Глава 93, Как писать мемуары. Полезные советы

Структурно современные мемуары должны в основном описывать жизненный подвиг автора текста.Но это не ново.
Вообще-то, за редчайшим исключением, мемуарная литература и содержит в себе блестящий образ самого мемуариста, – прекрасной звезды, источника света и смыслов.
В мощном гравитационном поле автора вращаются крупные и мелкие планетки, прилетают и улетают назойливые астероиды, вспыхивают какие-то приблудные кометы. Временами случаются и встречи с другими звездами, более скромными, но что уж там, бывает – пришлось, мол, пересечься с Бродским там, или, скажем, Борей Рыжим. Они, кстати, тоже были ничего. Но, вот, пили много.
На пути неторопливого рассказа о себе, у мемуариста имеется целый ряд развилок. Например – тяжелое детство, деревянные игрушки, оладьи из картофельных очисток, что жарила на прогорклом маргарине вечно уставшая мать. Либо – аристократичная семья, бабушка, с трудом переходящая с французского на неважный русский, отец, раскуривавший вишневую трубку, сладко пахнущую табаком «Перик» из бархатного кисета с вышитым фамильным гербом.
Обе версии детства сами по себе неплохи и имеют право на существование; многие авторы даже вступают на скользкий путь их смешения, когда читатель в какой-то момент перестает понимать, где сахарница с пастушкой мейсенского фарфора, а где дедушка в косоворотке с сыромятным ремнем в руках, сдирающий с вас портки и с рыком «запорю…».
Тут, если уж решились на коллаборацию обоих ваших детств, рекомендую, как говаривал Джеймс Бонд, «смешивать, но не взбалтывать», правда в отношении несколько другого вопроса – коктейля из водки и вермута. 
Не стоит сегодня писать про повальный алкоголизм в родной деревне или о папе-инженере с рассуждениями, что все проблемы в стране от медленного внедрения в производство его изобретений. Мамка-училка, за пятерки стукачам, хорошо знавшая, «чем дышит класс», тоже не катит.
Понимаете, это скучно и не подымает вас в ваших собственных глазах, а для чего тогда писать мемуары? Тем более, вы и сами об этом всем уже забыли, а описать достойно то, что забыл удалось только Роберту Рождественскому, художественно осмыслившему равную по сложности задачу в песне «Всё что было не со мной - помню». Такое можно и не потянуть.
Кстати, про бабушку с ее идишем упоминать не стоит в любом случае – еврейская тема нынче может подвести – просвещенный антисемитский флер с пробросом пары-тройки предложений о преступлениях израильской военщины имеет шансы вступить в конфликт с образом вашей старушки с запущенным сколиозом, даже если она единственная, о ком вообще стоит писать.
Тяжелый пункт в мемуарах – образование. Можно, как коллега Горький написать что-то вроде «Мои университеты» и, сославшись на объективные сложности, объявить, что росли «в трущобах городских», закалившись там, как сталь. А учились, мол, сами, по ночам, после, скажем, перетаскивания тяжелых мешков.
Можно применить другой подход – рассказать про латынь, греческий, упомянуть про «Эне, бене, раба, квинтер, финтер, жаба», «Зит транзит глориа мунди» и заметить мимоходом, что хоть французский вам и не нравился, но окончить школу без четырех языков в вашей семье было не принято. Про математику упомяните, что она всегда давалась вам легко, примеры вы решали непринужденно и первыми сдавали работу. Но равно можно написать и что точные науки вы не любили, скажем, из-за страсти к литературе и музыке, такое тоже звучит неплохо.
Про школьные оценки лучше либо ничего вообще, как о покойниках, либо про одни пятерки, с вкраплением четверки по физкультуре. Неплохо зайдет еще одна четверка по химии, с линией безответной, но глубокой любви со стороны химички. Можно, конечно, усилить эту линию и ответной любовью со страстью, запертыми дверьми школьной лаборатории и трясущимися колбами с ретортами, но тут уже попахивает легкой педофилией, могут запороть рукопись, сами, как говорится, решайте, вам жить.
Возвращаясь к высшему образованию. Если у вас совсем ничего, то писать об этом все же не стоит. Но и, если вы искренне убеждены, что ваш челябинский политех, переименованный в девяностые в университет, где зачеты ставили за пятьсот рублей – это высшее образование, лучше вглубь не идти. Правильнее на этом вопросе не акцентироваться и вместо названия учебного заведения использовать слова «альма-матер», «родной универ», «дорогие сердцу аудитории». Можно просто написать «а вот я еще помню» и дальше что-нибудь забавное из студенческих воспоминаний, скажем, Анненского, только чуточку переделайте, чтобы не билось через Chat-GPT, иначе получится нехорошо.
Если же вы после своего челябинского гарварда купили еще и диплом какого-нибудь «Университета экономики и финансов имени монтера Мечникова», в обычной жизни называете его «второй вышкой», и даже сами поверили, что у вас два высших образования, то упоминать такое в мемуарах не стоит.
