Случай в поликлинике

  Поликлиника в Израиле — это не просто медицинское учреждение. Это филиал Космического театра абсурда, где в узких коридорах под гул кондиционеров скрещиваются судьбы, диагнозы, личные драмы и высокое искусство ближневосточного троллинга.
Очередь к врачу замерла в священном трепете. Я сижу скромно, как британский лорд на допросе у налоговой, рядом примостилась моя многострадальная сумочка. И тут — родные пенаты, звуки знакомого с детства могучего языка, рассекающие здешний зной с изяществом ледоруба.
Две дамы. О, это монументы эпохи постмодерна! Лица натянуты на черепа с такой безупречной дерзновенной силой, что кажется, будто от любого резкого движения у них на затылке сойдется молния. Макияж — боевой раскрас боевых единиц тяжелого калибра.
И вдруг над пластиковым стаканчиком с водой разносится экспертный вердикт:
— Ой… смотри на эту, поставила свой китайский «Гермес» и думает, что все вокруг дураки и поверят, будто оригинал… «Биркин», блять… сидю, сяй пью. Это же надо так себя не уважать — таскаться с палевом!
Я чувствую, как спазм хохота подбирается к самому горлу, угрожая разорвать меня изнутри, словно гранату. Мысленно делаю над собой усилие воли тибетского монаха, чтобы не подавиться собственной слюной. Хладнокровно тянусь к кулеру, доливаю воду в хрустящий пластмассовый стаканчик и мелкими глотками вливаю в себя живительную влагу, изображая памятник невозмутимости работы Зураба Церетели.
А дамы продолжают рефлексировать над бренностью бытия:
— Ой… это все израильтяне такие… Сплошной выпендрёж, пыль в глаза! Скупают в Китае и во Вьетнаме всё дерьмо пачками.
Я сижу и веду внутренний монолог: «Послушайте, дорогие мои искусствоведы с подтяжками лица! Надо было честно отпахать здесь тридцать семь лет, выучить местный менталитет на зубок, состариться на этой исторической родине, чтобы в итоге две фарфоровые куклы приняли тебя за наивную  израильскую туристку-аферистку! Значит, во мне что-то неуловимо изменилось. Интересно, в какую сторону? То ли мадам расцвела так, что её сочли за ловкую мажорку с поддельным люксом, то ли мудрость веков наконец-то растворилась в морщинах, оставив на лице выражение абсолютной финансовой несостоятельности?»
И тут — классический рояль в кустах, сработавший с точностью швейцарских часов. Распахивается дверь, и из кабинета выплывает моя старая рижская приятельница. Место встречи изменить нельзя: не Париж, не Монте-Карло, а духота больничной кассы в разгар рабочего дня.
— Ой, Нелличка! Как давно я тебя не видела! — взрывается она серебристым звоном на весь коридор. — Мы же в Ригу ездили, застряли там почти на полгода… Представляешь, имущество наконец-то по суду вернули! Все эти суды, бумаги…
Я смотрю на дам.
Лица дам за секунду проходят все стадии эволюции: от триумфального величия римских патрициек до испуга первоклашек, пойманных с пачкой «Беломора» в туалете. Натянутая кожа на их скулах угрожающе трещит. В воздухе повисает звенящая, осязаемая немая сцена из ревизора: «Ой… опростоволосились мы. Она же каждое слово слышала! А вдруг… вдруг у неё и правда не палево?! Вот это влипли…», — слышу я чётко.
В этот самый момент над нашими головами на цифровом панно загорается заветный номерок. Мой выход.
Я грациозно подхватываю свой «китайский Гермес», встаю, оборачиваюсь к окаменевшим вершинам света и бросаю контрольный в голову:
— Продолжайте, мадамы… Палево, ага… Другого не носим! Будьте здоровы и не кашляйте.
Занавес. Зрители подбирают челюсти с линолеума.