Сквозь призу времени

Часть 3. Сквозь призму времени
 (Шестидесятые годы. Студенчество. Томск)
В 1960 году я поступила в Томский политехнический институт на факультет автоматики и вычислительной техники. Увидела я себя в списках, поступивших в институт и заплакала: так хотелось вернуться домой. Началась бурная студенческая жизнь и работа на заводе.  Т.к. мы были после школы и у нас не было рабочего стажа, то полтора года мы были рабочими-студентами на оборонном заводе п/я 45 в Томске.
С 8 утра я работала смену в сборочном цехе. Сначала была учеником слесаря-сборщика. Работала на конвейере. Собирали реле для военного ведомства. Я была гравировщицей, гравировала на корпусе реле марку и номер. Конвейер не давал расслабиться: лента ползет, от одной операции к другой движется реле. На каждую операцию определенное время. Монотонность труда выматывала. А в 5 часов начинались занятия в институте, 2 пары по 4 часа ежедневно. А еще 3-4 раза в неделю тренировки. Меня сразу определили в сборную ТПИ по спортивной гимнастике. Кроме того, меня назначили старостой группы. По всей видимости, наши характеристики (личные дела) изучили и сделали выбор
К этому надо добавить, что у меня на 1 курсе не было даже места в студенческом общежитии и я там жила «зайцем». В комнате жили 4 девочки, и каждую ночь я спала вместе с ними по очереди. Стипендия была 29 рублей в месяц, а зарплату на заводе начали платить только со второго семестра. Время было такое, что не только денег, но и продуктов в 1960-61г.г. в магазинах не было. Нам была не по карману даже еда в студенческой столовой, хотя абонемент на обед состоял из камбалы и макарон. Остается только удивляться, как мы выживали. Жили в своей комнате «коммуной». Сбрасывались по 10 рублей, на которые покупали крупы и макароны, дежурили по очереди, готовя еду. Это был единственный способ выжить. После того, как мы стали получать зарплату на заводе (она была тоже мизерная), в день получки мы ходили в блинную или пирожковую на улице Ленина. Этот день мы называли «праздник живота». Иногда ходили в городскую столовую, там же на улице Ленина, брали кофе и еще горячие марципаны. Кстати, кроме Томска марципаны последний раз я покупала в Свердловске в кафе «Киев», когда приезжала сюда в командировку в 1966 году. Теперь этого кафе на улице Розы Люксембург нет.
На 7 ноября мы с Валей и Сашей решили поехать в Тюмень. Денег на дорогу у нас не было. Ехали «зайцами» в электричке до станции Тайга и в тамбуре пассажирского поезда до Тюмени. Одеты были еще в летнюю одежду, проще говоря, почти раздетые. Саша тогда сильно застудил почки, и это у него осталось на всю жизнь. Но какое было счастье постучать в родное окно! Мама открыла мне дверь и прямо с порога спросила: «Кто тебе сказал»? Что сказал, кто, когда? Я ничего не понимала.
Оказывается, 25 октября умер от инфаркта мой папа. Его похоронили и мне ничего не написали. Вот такой короткой оказалась жизнь участника войны, всего 51 год. Почему-то мне запомнились слова 12-летнего Миши: «Мы теперь хорошо живем, у нас сыр есть». А жить-то было фактически не на что! Просто осталось немного от сэкономленных похоронных денег.
Дом, в котором мы жили, стоял рядом с Госбанком. В стране шла денежная реформа. Маму взяли в Госбанк пересчитывать аннулированные деньги. Обыск с утра, на обед и вечером, но зарплата была повыше, чем у библиотекаря. Работа была, но временная. Надо было искать работу. Ей посчастливилось, ее взяли временно инспектором в областную Торговую инспекцию, где кто-то ушел в декретный отпуск, и она проработала там до пенсии.
Первый курс для меня оказался самым трудным. Главной проблемой был экзамен по начертательной геометрии. Училась я очень старательно, но на лекциях по «начерталке» ничего не понимала. У меня полностью отсутствовало пространственное воображение. Все эти проекции точек и прямых не укладывались в моей голове. Да и все в группе зубрили, но ничего толком не понимали. Накануне экзамена я для себя твердо решила, если не сдам экзамен, брошу институт. Ой, не знаю, как я его сдала на трояк! Теорию осилила, а задачу решить не смогла. Наверно, педагогу я показалась человеком, не умеющим плавать. Но так как половина группы экзамен завалила, я была и тройке рада. Все остальные экзамены и зачеты я сдала хорошо и даже по результатам сессии получила стипендию, без которой я учиться бы не смогла.
Зима 1960-61 года была суровая, ночью до -45 градусов. И холода сковали студенческий Томск. Не помню причину и последствия аварии теплоснабжения Студгородка. Но хорошо помню горящие на центральной улице Ленина костры и работающих круглосуточно на теплотрассе студентов, мальчиков 17-20 лет, одетых в их единственную «городскую» одежду, многие в легкой обуви на таком ужасном морозе. Никакой спецодежды, никаких рабочих рукавиц у них не было. Кострами отогревали землю и выкапывали поврежденные трубы.
Еще одно знаковое событие первого курса – полет Гагарина. Сообщение о полете первого космонавта мы услышали по радио в сборочном цехе на заводе. Конвейер остановили. Все слушали стоя, а потом долго хлопали в ладоши.  Но главное событие этого дня было вечером. На центральных улицах Томска стихийно прошло многотысячное шествие студентов. Нет, у нас не было фотографий или плакатов, не было никаких флагов и знамен. Просто тысячи молодых юношей и девушек из всех институтов Томска шли колоннами по улицам, скандируя одно слово – Гагарин.  Нас никто не организовывал, не строил, не призывал. Это был просто порыв нашей души к небу, в космос. Такое стихийное волеизъявление народа я видела за всю свою жизнь только дважды.  О втором событии я расскажу позже.
