Глава 60. Ответная реакция

Поэма «Двенадцать» становится заработком для семьи поэта. Каждый вечер Любовь Дмитриевна читает поэму в артистическом кафе, где собираются модные поэты и буржуазная богема: ничтожные личности, сильно накрашенные женщины приходят, чтобы послушать «жену знаменитого Блока, продавшегося большевикам». Люба зарабатывает деньги, о работе в театре нечего и мечтать.

Вопреки существующему мнению, Блок отнюдь не был одним из самых популярных и любимых поэтов своего времени. В списке наиболее читавшихся из них его имя (в 1914 году) стояло на одиннадцатом месте, и стихи Блока никогда не раскупались с такой быстротой, как, например, произведения Бальмонта или же Мережковского.

Как поэт, Блок был по-настоящему признан только после Октября, особенно после поэмы "Двенадцать". когда его поэзия стала подлинным достоянием народа. До тех пор он был страстно любим одной только учащейся молодежью, и в этом отношении его слава в начале 1900-х годов очень напоминала аналогичную славу В. Ф. Коммиссаржевской.

После опубликования "Двенадцати" в адрес Блока неслись оскорбления и унизительные заявления. Блока обвиняли в предательстве «идеалов», в отступлении от незыблемого интеллигентского и человеческого канона. Зинаида Николаевна Гиппиус называла его поэму «Двенадцать» «кощунственной», а Иван Алексеевич Бунин расценил сотрудничество Блока с большевиками как проявление человеческой глупости. Потом, уже после смерти поэта, когда стали выясняться ужасные подробности его жизни в «Совдепии» и детали глубокой трагедии, многое было прощено, но ничто не было забыто. Он навсегда остался «заблудшей душой».

Вокруг „Двенадцати" вращаются воспоминания П.Пильского, который руководил в то время „I Всероссийской школой журнализма", одним из лекторов которой был Блок.  Появление „Двенадцати" произвело впечатление разрыва бомбы. Философ и знаток античности Ф.Ф. Зелинский заявлял, что „Блок кончен" и требовал удаления его имени из списка лекторов школы, угрожая в противном случае своим уходом. Ведь для Зелинского революция 1917 года была «великой катастрофой». Пильскому „кое-как, все же, удалось уговорить и умирить" Зелинского, но Блок об этой и о многих подобных историях знал и это на него тяжело действовало. По словам Пильского, Блок ему  печаловался:
—  Меня все невзлюбили.  Как-то сразу возненавидели.
"В те дни Блок казался утомленным, угнетенным. Осунувшийся, бледный, усталый, полубольной. Голос — тихий. Тон — вялый. Взгляд — будто после длинной бессонницы. Тяжелая походка".
Пильский пытался говорить об октябрьской революции,— о „русском  бунте", по его выражению, к которому он относился „далеко  не  восторженно", что и „высказал прямо Блоку";
Тот  ответил  не  сразу:
— Нет, знаете... в этом... что-то есть.
Я  спросил:
-  Что?
Ответа  не  было.

Приведем  отзывы  еще двух  авторов о „Двенадцати", — они очень характерны.  Бальмонт говорит о поэме  мимоходом, в придаточном предложении:
"...его  жуткая и яркая поэма „Двенадцать", когда-то очень заинтересовала и огорчила меня..."
Более пространен отзыв  Алексея Толстого: "Поздней осенью он написал „Двенадцать". Тогда, казалось, можно  было задохнуться от негодования и от ярости: — Блок  стал  большевиком!"

***
Из-за блоковских публикаций 1918 года- таких как, "Интеллигенция и революция" и "Двенадцать" многие питерские литераторы от него отвернулись. И он часто чувствовал себя очень одиноким. Надежда Павлович вспоминала:
"Меня поражало внутреннее одиночество Блока в тогдашней литературной среде.
С подавляющим большинством петроградских поэтов у него не было не только дружбы, но даже близкого знакомства и приятельства, как в прежние годы с Вячеславом Ивановым, Георгием Чулковым, Мережковскими.
С  М.Л. Лозинским у него были корректные, взаимно уважительные отношения.
Кузмин был поглощен собственными переживаниями и стихами, да и был Блоку чужд...  Блок был в хороших отношениях с Зоргенфреем и Сюнненбергом, но это были второстепенные поэты, значения не имевшие... Пролетарские поэты держались особняком. В Союз поэтов они тогда или совсем не входили, или входили только формально, активного участия не принимая. Блок с ними не общался.
Оставался Белый ("брат", как о нем отзывался Блок, но и враг). Братья могут быть и врагами. Они мало встречались, в то время больше на заседаниях Вольфилы. Отношения их были сложны, но Блок и его мать находили у Белого черты гениальные.
Пяст, с ранней молодости связанный с Блоком, разделявший с ним увлечение Стриндбергом, Пяст, к которому Блок всегда относился с терпением и заботой, летом 1920 года не подавал ему руки за "Двенадцать". Блок принимал это с грустной усмешкой, но ему было больно". Все меньше оставалось рядом с ним истинных друзей. Исключением стал С. Алянский – редактор издательства "Алконост", только его Блок хотел видеть все чаще и чаще.

