de omnibus dubitandum 129. 206

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (1942-1944)

Глава 129.206. КАК КОНЬ ПОД ЦАРЕМ БЕЗ УЗДЫ, ТАК ЦAPСТВО БЕЗ ГРОЗЫ…

    Царь вообще для врагов своих всегда должен быть грозен потому что, «как конь под царем без узды, так цapство без грозы». Под греческими и турецкими «вельможами» нетрудно было узнать современных Пересветову московских князей и бояр, своевольничавших и грабивших население в годы детства и юности Ивана IV. Рекомендуя против них самые решительные и жестокие меры, автор прямо указывает царю ту силу, на которую он должен опереться в своей борьбе против «вельмож», именно - на простых «воинников», которые должны и могут достичь высоких ступеней своей личной службой; при этом не следует обращать внимания на происхождение «воинников» - «какова отца они дети»: не знатность, а личные достоинства ведут к почестям и богатству. Идеальный порядок, по мнению Пересветова, слагается следующим образом: «Кто у царя прoтив недруга крепко стоит, играет смертною игрою, полки недруга разрывает, верно служит, хотя от меньшего колена, и он [царь] его на величество поднимает, и имя ему велико дaвaeт и жалования ему много прибавливает, растит сердце воинником своим». Необходимо также уничтожить всякую зависимость воинников от вельмож, т.е. освободить мелких вассалов, служивших у крупного феодала, и поставить их в непосредственную зависимость от самодержавной власти. Пересветов, устами Махмет-салтана, очень колоритно рисовал значение подобного состояния: «В котором царстве люди, порабощены, и в том царстве люди не храбры и к бою против недруга несмелы: порабощенный бо человек срама не боится, а чести себе не добывает, хотя силен или не силен, и речет так: «Однако (все равно] если холоп - иного мне имени не прибудет». У царя Константина первоначально все «лутчие люди» были порабощены вельможами, и хотя отряды последних были «конны и доспешны» (хорошо вооружены), однако «крепкого бою» не выдерживали, разбегались, наводили тем панику и давали плохой пример остальным войскам. Когда же Константин «дал им волю и взял их к себе в полк, и они стали у царя храбры, лутчие люди, которые у велмож царевых в неволи были; и как учали быти в воли, в цареве имени, всякий стал против недруга стояти и полки недругов разрывати, смертною игрою играти и чести себе добывати».

    Сегодня можно уже говорить о постепенном формировании нового подхода к изучению события (исторического события) в фокусе пересечения различных темпоральных структур и действий индивидуальных и коллективных акторов, в соотнесении с социально-пространственными характеристиками и культурными реалиями соответствующей эпохи.

    Интерпретация события в новых модификациях событийной истории опирается на соотнесение внутреннего содержания и структуры события с его «внешней стороной», или с широко понимаемым историческим контекстом, а точнее контекстами – как синхронными (на разных уровнях), так и развернутыми во времени. Представление о том, какое событие является историческим, существенно изменилось, в том числе и потому, что историки обратили внимание на вопрос о взаимоотношениях социальной памяти и историописания, а также на место коллективной памяти в субъективности историка.

    В центре внимания оказываются как социальный контекст события, так и его субъективное восприятие активными участниками, свидетелями, потомками, историками разных поколений – событие выступает как элемент коллективной памяти, имеющей собственные темпоральные характеристики. Ставится вопрос о новом понимании соотношения понятий события и факта, а также о ключевых характеристиках признаках понятия “историческое событие”.

    Не менее интересна и значима проблема поиска и концептуализации связей между событиями, а также построения исторического нарратива как направленного ряда событий. Неизбежно встают вопросы о том, как событие из непредвиденного превращается в неминуемое, из банального в историческое, как темпоральная структура самого события и его размещение во времени и пространстве интерпретировались самими акторами*, потомками и историками, в том числе в свете понимания настоящего как конечного итога событий прошлого.

*) Понятие «актор» является наиболее распространенным и общепринятым в политической теории. Оно происходит от латинского слова «actor», что означает «деятель, актер» [Англо-русский словарь / сост. В.К. Мюллер. М., 1995, с. 35]. Кого следует считать актором политического процесса? П.А. Цыганков в книге «Международные отношения» пишет, что Ф. Брайар и М.Р. Джалили под актором международных отношений понимают любой авторитет, любую организацию, любую группу и даже любого индивида, которые способны играть определенную роль и оказывать влияние в сфере международных отношений [Цыганков П.А. Международные отношения: учебное пособие. М., 1996, с. 168]. Однако группа или организация могут играть важную роль и влиять на политический процесс не только на международном уровне, но и на локальном и региональном уровнях. Нет первостепенной необходимости делить акторов по масштабу влияния. В первую очередь следует обратить внимание на их поведение, средства и механизм воздействия на политический процесс. Можно добавить, что признаками актора являются способность формировать политический процесс, автономность воли при принятии решений и влияние на систему. Если действующее лицо отвечает всем этим критериям, то его следует рассматривать в качестве актора политического процесса локального, регионального или международного масштаба.

    Память обладает способностью структурировать серии разрозненных событий в различным образом упорядоченные нарративы, при этом одно и то же событие может приобретать разные значения.

    В зависимости от ситуации настоящего выбирается темпоральная перспектива. Коммуникативный подход делает акцент на тех структурных ограничениях, которые накладываются контекстом на участников взаимодействия, желающих переинтерпретировать события прошлого в своих интересах. Социальная общность может смотреть в более или менее удалённое прошлое, находя в истории тех или иных предков, выделяя принципиально важные для идентификации данной группы разновременные исторические события или периоды.

    Именно в структуре коллективной памяти «великие исторические события», служащие в исторической науке вехами-маркерами периодизации национальной и мировой истории, подвергаются своеобразной сакрализации или мифологизации и становятся историческими символами идентичности, или «местами памяти» – в терминологии Пьера Нора, получившей широкое распространение в международном профессиональном сообществе. Их символический статус в соответствующем социокультурном пространстве поддерживается институтами памяти (включая систему образования, средства информации, формы художественной культуры), практикой коммемораций, национально-государственной политикой памяти.

    Событие – базовая составляющая социальной памяти, но одновременно – одно из центральных понятий исторической науки, отправная точка исторического сочинения и категория исторического анализа.

    В словарях история может определяться как систематический упорядоченный рассказ о событиях или как область знания, фиксирующая и объясняющая события прошлого. События составляют живую ткань исторического процесса, и историография на протяжении своей многовековой истории имела дело с событиями и была, по преимуществу, историей событийной.

    Шла ли речь о недавнем или весьма отдаленном прошлом, историческое повествование строилось как связный, хронологически последовательный рассказ о неповторимых, локализованных во времени и пространстве (соответственно, любое описание события всегда высвечивает определенную область времени и пространства) и значимых, с точки зрения историографа, событиях (как правило, политических).

    Вместе с тем, отношения историка с событием претерпели целый ряд трансформаций. Геродот писал о Грекоперсидских войнах, Фукидид – о Пелопоннесской войне, средневековые авторы – о событиях, как трансцендентных (от «сотворения мира»), так и о деяниях «замечательных мужей». В гуманистической литературе историческое событие меняет свой облик в зависимости от того, в каком жанре оно излагается.