Девочки, с которыми я жила в одной комнате, были старше меня на 2-3 года. Мне было 17, им по 19-20 лет. Почему они попали в нашу группу рабочих-студентов, я не знаю. Может быть, не было 2-х летнего рабочего стажа. И относились они ко мне, как взрослые относятся к детям, по-матерински. Главная особенность первого курса – ощущение свободы. Нет мамы-папы, которые контролируют каждый твой шаг. Поклонников у меня было много. Да просто весь факультет был мужской, девочек в группе было 5, а мальчиков 20.  Факультет автоматики и вычислительной техники – это не химический факультет, где пропорции совсем другие, где в группах девочек 20, а мальчиков 5. Ничего серьезного, впрочем, на первом курсе не было. Гуляли в парках, ходили по выходным в клуб ТПИ на танцы, сегодня с Вовой, завтра с Алешей, послезавтра с курсантом из Томского училища, с которым познакомилась на танцах. Легко встречались, легко и быстро расставались. Но это приводило в ужас моих девчонок в комнате. Они все вечера «зубрили» свои конспекты и все пугали меня, что скоро сессия. А я приходила поздно, забиралась в теплую кровать, они ворчали, но смиренно грели мои озябшие руки и ноги.
Но вот об одном своем поклоннике на первом курсе могу   рассказать. Он был нашим преподавателем по математике. Как я сейчас понимаю, ему было лет 30 - 35, я даже имени его не помню, и он, наверно, искал себе жену. Уже одно то, что ему столько лет приводило меня в ужас. Я привыкла командовать мальчишками, а тут было совсем иначе. Он дарил цветы, пригласил посмотреть свою однокомнатную квартиру, долго рассказывал о своих перспективах карьерного роста.  Мне было скучно! Хорошо, что он быстро понял это и прекратил свои ухаживания. А у меня этот страх и ужас перед мужчинами намного старше меня остался на всю жизнь.
Был на первом курсе и еще один «потенциальный жених». Его звали Герман. Он учился на последнем курсе военного училища, и ему наверно тоже была нужна жена. Но в 17 лет я чувствовала себя не девушкой, а взбалмошным ребенком. Мне нравились ухаживания ребят, но я даже не задумывалась о замужестве. Вот от этого курсанта я еле отвязалась с помощью подруг, которые ему популярно объяснили, что ему надо искать другую девушку.
По окончании первого курса с чистым сердцем и хорошо сданной второй сессией я поехала на летние каникулы домой. Хорошо помню, что мой младший брат, которому было уже 3 года, мечтал, чтобы ему купили экскаватор. Удивительно, но я такую игрушку нашла, правда, она оказалась такой большой, что не входила ни в одну сумку. А ехать из Томска в Тюмень надо было на поезде с пересадкой на станции Тайга. Пришлось везти этот железный красного цвета экскаватор в руках, взяв его за «хобот», т.е. за ковш. Но сколько было радости у ребенка!
Мама устроила меня на месяц на работу в какую-то контору при аэропорте. Там работал муж ее начальницы областной торговой инспекции. Что я там делала – не помню, писала какие-то бумажки. Просто нам были нужны деньги, чтобы хоть что-то купить для меня из одежды. Но в августе я должна была вернуться в Томск. Там начались сборы для спортсменов ТПИ, которые проходили на загородной базе отдыха в лесу.
Почему-то самые яркие воспоминания об этом летнем лагере связаны у меня с летней грозой. Проливной дождь, сверкают ужасные молнии, грохочет гром, вся трава по щиколотку в воде. А мы, три ненормальные подружки из сборной ТПИ по гимнастике, пляшем под дождем в купальниках и с босыми ногами возле своей палатки. Я, Альбинка Самсонова с химфака и Верочка Рыкова с энергофака. Какие мы были юные и счастливые в своем безумстве! С Алей Самсоновой, теперь уже Графовой, мы общаемся до сих пор в Одноклассниках. Трагической оказалась судьба Верочки. После окончания института она поехала по направлению на работу на электростанцию в Красноярске, попала под напряжение 6кВ и погибла.
Начался 2 курс. Еще полгода, весь первый семестр мы работали на заводе. В нашей группе уже сложился коллектив, мы стали «своими» и среди работников нашего сборочного цеха. Мне исполнилось 18 лет. Чем запомнился мне мой 18-ый день рождения?  По странному стечению обстоятельств в нашей группе учился   симпатичный мальчик-«мажор» Володя, мой однофамилец, у которого день рождения   был тоже 2 сентября. Мажором я называю его на современный лад, потому что он был сыном директора металлургического комбината в Казахстане. Жил он на съемной квартире, а не в общежитии и, как сейчас говорят, прожигал жизнь, отрываясь по полной программе. Свое 18-летие мы с ним отмечали в общежитии всей группой. Днем я была на тренировке и когда пришла, ребята уже были навеселе. И вся наша группа «потребовала», чтобы я выпила вина. Надо сказать, что в нашей семье практически не пили спиртное. За праздничным столом бабушка наливала взрослым по рюмочке своей фирменной настойки. Но детям – никогда. Т.е. опыта   как пить и что пить у меня вообще никакого не было. А тут налили полный граненый стакан какого-то дешевого портвейна и всем коллективом заставляли выпить. Ну, я же была отчаянная! Даже на спор с парашютом прыгала. Результат не заставил себя ждать. Во-первых, на голодный желудок. Во-вторых, лошадиная доза. Ну и в-третьих, в-четвертых и в-пятых меня рвало целые сутки. Девчонки меня еле выходили. Это была прививка против пьянства на всю оставшуюся жизнь. Кстати, нашего «мажора» отчислили после 2 курса за неуспеваемость. О его дальнейшей судьбе я ничего не знаю.
