ожившие почки, они без устали обыскивают ветви в поисках первых пробудившихся насекомых. Их голоса пока слабы и напоминают скорее тонкое шуршание или писк, но именно они создают тот неповторимый фоновый гул, который окончательно прогоняет зимнее безмолвие.

Ни один другой орнитолог, насколько мне известно, не приписывал никакой песни нашему привычному маленькому социальному воробью (обыкновенной овсянке); и всё же каждый, кто наблюдал, как он сидит у обочины дороги и с благоговейным видом без конца повторяет свой тонкий, скользящий напев, не сможет не признать, что птица эта несправедливо обделена вниманием. А кто слышал, как поет темноглазый юнко (снежная птица)? Похоже, учёным-орнитологам это неизвестно; между тем у него есть нежная, лепечущая трель, весьма приятная для слуха. Мне доводилось слышать, как он предается этому занятию даже в феврале. Даже воловья птица (буроголовый коровий трупиал) испытывает весной музыкальные порывы и вместе со всеми стремится их выразить. Извлекая звуки, которые кажутся исторгнутыми из самой глубины его естества с величайшим трудом, он надувает перья, распускает хвост и, судорожно вытягивая шею, издает нечто похожее на бульканье выливаемой из бутылки воды.

Май — месяц переходный. Он существует для того, чтобы связать апрель и июнь, корень и цветок. С наступлением июня чаша наполняется до краёв, наши сердца удовлетворены, и больше желать нечего. Совершенство этого сезона, помимо прочего, приносит с собой и совершенство птичьего оперения и песен.

Все мастера сцены уже здесь, и те ожидания, что пробудили в нас странствующий дрозд и певчая овсянка, теперь полностью оправданы. Прибыли все дроздовые; и я сажусь на первый попавшийся камень с полными руками розовой азалии, чтобы просто слушать.

Для меня кукушка прилетает не раньше июня; часто и золотой чиж, и королевский тиранн, и алая танагра откладывают своё появление до этой поры. На лугах во всем своём великолепии царит боболинк (рисовый трупиал); на высоких пастбищах вечерняя овсянка поёт свой свежий вечерний гимн, а леса раскрывают свои объятья навстречу великой музыке дроздов.

Для меня лесной дрозд — это истинный жрец июньского леса. Его песня не имеет ничего общего с суетливым задором ранних весенних вестников. В ней звучит покой, благородство и какая-то священная, чистая меланхолия. Когда солнце начинает клониться к закату, и длинные тени ложатся между стволами вековых деревьев, из самой гущи листвы раздаётся его глубокий, чистый, похожий на удары серебряного колокольчика голос. Кажется, будто сам лес обрёл дар речи и молится в вечерней тишине.

Рядом с ним, в самых тёмных и сырых дебрях, где земля укрыта ковром из папоротников, поёт его близкий сородич — дрозд-отшельник. Его напев ещё более возвышен и отрешён от земного мира. Учёные спорят, чьё мастерство выше, но для меня они оба — непревзойденные гении нашей природы, далеко превосходящие своим искусством знаменитого европейского соловья. Их музыка не утомляет и не заигрывает со слушателем; она звучит так, будто птица поёт исключительно для себя и для самого Творца.

В этот же хор вплетается мягкий, флейтовый голос дрозда Вильсона (веery). Его песня скользит вниз по звуковой шкале, словно кружащаяся по ветру сухая спираль, создавая удивительное ощущение простора и прохлады под пологом леса. Слушая их всех вместе, понимаешь, что июньская чаша жизни налилась до самых краёв.

Особенно меня поражает в этих двух лесных певцах — лесном дрозде и дрозде-отшельнике — то, как тонко они чувствуют акустику своих мест. Сама природа словно создала под пологом леса идеальные концертные залы. Когда поёт дрозд-отшельник, его инструмент — это серебряный горн, звуки которого он разносит по самым уединённым уголкам . Песня лесного дрозда более золотая, размеренная и неторопливая. Её тон невероятно близок к звучанию какого-нибудь редкого струнного инструмента. Однажды, гуляя с другом, мы услышали одного лесного дрозда, чей музыкальный талант превосходил всё, что мне доводилось встречать ранее. Дело было даже не в качестве звука, а в его количестве. Какое изобилие, какой бурный поток! Какие долгие, раскатистые, ускоряющиеся вступления выдавал этот лесной маэстро!

Однако, вернувшись к теме строительства гнёзд, о котором мы говорили ранее, приходится признать, что лесной дрозд в этом вопросе мало чем отличается от своего родственника — странствующего дрозда. Из всех истинных лесных птиц он строит самое неряшливое и топорное жилище. Его гнездо — это тяжёлая чаша из сухих листьев и травы, намертво скреплённая грубым слоем грязи. Оно выглядит чужеродным элементом среди изящных ветвей. Дрозд-отшельник поступает умнее: он и вовсе не пытается возводить высотные замки, а искусно прячет своё скромное гнездо на самой земле, укрывая его среди мха и папоротников, где найти его — задача почти невыполнимая.

Что же касается дрозда Вильсона (вири), то его гнездо строится по тому же принципу: низко, почти у корней, из грубых слоев коры и прошлогодней листвы. Насколько воздушна и неуловима песня этой птицы, настолько же приземлённым и грубым оказывается её быт. Глядя на эти постройки, невольно задумываешься о том, как парадоксально распределила природа свои дары: наделив птиц божественным голосом, она оставила их обделёнными архитектурным вкусом.