Во-первых, многие будущие читатели сделали то же самое и могут считать, что переплатили, а это вызывает ревность, и следовательно – раздражение. Во-вторых, если ваши читатели и не покупали диплом «Университета экономики и финансов имени монтера Мечникова» и даже не знают, где это, все равно упоминание о второй вышке в условиях очевидного отсутствия первой смотрится странно.
Так что, если, на самом деле, не заканчивали физтех, сойдите с темы тихонько, без фанфар, помпы и новогоднего 26-залпового салюта «Снегурочка».
Взаимоотношения с родителями. Можно, конечно, изначально сесть на тему сироты, но она избита не меньше, чем лицо маршала Тухачевского на допросе в НКВД. Слезу тут не выжать. Поэтому придется придерживаться версии, что родители все же были. У мемуаристов обычно напрашивается линия погруженного в науку отца с мачехой, плотоядно посматривавшей в сторону юного автора текста, а у мемуаристок – с замученной домашней каторгой мамой и отчимом, однажды оставшимся с будущей писательницей наедине.
Обе эти концепции в теории неплохо развиваются на фоне вашего увлечения, скажем, хоровым пением, но с отчимом я все же советую, как крайний вариант и без подробностей. Тут легко пережелтить, а потом запутаться на состыковке со светлым и святым образом мамы, а вот без него – никуда, даже если все воспоминания о ней сводятся к не столько болезненному, сколько обидному битью вас ластами по морде.
Скромные родители, вечерами читавшие «Новый мир» и ходившие под ручку на квартирники и в ефремовский «Современник» – не катят. Предлагаю такую гадость даже не обсуждать.
Важный вопрос для тех, кого это касается, конечно – обрезание. Было, не было, в каком возрасте, медицинское, нормальное – брит-мила с моэлем? Тут стоит и порассуждать, вопрос интересный с интригой и развитием событий. Из него можно при известной бойкости пера выжать целый том. Мемуаристкам, обидно, конечно, но, к сожалению, для вас, дорогие женщины, тема нерабочая. Замените обрезание, если ощутите безрыбье, на ахмадулинскую «тишь твоих библиотек, твоих концертов строгие мотивы». Для современного читателя, особенно читательницы, вполне сойдет. Главное в этой точке – не ошибиться с тональностью, должна быть горькая и вместе с тем светлая грусть. 
Теперь, дорогие мемуаристы, займемся вашими женщинами. Сами женщины могут эту часть не читать и переходить к абзацу «Теперь займемся вашими мужчинами». Впрочем, как хотите — вольному воля, можете и почитать. Как теперь принято говорить в среде интеллектуалов властной вертикали одной из родин автора: «Сказки под стол, вилы на стол».
Смотрите, тут какое дело. С женщинами мы зажаты между Сциллой и Харибдой реальных историй и мучающих вас комплексов. Не говоря уже о супруге и теще, что прискачет из своего Израиля и станет все это читать.
С реальными историями у вас, скорее всего – грустно. В молодости вам никто не давал, впрочем, была одна поездка на картошку, откуда вы привезли хламидиоз, и отдых в студенческом лагере под Селигером, после которого вам прижигали кислотой растущие цветной капустой кондиломы, а еще тогда Таня забеременела. За аборт заплатили вы один, хотя по-чесноку скинуться должны были и татарин из одиннадцатой палатки и Вадик из комитета комсомола. Но Вадик дал наводку на правильного венеролога, да и какое-никакое начальство, а татарин просто слился – как же тогда стало обидно и горько от этой несправедливости.
Включить сию захватывающую и леденящую душу историю в мемуары вам, понятно, хочется – как ни крути, а главное впечатление молодости. Но, как теперь принято говорить в среде интеллектуалов властной вертикали одной из родин автора: «Зуб даю, не стоит». Даже, если вы до сих пор считаете себя, в тех сложнейших обстоятельствах, настоящим героем.
Современники – люди грубые, что такое аборт вязальными спицами понятия не имеющие, как в том анекдоте про предложение на балу со стороны поручика Ржевского в качестве развлечения сходить по нужде в рояль – «не поймут-с».
Хотя, если подумать и изложить все это с достаточным пафосом, переходящим в надрыв, может и сойдет. Тут уж смотрите – писательское мастерство и не такое вытягивало – вон коллега Толстой залудил «Воскресение». Нудновато, конечно, получилось, темка провальная была, с этой Катюшей Масловой, как и ваша селигерская трагедия со слившимся татарином, но ведь сумел, сдюжил Лев Николаевич, вытащил, доплелся как-то до конца. Может и у вас получится, хотя, повторюсь, я бы не стал замахиваться.
В общем, давайте так: после ваших кондилом и особенно, что обидно, подцепленного разом от той самой Тани хронического трихомониаза, который не брали никакие антибиотики и даже промывание уретры марганцовкой, дороги в тему для вас, как секс-гиганта, особо нет.