Чем еще запомнился мне второй курс? Надо сказать, что в Тюмени в соседней квартире жила семья, которая зарабатывала пошивом одежды. Тетя Люба из этой квартиры шила мне и платье на выпускной школьный вечер, и одежду для первых курсов института. Во времена моей юности в магазинах ничего не было. Да если бы и было, покупать было не на что. В детстве все шила на меня моя бабушка, в основном перешивала из старых вещей тети Кати. Тетя Катя жила одна, каждый год ездила отдыхать в Сочи или Ялту, хорошо зарабатывала и хорошо по тем временам одевалась. Платья из натурального крепдешина, пальто и шляпка из светлого каракуля – все это смотрелось идеально на ее прекрасной фигуре.
Летом перед вторым курсом тетя Люба сшила мне замечательный голубой плащ с отделкой шелком в бело-голубой горошек. Девчонки в комнате ахнули: так было красиво. Был солнечный и теплый сентябрь. Я вбежала в общежитие (в то время я не умела ходить, только бегала) и чуть не сбила с ног «джентельмена». Извинилась и вприпрыжку побежала дальше.  А он, видимо, проследил в какую комнату я зашла. И в день по 10 раз оказывался рядом, пытаясь познакомиться. Как я уже говорила, я обычно легко знакомилась и легко забывала. Вот и с ним познакомилась. Был он с 5 курса нашего факультета, очень стильно одетый, к тому же был мастером спорта по велосипедному спорту. Как рассказали мне его однокурсники, был он родом из Киргизии из города Ош, но по национальности русский. Его родители были инженерами и что-то там строили в Киргизии. На общем фоне он очень отличался своими манерами, речью, одеждой. Звали его Борис.
Надо сказать, что студенчество до 1945 года рождения было преимущественно очень бедным. Сказывались последствия войны. У большинства из нас не было отцов. И только когда мы учились на третьем курсе, в институте появились первокурсники 1945 года рождения из «зажиточных» семей. Они были хорошо одеты, к ним приезжали родители, чтобы помочь устроиться в новой жизни. Т.е.  у них уже не было проблемы выживания. А вот мои однокурсники подрабатывали на кухне в студенческой столовой, мыли пол в общежитии, разгружали по ночам вагоны.
«Роман» с Борисом продолжался полгода. В первую очередь он «отшил» всех моих поклонников, т.к. был старше и сильнее их. Место в темном коридоре общежития у батареи, где мы целовались, уже никто не занимал. Я, кажется, влюбилась в этого самоуверенного бойфренда. Несколько раз со мной пытался поговорить мой земляк из тюменской школы. Он хорошо знал про все любовные похождения моего нового друга. Но как говорится «любовь зла…». Конечно, через полгода, когда я уехала в Тюмень на зимние каникулы, Борис нашел себе новую подружку с химфака. Бегать за ним я не стала. Поплакала втихущку от подруг, немного пострадала и окунулась с головой в учебу, т.к. работа на заводе закончилась, и теперь заниматься приходилось в полную силу. Даже на танцы в студенческий клуб перестала ходить, чтобы не видеть этого «изменника».
На втором курсе постигло семью еще одно несчастье. 1 мая 1962 года попала в автокатастрофу моя тетя Катя. Жила она в то время в Адлере, работала в санатории преподавателем бальных танцев. Из Адлера поехала на мотоцикле в Сочи со своим знакомым и попали они в аварию. В больницу привезли ее живую, умирать она в 40 лет совсем не собиралась. Но были праздники, диагноз поставили неточный, через сутки она умерла от внутреннего кровотечения. Бабушка ездила в Адлер ее хоронить. В 1967 году мы с мужем ездили отдыхать в Адлер. Знакомые показали нам ее могилу. С тех пор никто там у нее не был. В 2018 году искала ее могилу моя двоюродная сестра Наташа, но не нашла.
На майские праздники мы решили с моей одноклассницей Валей Лапиной, которая училась на теплофаке, поехать в Анжеро-Судженск к родственникам моего отца. Дядя Дима к тому времени ушел на пенсию и переехал из Тюмени в Анжерку. Город оставил тяжелые воспоминания. Было не по-весеннему холодно, еще лежал покрытый угольной пылью черный снег. От железнодорожной станции мы с Валей шли пешком по грязной подтаявшей на солнце дороге.  Пока добрались до дома, все ноги промокли и сильно замерзли. Дядя Дима с приступом астмы лежал в больнице. А больше никого я в семье не знала. По большому счету никому мы там были не нужны. На следующее утро я съездила в больницу к дяде Диме, И к вечеру мы с Валей уехали в Томск.
На городских соревнованиях по спортивной гимнастике всегда было очень много болельщиков. В основном студенты или выпускники вузов, а в Студгородке учились и физики, и химики, и медики, и курсанты военного училища, и университетские. В общем, на любой вкус. Девочки в нашей команде были как на подбор, красавицы. Поэтому залы всегда были переполнены.  С соревнований мы расходились в толпе поклонников, но постепенно разбивались на пары и долго гуляли по любимому Томску.
На одних таких соревнованиях я познакомилась с Робертом Гердтом. Он учился в ТПИ на 3 курсе на электромеханическом факультете. Был он из Казахстана из семьи ссыльных немцев. Мама детский врач, папа военный. «Как денди лондонский одет», хорошо воспитан и образован. С ним было интересно. В кино, в филармонию, в театр, на симфонический концерт мы с ним ходили каждую неделю. Девчонки завидовали, а мое сердце было еще занято изменником – Борисом. Роберт не торопил. И просил только об одном, чтобы я не спешила и не выходила ни за кого замуж.