Однако самым страшным для поэта оказался тот факт, что он после "Двенадцати" (а также написанных в том же месяце «Скифов») больше не мог писать стихов. «Скифы» вышли во время подписания Брест-Литовского мира и кажутся пояснением к этому договору, обращенным к союзникам. Для России война закончена, и Блок, исполненный надежд, зовет Европу сделать выбор. А если нет… Тут он не скупится на угрозы.
Это стало последним его крупным поэтическим произведением, Блок говорил, что "оглох" творчески и кончен как поэт. Иногда он раздражался, если ему в этом противоречили. Отталкивал каждое слово о возвращении творчества, считая, что эти разговоры только бередят его рану.

Почему? Многие задавали себе этот вопрос, вот как на него ответил Л. Троцкий: "И то, что Блок написал «Двенадцать», и то, что он замолчал после «Двенадцати», перестав слышать музыку, вполне вытекает как из характера Блока, так и из той не очень обычной «музыки», какую он уловил в 18-м году. Судорожный и патетический разрыв со всем прошлым стал для поэта фатальным надрывом. Поддержать Блока, – если отвлечься от происходивших в его организме разрушительных процессов, – могло бы, может быть, только непрерывно нарастающее развитие событий революции, могущественная спираль потрясений, охватывающая весь мир. Но ход истории не приспособлен к психическим потребностям пронзенного революцией романтика. Чтобы держаться на временных отмелях, нужен был иной закал, иная вера в революцию – понимание ее закономерных ритмов, а не только хаотической музыки ее прилива. У Блока ничего этого не было и быть не могло. Руководителями революции выступали сплошь люди, ему чуждые по психическому складу и даже по обиходу своему. И оттого, после «Двенадцати» он свернулся и замолчал".

Поэма «Двенадцать», которая, как считали многие, собственно и убила поэт. Об этом хорошо сказал Георгий Иванов, заметивший, что Блок-поэт «не ответственен» за создание поэмы. «Первое, – доказывал Иванов, – чистые люди не способны на грязный поступок. Второе – люди самые чистые могут совершать ошибки, иногда страшные, непоправимые. Блок был человек исключительной душевной чистоты. Он и низость – исключающие друг друга понятия… Блок родился с “ободранной кожей”, с болезненной чувствительностью к несправедливости, страданию, злу. В противовес “страшному миру” с его “мирской чепухой”, он с юности создал мечту о революции-избавлении и поверил в нее как в реальность…» В этом суждении- несомненная правда. И правда – последние слова Иванова: «Блок понял ошибку “Двенадцати” и ужаснулся ее непоправимости… Он умер от “Двенадцати”, как другие умирают от воспаления легких или разрыва сердца…»

Даже его издатель и сторонник Иванов-Разумник утверждал, что после «Двенадцати», уже с конца 1918-го, «Тихо, но беспощадно въедалась в душу поэта беззвездная тоска».
 
После большевистского переворота, Блок сотрудничает с различными творческими организациями. Он работает в  Репертуарной секции Театрального отдела Наркомпроса, в издательстве "Всемирная литература", входит в дирекцию Большого драматического театра. Но это не приносит ему удовлетворения, он это делает ради пайка - в виде картошки и осклизлой селедки. Но писать ничего нового он не может, лишь переиздает или подправляет свои старые стихи.

Об этом периоде жизни Блока рассказала журналистка А. Даманская: „Советские просветители осаждали писателей работать в разных отделах и очень немногие устояли против соблазна усиленных пайков, посула ордера на пару калош или возок дров. Едва ли не единственный из всех живших в Петрограде писателей, если не считать больного А.Г. Горнфельда, А.А. Блок ни в каком Пролеткульте не работал, ни в каком Балтфлоте, Комгорхозе лекций не читал и пользовался только убогим пайком кооператива „Всемирной Литературы" (членом редакционного коллектива которого он был). Однажды Блок сильно опоздал на редакционное заседание. Его долго ждали. Пришел, озябший, усталый и рассказал просто, без тени аффектации, без тени раздражения отчего опоздал: ходил на рынок продавать платья и ботинки своей жены и проторчал  там больше, чем рассчитывал".

Выдающийся художник Александр Бенуа в день смерти Блока, вспоминая и размышляя о нем, писал: «Странное дело, но при всей симпатии моей к этому чистому и доброму человеку, который с особой симпатией относился ко мне, я не „находил в нём потребности“», мне было скучно с ним, меня сразу утомляла затруднительность его речи. Это был человек хорошей души, но не большого ума. Революция его загубила. Он не осилил её… Как большинство интеллигенции, он считал своим долгом питать культ к ней, к революции, к её реальной сущности, и, застигнутый врасплох её реальной сущностью, он опешил, а затем пришёл в какое-то уныние отчаяния. Сама его поэма „Двенадцать“ представляется мне именно отражением такой „истерии отчаяния“. Это результат усилия „полюбить их черненькими“, какая-то судорога приятия, притом того, что „душу воротило“. Но именно после такого усилия ничего больше не оставалось, как умолкнуть и угаснуть…»