Но оставим дроздов в их тенистых соборах и обратим взор к залитым солнцем опушкам, где к началу мая разворачивается совсем иное зрелище. Именно в это время, когда яблоневые сады окутываются нежно-розовой дымкой, в наши края возвращается балтиморская иволга. Её прилёт невозможно пропустить: это не просто появление птицы, это настоящий триумф цвета и звука. Словно живой факел, она проносится между цветущими ветвями, оглашая окрестности звучным, чистым и невероятно радостным посвистом.

Иволга — истинный аристократ среди пернатых. Её гнездо, в отличие от грубых построек дрозда, являет собой шедевр ткацкого искусства. Это глубокий, изящный мешочек, искусно сплетённый из прочных растительных волокон, конского волоса и даже обрывков нитей, которые птица находит возле человеческого жилья. Подвешенное на самых кончиках гибких ветвей высокого вяза, оно убаюкивающе раскачивается на ветру, абсолютно недосягаемое для наземных хищников и любопытных мальчишек.

Вместе с иволгой сады обживает и её скромный родственник — садовый трупиал. Наряд его не столь ярок (в нём преобладают глубокие каштановые и шоколадные тона), а песня звучит тише, но в её торопливых, журчащих переливах чувствуется такая нежность и кротость, что его невозможно не полюбить. Они часто кружат в одних и тех же кронах, устраивая весёлые, но совершенно безвредные перепалки за право первыми обследовать лучшие цветочные бутоны.

Вслед за иволгами майский лес заполняет бесчисленное воинство древесных славок. Если дрозды — это дух и голос леса, то славки — это его цвет и вечное движение. Их здесь десятки видов, и каждый раскрашен на свой лад: у одних горлышко горит чистым золотом, у других бока украшены дерзкими угольно-чёрными полосами, а третьи щеголяют в огненно-оранжевых камзолах. Они прибывают в ту самую пору, когда дубы и клёны только начинают разворачивать свои нежные, полупрозрачные листья.

Славки не поют в привычном смысле этого слова. Их голоса — это тонкий писк, сухое шуршание или торопливый щебет, напоминающий трение песчинок. Но этот тихий гомон не затихает ни на минуту. Мелькая в густой кроне, словно ожившие осколки радуги, эти крошечные создания без устали очищают деревья от мириадов проснувшихся гусениц и личинок. Наблюдать за ними — истинное испытание для глаз: они не сидят на месте и секунды, то взмывая к самым верхушкам, то камнем падая вниз за пролетающей мошкой.

Среди этого пёстрого великолепия особенно выделяется алая танагра. Она появляется ближе к концу месяца, когда лес окончательно одевается в плотную зелень. Её наряд ослепляет: ярко-красное, почти светящееся тело контрастирует с бархатно-чёрными крыльями и хвостом. Когда танагра замирает на фоне сочной молодой листвы, кажется, будто на ветке вспыхнул экзотический цветок. Песня её напоминает голос странствующего дрозда, но звучит более хрипло и торопливо, словно птица простудилась во время долгого ночного перелёта.

К началу июня великий весенний прилив окончательно достигает своего пика. Лес теперь полон, все места заняты, и миграция завершена. Последними, словно замыкая это пышное шествие, прибывают мухоловки-тиранны и кукушки. Королевский тиранн сразу же заявляет о себе: он занимает самую высокую сухую ветку на опушке и оттуда, с воинственным видом хохля свой чёрный венец, бесстрашно бросается на любого, кто посмеет нарушить границы его владений — будь то ворона, ястреб или случайный прохожий. Его резкий, трескучий крик далёк от музыки, но в его отваге есть своё, особое очарование.

А в самой гуще листвы, скрываясь от чужих глаз, раздаётся глухой, гортанный и меланхоличный призыв американской кукушки. Её голос, напоминающий мерные удары по деревянной колотушке, издавна считается у наших фермеров предвестником скорого дождя. Она двигается бесшумно, словно серая тень, и её присутствие чаще угадываешь по звуку, нежели по взмаху крыльев.

Теперь, когда все хоры соединились, весна незаметно перетекает в зрелое лето. Птицы больше не поют из чистого избытка весенней радости или в поисках пары; их помыслы теперь заняты заботой о гнёздах и прокорме вечно голодных птенцов. Музыка становится тише в полдень, уступая место зною, но на рассвете и закате лес по-прежнему звучит как единый, слаженный и великий орган природы.

Именно в эти долгие июньские дни, когда природа замирает в преддверии летнего зноя, наступает время самых глубоких размышлений для натуралиста. Прогуливаясь по знакомым тропинкам, я ловлю себя на мысли, что возвращение птиц — это не просто ежегодное климатическое событие, а великий символ вечного обновления жизни, перед которым блекнут любые человеческие заботы.

Каждый год этот круговорот повторяется с поразительной точностью: от робкого, одинокого свиста мартовской овсянки среди тающих снегов до мощного, многоголосого лесного хора в начале лета. Птицы приносят с собой не только музыку и яркие краски; они возвращают нам веру в нерушимый порядок вещей и напоминают, что за самой суровой и долгой зимой всегда неизменно следует весна.

Уходя из леса в сгущающихся сумерках, когда последние ноты лесного дрозда окончательно растворяются в тишине, я уношу этот мир в своём сердце. Весенний прилив отхлынул, оставив после себя зрелое, спокойное лето, но я знаю, что через год я снова буду стоять на этой опушке, затаив дыхание, и ждать первого, едва уловимого призыва, который возвестит о том, что птицы снова возвращаются домой.