Очень многие мои однокурсники до сих пор вспоминают студенческие стройотряды и поездки в сентябре «на картошку». У меня таких воспоминаний нет, т.к. вместо «картошки» я уезжала на сборы по спортивной гимнастике. Сентябрь каждый год в институте был трудовым, а не учебным. Наверстывать упущенное время приходилось в октябре. Я уже писала, что питались мы с девочками коммуной. Часто на запах каши заглядывали к нам мальчики-соседи. Хорошо помню старшекурсников Рому Бараховича (он сейчас живет в Австрии), Вадима Федорова из Улан-Удэ. Вадим был бурят, В 70-х годах жил в Москве, мы даже как-то с мужем заезжали к нему в гости. Именно он познакомил меня с Валерой, с которым учился в одной группе. К сожалению, с тех пор ничего о нем не слышали.
Осенью на третьем курсе меня познакомили с Валерой на какой-то студенческой вечеринке. После вечеринки вместе пошли в общежитие. Он учился на нашем факультете на 5 курсе. Хорошо помню заснеженную улицу, по которой мы шли под сводами старых тополей. Было тепло, падал легкий снег, и мы ловили снежинки губами. Так началось наше знакомство.
После осеннего семестра Валера уехал на преддипломную практику в Запорожье. Мы переписывались и договорились в зимние каникулы встретиться в Москве возле памятника Пушкину. Сдав сессию, я поехала домой на каникулы, но через неделю поездом уехала в Москву. Н-да! Время было такое, что не только мобильных телефонов и компьютеров у нас не было. Даже домашние телефоны ставили по большому блату или по многолетней очереди. Поэтому не на вокзале мы встречались, а в 12 часов дня на Пушкинской площади возле памятника Александру Сергеевичу. Мы пришли оба вовремя. У Валеры в руках был букетик мимозы. Мы были мало знакомы, но симпатичны друг другу. День пролетел незаметно, а через сутки мы расстались, уехали каждый в свою сторону. Я в Тюмень, он в Запорожье. Валера сказал, что по окончании практики летом он приедет в Тюмень, чтобы познакомится с моей мамой.
Как Валера и обещал, в июле после защиты диплома, он приехал к нам в Тюмень. И надо ж такому случиться, словно почувствовав, что я собираюсь замуж, буквально на следующий день, приехал Роберт. Я не пустила его на порог, отчаянно просила его немедленно уехать. Все его уговоры одуматься, не выходить замуж, не совершать эту ужасную ошибку, были бесполезными. Я уже приняла решение. Он развернулся и уехал. Жалела ли я об этом расставании? Скорее нет. Дальнейшие наши с ним отношения казались призраком, ведь мы оба окончили только 3 курса. А Валера распределился на п/я 90 в Омск, где тоже был политехнический институт, и мы договорились, что я осенью переведусь в Омск. Ни о какой свадьбе не могло быть и речи. Наши семьи едва сводили концы с концами. Не было у меня и свадебного платья. Но моя любимая бабушка все же связала мне крючком ажурную кружевную белую кофточку.
Часть 4. Сквозь призму времени
 (Шестидесятые годы. Замужество. Омск. Кемерово, Свердловск).
В конце августа 1963 года я приехала в Томск и с трудом договорилась в деканате о переводе в Омский политехнический институт. Забрав документы, мы с Валерой уехали в Омск. Куда мы уехали? В никуда! Ни жилья, ни денег, ни регистрации о браке. Нас никто бы не зарегистрировал, т.к. у нас не было места жительства, не было прописки. Предприятие, на которое Валера приехал по распределению, сразу предупредило его, что не сможет обеспечить его жильем. Мы начали искать комнату в частном секторе. И поселились на улице 32-ой Северной в маленьком домике у старенького деда за фанерной перегородкой. Кровать и столик, больше там ничего не было. 90 рублей зарплата у Валеры, молодого специалиста, дипломированного инженера. Я из-за переезда весь первый семестр была без стипендии.
Сентябрь стоял сухой и солнечный. Мы много гуляли по вечерам по городу Омску. Город был очень красивый, зеленый, Машин в то время в городах было немного. Особенно запомнились закаты на набережной Иртыша. Запомнился мне и наш поход в театр, даже сейчас помню, что смотрели оперетту Франца Легара «Веселая вдова». Может быть, запомнился мне этот выход в театр по причине повышенного внимания к нашей паре со стороны зрителей, гуляющих перед спектаклем в фойе. Не знаю, чем вызвано было это внимание. Может быть нашей молодостью, или просто мы были новыми лицами для омских театралов, или привлекло внимание мое оригинальное платье-футляр из нежно-зеленого сукна с воротничком из рыженького меха, которое сшила мне тюменская соседка тетя Люба. А с первой своей зарплаты Валера где-то умудрился купить мне красивые темно-зеленые туфельки-лодочки на высоком каблуке. Мы были молоды и несмотря ни на что счастливы. В конце сентября мы, наконец, прописались в Омске и зарегистрировались в Центральном ЗАГСе. Одни, без свидетелей. А потом пошли в кафе и поздравили друг друга. Так начиналась наша семейная жизнь.
Не знаю, почему многие считают, что все было хорошо в СССР. Может быть, потому что сегодняшние пожилые люди в 60-х годах были молоды, а молодость всегда прекрасна. Но мы жили очень трудно. В начале 60-х годов у нас не было не только денег. Не было в магазинах ни продуктов. ни элементарного ширпотреба. Сейчас в это трудно поверить, но ведь не было элементарной туалетной бумаги, женских прокладок, стояли очереди за хлебом, мужики дрались из-за бутылки водки. Почему-то помню, что в Томске я как-то сказала Борису, что очень люблю шоколадные конфеты, но их в магазине нет. И он удивил меня на следующем свидании, подарив мне бумажный кулек с шоколадными конфетами без обертки. Видимо, для меня это было значимое событие. В общежитии мы с девочками жили «коммуной»: сбрасывались после стипендии и по очереди готовили еду. Рис, макароны, картошку, на большее денег не хватало. Еще припоминаю, что как-то вечером, в Томске, придя с тренировки не нашла даже кусочка хлеба. В комнату постучал Валера   и я ему сказала, что с утра ничего не ела, а у нас нечего поесть. Он развернулся и ушел. А через некоторое время появился со свертком и терпеливо ждал, когда я съем 2 котлеты с хлебом, которые он купил где-то в ресторане, потому что все остальные торговые точки были уже закрыты.