Остается только писать про свой высокий моральный уровень, воспитанный мамой (в версии, что мама была, разумеется), не позволивший в молодости погрузиться в безумный хаос пошлости и разврата этого кошмарного мира, сделав вас нравственным камертоном не только своего, но и соседних поколений.
И главное. Уж совершенно не стоит упоминать, что так и незалеченный трихомониаз привел в конечном итоге к простатиту, от которого вы и начали писать эти мемуары, за неимением ничего более интересного.
Если вам, дорогой мемуарист, все же когда-то удалось слегка гульнуть и донжуанский список соответствует хотя бы пушкинскому, не отчаивайтесь. Ситуация с трихомониазом у вас скорее всего ничем не лучше, чем у Александра Сергеевича, просто вас не дообследовали. Займитесь этим.
А что касается непосредственно темы ваших будущих мемуаров – скромность прежде всего. Может и стоит, пожалуй, выдернуть какую-нибудь даму постарше, поопытней из вашего списка, придав ей совокупные свойства всех остальных девушек. Только вот не увлекайтесь интимным направлением – соревноваться с многочисленными видеоматериалами из интернета все равно не удастся, а то, что вам с глубин сегодняшнего простатита кажется выдающимися эротическими приключениями, не тянет в наше непростое время и на легкий флирт с чатом GPT.
И маленький, но важный совет как для мемуаристов с донжуанским списочком не хуже Пушкина, так и ограничившихся одной только Олей из Благовещенска, думаю ее вам тоже могло хватить, тем более, не для передачи, автор этих советов тоже знаком с этой дамой и поэтому в курсе.
Уж извините за откровенность, но между нами, писателями, не должно быть ложно понимаемых «стыдных» вопросов. Это, как говорится, наша кухня. Стыдно – только плохо писать. Так вот: как приметесь за изложение личных, частных, я бы сказал, чувствительных тем в мемуарах, возьмите хорошую свечу – «Витапрост», например, или «Лонгидаза». Тянущее чувство в области малого таза не способствует, знаете ли, яркому описанию ваших приключений в стройотряде под Стерлитамаком.
Перейдем, однако, к долгожданному абзацу:
«Теперь займемся вашими мужчинами». Писать, что мужчины могут далее изложенное пропустить довольно бессмысленно, поскольку нашего брата-писателя хлебом не корми, только дай прочитать что-нибудь, ему не предназначающееся. Ну там, инструкцию на освежителе воздуха «Пыльца феи», или Конституцию, например.
Итак. Дорогие дамы, засевшие за мемуар. Список ваших мужчин, даже если вы его не вели, мы хорошо знаем. Их конечно же было трое, вместе с мужем. Был ли муж в списке первым, вторым или третьим – вопрос сложный.
До мужа обычно их бывает двое, но мог быть и всего один мужчина, это нормально, хотя несколько странно, двое все же лучше. Муж мог быть вашим первым мужчиной, и вы ему, естественно, никогда не изменяли. И сейчас не изменяете. Но мужчин все равно было трое.
Возможно, муж у вас даже не один, а их, то есть мужей, было, скажем, трое. Но и мужчин было трое. Но не все они были вашими мужьями. Возможно даже, что все они, эти трое мужчин не входят в число ваших мужей, и не были вашими мужьями, но их все равно было трое, вместе с мужьями.
То есть это вопрос, в котором не работает архимедова алгебра, евклидова геометрия, а Фалес Милетский и Пифагор Самосский расплакались около своих восковых табличек, разогнав учеников и отбросив в стороны стики для письма.
Значит, первый мужчина – одноклассник, в которого вы были влюблены с первого по пятый класс, но отдались только после выпускного, когда все отдаются кому-нибудь. Если не хватает одноклассников, берут физкультурника, алкаша-трудовика, в общем, кого-нибудь. Писать об этом не надо, лучше от темы курчавого одноклассника не отходить. Второй мужчина – ничего серьезного, минутная слабость во время празднования какого-то Нового года, не уточняйте какого Нового года, это лишнее, читатели могут начать пенять на нестыковки. И потом уже муж – настоящая любовь, он вам даже снился в девичьих снах еще до того, как вы его встретили. Если мужей было много, хотя много мужей, как и денег, не бывает, то они вам все снились, но все же не вместе, а раздельно, так всем будет спокойнее. «Век воли не видать», как теперь принято говорить в среде интеллектуалов властной вертикали одной из родин автора.

В общем, мне представляется, что как писать мемуары все примерно поняли. Главное, чтобы в них не было никаких намеков на реальные события, это совершенно никому не интересно, да и по нынешним временам, просто опасно.

А нам пора прощаться, дающему советы необходимо выпить чашечку кофе в этот Рабочий полдень. А вам, дорогие мемуаристы, как говорят в среде интеллектуалов властной вертикали одной из родин автора «Ногам ходу, голове приходу».