Но вот первый год в Омске был для меня самый голодный. Уже в октябре я поняла, что беременна. Организм требовал усиленного питания, но его не было. Чувство голода особенно обострялось, когда в конце месяца у нас кончались деньги. Занять их было не у кого. Чем мы тогда питались? В первую очередь, конечно, покупали 3-х литровый бидон молока. Мясо не помню. А вот хорошо помню, что покупали замороженную камбалу. Она была дешевая и вкусная, но ее было трудно чистить, приходилось делать это вдвоем. Где-то на 3-4 месяце беременности у меня были 2 обморока. Один случился в трамвае, когда я возвращалась из института. Упала прямо в проходе. Спасибо, добрые люди помогли. Но в целом, беременность прошла достаточно легко, если не считать, что я сильно похудела и весила вместе с ребенком 45 кг. Живот был огромный, а ноги как палочки.
Рожать я поехала к маме. Сдала досрочно все, кроме одного, экзамены и 17 мая приехала в Тюмень. Весна 1964 года была в Сибири очень холодная. Почти до конца мая кутались в пальто. Валера приехал в отпуск 28 мая и как-то в раз потеплело. Утром 30 мая было тепло и солнечно. Мы с Валерой пошли на рынок за «витаминами». На обратной дороге зашли в городской сад на улице Ленина, посидели на скамейке у фонтана, погрызли морковку. Хорошо помню, что к нам подошла немолодая цыганка и, как всегда, пыталась нам погадать. Мы отмахивались от нее, как могли, но она все же сказала, что родится сын, что будет в нашей жизни много трудностей, много врагов и недоброжелателей, но мы все преодолеем, все у нас будет хорошо. Вот с этим напутствием цыганки мы дошли до дома и почти сразу у меня начались родовые схватки. В 2 часа дня мы потихоньку пошли с Валерой в роддом, который был неподалеку на улице Володарского. В Тюмени я не наблюдалась у гинеколога, т.к. только что приехала. Акушерка бегала вокруг меня и только качала головой, что наверно придется «кесарить». Рожали мы одновременно 3 женщины, но я всех опередила. В 18.35 на свет появился здоровый щекастый мальчик. Хотя на улице было тепло, у меня было такое ощущение, что я вся заледенела. Окна в больнице были открыты, пахло весной. Мне сразу же принесли поесть. Чувство голода было такое, что я съела все, даже черствый кусок черного хлеба. Потом мне долго накладывали швы, т.к. было несколько разрывов, из-за которых потом не разрешали сидеть. Больше в памяти ничего не осталось. Только боль и радость освобождения. Пройдя через эти мучения, рожать, я тогда думала, больше никогда не буду. Мудрая моя бабушка на это сказала: «Крутая горка, да забывчивая».
У Валеры закончился отпуск. Он уехал в Омск, начал искать для нас съемное жилье. Сережа родился богатырем 3,9 кг, 54 см. По утрам мама брала Сережу и шла с ним занимать очередь за хлебом, чтобы хлеб можно было купить на двоих. Да, так было! Даже хлеба весной 1964 года в Тюмени не хватало, приходилось занимать очередь с самого раннего утра. Почему-то об этом никто не вспоминает.
Потом я укладывала его в старую оцинкованную ванну, которая стояла в бабушкином палисаднике под ее окнами. Я уже писала о палисаднике Александры Михайловны. Но ее уже не было. Не было и ее уютного райского садика, остались только воспоминания. Вот похожий палисадник сделала у себя под окнами моя бабушка. Был он с самодельным заборчиком, с кривенькой скамейкой, не было у него такого же лоска, но все лето там цвели георгины, ромашки, гладиолусы, астры. 
Лето мы с Сережей прожили в Тюмени. А в августе вместе с моей бабушкой Александрой Сергеевной приехали в Омск. Это было счастье, что мне удалось уговорить бабусю пожить с нами и понянчить Сережу. Иначе мне пришлось бы брать академический отпуск в институте. Валера нашел нам полдома с печным отоплением. Небольшая комнатка, кухня с русской печкой и бабушкиной кроватью за занавеской. Мне надо было сдать еще один экзамен, который я не успела сдать весной. Готовилась дома, т.к. ребенок был маленький. Нужно было его кормить по часам. К счастью, при всей моей худобе молока у меня было много, грудь просто распирало. Кормила я этого богатыря до 10 месяцев. Валера работал на двух работах, я училась, бабушка хлопотала по хозяйству.
Сейчас страшно вспомнить, какие это были времена. Ни стиральной машины, ни холодильника, никаких памперсов, никаких средств гигиены. Стирали руками в тазике практически каждый день, негде помыться. В баню ездили на трамвае на другой конец города. А главное, жили впроголодь, Бабушка долго обижалась на Валеру, что однажды он, поздно придя с работы (он вечерами читал лекции в нашем институте), съел единственную котлетку, которую бабушка приготовила для Сережи. Не по злому умыслу он это сделал, но бабуся ему не могла это простить.
Омск – сибирский город, глубокий тыл, который принимал беженцев и ковал нашу победу. Солнечный город в степи на семи ветрах, с суровой зимой и жарким летом. Город раскинулся на берегу Иртыша при его слиянии с рекой Омь. Именно река Омь дала название городу Омску, который был основан в 1716 году. Сохранил образцы древней архитектуры. Сегодня это город с населением более 1 миллиона человек, крупный промышленный и культурный центр Сибири.
9 Мая 1965 года в Омске останется в моей памяти навсегда. 20 лет страна, поднимаясь из руин, не праздновала День Победы. Не знаю, какие силы подняли в этот день жителей города Омска, и они вышли на улицы. Не знаю, как отмечали этот день в других городах. Но в Омске нескончаемым потоком люди шли и шли к центру города, без флагов, без плакатов, без каких-либо призывов. Их было тысячи, спокойных, сосредоточенных и молчаливых. Они осознали, наконец, что победили войну, голод, нищету и разруху. 
Уже в апреле бабушка засобиралась домой. Пришло время сажать в палисаднике цветочки.  У меня начиналась сессия, надо было заканчивать 4 курс.  Годовалого Сережу девать было некуда. Под предлогом отсутствия жилья Валера уволился со своего предприятия, забрал Сережу и уехал в Кемерово к своим родителям. Я осталась в Омске сдавать экзамены.
Я приехала в Кемерово только в начале июня 1965 года, сдав экзамены и получив направление на преддипломную практику в ЦПКБ (Центральное проектно-конструкторское бюро), куда устроился на работу Валера. И сразу первые слезы: сынок не помнил меня и звал Екатерину Артемьевну, свою бабушку, мамой.
Мы снова все вместе. Живем в Кемерово в квартире Валериных родителей. История этого города началась со слияния двух сел   Щегловск и Кемерово. Села были расположены на обоих берегах реки Томи. От их объединения в 1932 году и возник новый город Кемерово. Теперь это крупный промышленный и культурный центр Сибири с населением более полумиллиона человек. Толчок к его развитию дал кузбасский уголь и химическая индустрия. Не знаю как сегодня, но прилетев из Омска в 1965 году, я увидела из самолета город, расположенный в котловине, окутанный бурым смогом от выбросов химических предприятий. Многие в Кемерово страдали кожными заболеваниями. У нашего маленького Сережи, пока мы там жили, был страшный диатез, который бесследно исчез, когда мы сменили место жительства. 
Пришло время рассказать о семье мужа. Сначала напишу то, что знаю сама.
Отец Иван Герасимович 1905г.р., был участником войны, имел ранения, вернулся с фронта в 1943 году по ранению, до самой смерти работал главным бухгалтером на химкомбинате в Кемерово. 
Мама Екатерина Артемьевна 1915 г.р. работала в войну на заводе. После рождения Риты в 1944 году больше не работала. Мать-героиня, родила 10 детей.  В семье росли 6 детей, Четверо первых умерли в младенчестве.
Валера был самый старший 1941 года рождения,
         Рита – 1944 г.р. окончила радиотехнический факультет ТПИ, преподавала в институте, умерла в 40 лет от онкологии.
Галина – 1946 г.р. окончила школу с золотой медалью, поступила в Томский университет, который бросила после первого курса, выйдя замуж за офицера.
Борис – 1951г.р., учился в Томском политехе, отслужил в армии, в 90-е годы успешный бизнесмен, погиб в автомобильной катастрофе, раздавленный двумя КАМАЗами. Такое было время…
Слава – 1953 г.р., после службы в армии приехал к нам, устроился дозиметристом на Белоярскую атомную станцию, умер в 55 лет, онкология.
Саша   - 1958 г.р., ровесник моего брата Сережи. Помню его голубоглазым белобрысым маленьким еще дошкольного возраста. В Кемерово я не была с 1965 года, о его судьбе ничего не знаю.
А вот что написала в 2008 году по моей просьбе в письме Галя Ковалевич, сестра Валеры:
Дед Ковалевич Артемий Антонович – по происхождению поляк, пленный. Дед приехал в Томск в польское посольство в те времена, когда оно там было, чтобы уехать на родину в город Гродно, тогда это был польский город. Но выезда ему не дали. Примечание: скорее всего ссыльный, а не пленный. Их было много, сосланных в Сибирь после январского восстания 1863-1864г.г. Ссыльные находились под надзором полиции. Прошение о возвращении в Польшу подавалось Томскому генерал-губернатору.
Бабушка, имени ее не помню, по происхождению мордовка, работала в Томске у инженера золотопромышленника экономкой, а дед у него же ямщиком. Их господа и поженили. В семье было 6 детей- 3 сына Василий, Михаил и Алексей и 3 дочери Лиза, Валя, Катя. Бабушка оставила в детском возрасте Катю и Алешу отцу, а сама уехала жить к взрослой дочери. 2-х этажный дом в Томске разворовали соседи. Мама обижалась на свою мать и почти ничего о ней не рассказывала. Когда дети подросли, разъехались по стране: в Алма-Ата, в Челябинск, Кемерово (Щегловск).
Мама Валеры Ковалевич Екатерина Артемьевна вышла замуж в 16 лет. В войну работала на заводе «Карболит» в прессовочном цехе. Валера был в детском садике. Она весь свой паек отдавала для него, но ему мало что доставалось. Сама меняла вещи на продукты.
Когда папа вернулся с войны, занималась воспитанием детей. У нее их было 10, но четверо умерли в детском возрасте. Мама была награждена правительственными наградами: двумя медалями 1 и 2 степени за материнство.
Отец Валеры Иван Герасимович был родом из Смоленской губернии. В своей деревне они были самыми грамотными людьми. Иван, Петр, Настя, Саша – жили с мачехой, у которой родились еще 5 детей. Семья переехала в Сибирь, когда там случился голод, к брату Саше, председателю колхоза в Промышленновском районе.
Папа 40 лет проработал главным бухгалтером в Химстрое. Был членом ревизионной комиссии райкома партии. Награжден орденами за труд и боевыми наградами. Имел осколочное ранение в голову и спину. Служил в медсанбате.
У его сестры Насти сын герой Литвы, там был установлен ему памятник.
Отец папы Щербаков Герасим Самсонович жил у нас до самой смерти. Вообще к нам приезжали все родственники отца, всем был приют: Грише, Пете, Насте, Вале, Мише, Марусе, Нине, Дусе.
Вот все, что я вспомнила».
Никакой другой информации о предках мужа нет. Особенно интересной мне показалась публикация о томском золотопромышленнике Асташеве Иване Дмитриевиче (1796-1869г.г.), его сыне Вениамине Ивановиче (1836-1889г.г.) и внуке Николае Вениаминовиче (1870- 1902г.г.).
Екатерина Артемьевна Ковалевич, мама моего мужа, родилась в 1915 году в Томске. В семье Артемия Ковалевич, деда мужа по материнской линии, было 6 детей. Катя была младшая. Семья Ковалевич, ямщик и экономка в доме золотопромышленника, по времени, когда они работали в Томске, вполне могли служить у сына Асташева, а потом и у его внука. Как жаль, что теперь уже ничего нельзя узнать о прошлом семьи, нет даже фото. А ведь сестры и сам Валера учились в Томске, и многое могли бы узнать о прошлом семьи.
На момент нашего приезда в Кемерово Рита уже училась в ТПИ, Галя окончила школу с золотой медалью и поступила в Томский университет. Боря, Слава и Саша жили с родителями и учились в школе. Квартира по тем временам у них была хорошая, полнометражная, с центральным отоплением в самом центре города напротив стадиона, 2 большие комнаты, огромная кухня-столовая и просторная прихожая. Но при такой большой семье жить с ними было негде. После нашего приезда Иван Герасимович, как отец многодетного семейства, получил в Химстрое однокомнатную квартиру, но в коллективе нашлись недовольные этим решением работники, и он вынужден был от этой квартиры отказаться.
Жили снова в маленькой комнатке в частном секторе. Вместе с Валерой делали мою дипломную работу. Весной 1965 года у меня была защита диплома в Омске. Я вернулась в Кемерово уже дипломированным инженером, и вскоре нам с Валерой дали 2-х комнатную квартиру на 5 этаже в новом доме на улице Волгоградской недалеко от телецентра. Это было наше первое собственное жилье, это было долгожданное счастье! Но квартира была совершенно пустая, а заработная плата в проектном институте совсем маленькая, хватало только на питание, да и то скудное.
Валера нашел другую работу. Мы решились на жизнь в вечной командировке: устроились на работу в Наладочное управление Треста «Сибэлектромонтаж», головной офис которого находился в городе Кемерово. Помимо хорошей зарплаты нам платили командировочные, которые удваивали доход. Но пришлось жить в гостинице в городе Назарово Красноярского края.
Деревня Назаровская была основана в середине 18 века на левом берегу реки Чулым и получила свое развитие после открытия разреза бурого угля. С 1961 года – это город с населением более 40 тысяч человек. Дата рождения первого энергоблока и Назарово как города – 1961 год. Строительство Назаровской ГРЭС началось в 1956 году. Станция строилась вблизи крупных месторождений канско-ачинских бурых углей с проектной мощностью 1400МВт. Она и сегодня является крупнейшей тепловой станцией Сибири. В 1967 году станция готовилась к пуску первого в стране энергоблока 500МВТ
Назарово – городок энергетиков в Красноярском крае. Он очень похож на наш город Заречный. Ведь здания строились в то время типовые. И кафе Елочка, и Дворец культуры, и детские сады были построены по тем же проектам.  Сережу там устроили в детский садик, а мы работали на седьмом энергоблоке 500 МВТ Назаровской ГРЭС. На строительстве этого уникального блока работали более 5000 человек, в том числе  2500 специалистов, откомандированных со всего Союза.   
Условия жизни в гостинице, больше похожей на студенческое общежитие, были спартанские. Дом в 5 этажей коридорного типа. Душевые на первом этаже корпуса, они же прачечная, где мы стирали белье в тазике. Кухня на каждом этаже, где все мы готовили еду на электрических плитках. Комната примерно 12-14 квадратных метров и туалет. В комнатах не было горячей воды, только унитаз и раковина с холодной водой из-под крана. Думаю, что Сережа почти не болел в детстве простудными заболеваниями, потому что каждый вечер мы мыли ему ноги из-под крана холодной водой.
Но большим плюсом этого периода нашей жизни было человеческое общение и совместная работа в коллективе. Взаимовыручка, стремление помочь, отсутствие каких-либо карьерных претензий друг к другу – таким запомнился мне этот период нашей бродячей жизни. Все мы были очень молодыми, все хотели вырваться из нищеты, все работали на износ ради своего будущего. В семьях были маленькие дети. И это тоже сплачивало нас. Кто-то занимался с детками музыкой, кто-то читал стихи и сказки. Жили в этой же гостинице немецкие инженеры, которые строили на ГРЭС современный угольный пылезавод. Они скучали по своим семьям в Германии и с удовольствием играли с нашими детьми. Вообще, контингент проживавших в гостинице специалистов, был достаточно высокого уровня. Почти все с высшим образованием. Блок 500 МВТ был для того времени уникальным. Были здесь и доктора наук, и журналисты, и работники телевидения, и научные работники. Съехались они сюда со всего Союза: из Москвы, Ленинграда, Новосибирска, Киева, Харькова. Блок готовился к пуску. И поставленная цель нас всех объединяла.
Мы занимались наладкой электрического оборудования этого энергоблока. Работать приходилось в холодных помещениях. Мы, наладчики, внизу, выше – монтажники, еще выше – строители.
Зима 1966-67г.г.  выдалась суровая. Ночью доходило до -58 градусов. Миша, мой брат, поступил в этот год в Высшее Новосибирское военно-политическое училище. Мама решила совершить «круиз»: поехала зимой сначала в Новосибирск к Мише, а потом к нам, в Красноярский край. Поезд шел только до Ачинска, а в Назарово нужно было ехать на автобусе. Одежда у нее и обувь были «на рыбьем меху». Несколько часов мы возились с ее полуобмороженными ногами. Сначала отмачивали в холодной воде, потом в теплой, потом растирали. Слава Богу, все обошлось.
Жизнь понемногу налаживалась.  Летом 1967 года мы с Валерой впервые поехали отдыхать к морю. Поехали в Адлер, где последние годы жила тетя Катя и где она похоронена. Был конец июня. Запомнилось, что в Кемерово было очень жарко, +32 градуса. Рейс был Кемерово-Свердловск-Адлер. Когда мы полураздетые вышли в Свердловске из самолета, шел холодный дождь, температура воздуха была всего +10 градусов. И мы посмеялись, что хотели в отпуске погреться на солнце.  Кстати, июнь 1968 года, когда мы переехали в Свердловск, был еще холоднее. На цветущие яблони выпал снег и все кругом было белым-бело.
Часть 5. Сквозь призму времени
 (60-е годы. Свердловск. Тюмень.)
Весной 1968 года на Урале был создан Трест «Уралэлектромонтаж», в нем тоже создали Наладочное управление, начальником которого стал наш руководитель в Кемерово Дубинин Николай Федорович. Он и потянул за собой нескольких специалистов, в том числе и нас. Так летом 1968 года мы оказались в Свердловске. Нам сразу дали 2-х комнатную квартиру в городе Среднеуральске.  И все мы, приехавшие из Кемерово, поселились в одном доме.
Свою 2-х комнатную квартиру в Кемерово мы оставили Валериной сестре Гале. Галя после первого курса бросила Томский Университет, вышла замуж за выпускника Томского военного училища Франца Мазур и уехала с ним в гарнизон в Среднюю Азию на самую южную границу в г. Мары.  В 1966 г. у них там родился сын Эдик. Но Галя мечтала совсем о другой жизни. С грудным младенцем на руках она вернулась к матери. Вот ее мы и поселили в кемеровской квартире.
Галя была красавица славянского типа, больше похожая на отца с ярко голубыми глазами и копной пшеничных волос. Большинство детей в семье мужа унаследовали от своей матери с мордовскими корнями смуглую кожу, темные волосы и карие глаза.  Только Галя и младший Саша были белокожими и голубоглазыми. Возможно, сказались и славянские гены их деда, ведь отец Екатерины Артемьевны был родом из Польши.
Когда Галя училась на 1 курсе Томского университете,  она  приезжала к нам в Омск на майские праздники в 1965 году.  Бабушка мне рассказала, что Галя откровенно поделилась с ней своими проблемами. А проблема была одна: нищая студенческая жизнь без помощи родителей. Но времена изменились. В институтах появилась послевоенная молодежь из обеспеченных семей. И юной красавице хотелось жить, а не выживать. Бабушка моя только головой покачала: терпи деточка, учись. Нашим тоже нелегко, но учатся, терпят. Но Галя уже приняла решение и летом вышла замуж за такого же «голого и нищего» молодого лейтенанта. Уже через год она сбежала от мужа с грудным ребенком на руках и приехала в Кемерово к маме.
Честно говоря, мы уговорили Галю переехать в нашу квартиру с большим трудом. Она сбросила все заботы о сыне на Екатерину Артемьевну и порхала как птичка, не желая обременять себя. Мы 2 года не имели своего жилья, жили в чужих углах, а ей бесплатно досталась 2-х комнатная благоустроенная квартира, но она не хотела переезжать. С трудом мы все же прописали ее в своей квартире и уехали на Урал. Только много позже она поняла, что ей выпала редкая удача. Ее неоднократно пытались выселить из этой квартиры через суд, т.к. документы были оформлены на нас. Не знаю, как ей удалось оставить за собой эту квартиру. Я в эти процедуры уже не вникала, и никогда не слышала от Гали слов благодарности за этот бесценный подарок. 
Итак, мы на Урале. Среднеуральск – город спутник Свердловска, расположен от него в 15 км на берегу Исетского озера. Рабочий поселок Среднеуральск получил статус города в 1966 году в связи с началом строительства на Среднеуральской ГРЭС трех энергоблоков по 300 МВТ. Существовавшие с 30-х годов маломощные энергоблоки по 50 МВТ были перепрофилированы на теплоснабжение областного центра. Строительство новых энергоблоков началось в 1964 году. К моменту нашего приезда они готовились к пуску. Мы проработали на СУГРЭС до 1970 года.
Чем запомнилась мне жизнь в Среднеуральске? Ну, во-первых, сразу по приезде мы купили свой первый черно-белый телевизор Рубин. По тем временам это была роскошь! Во -вторых, мы начали обустраивать свое жилье, ведь жили мы теперь не в гостинице, а в квартире. Теперь у нас появилась возможность приглашать друзей в гости, вместе праздновать Новый год, дарить друг другу подарки.
Город стоит не берегу Исетского озера и нам очень нравилось отдыхать с детьми летом у воды. Википедия утверждает, что посреди озера находятся Соловецкие острова, названные так еще в 17 веке. Мы этого не слышали. Местные называли эти 3 острова Вера, Надежда и Любовь. Часто мы брали напрокат лодку и переправлялись на острова, где было меньше отдыхающих, было тихо, спокойно и очень красиво.
Иногда ездили всем женским коллективом в Свердловск за продуктами на рынок или в магазины за подарками детям. Мы дружили семьями, помогали друг другу преодолевать житейские трудности. И до сих пор на душе становится теплее от этих воспоминаний о нашей дружной компании.
В памяти осталось немного событий тех лет, но хорошо помню, как Нэля Егорова попала в больницу, ее прооперировали, и врач сказал, что ей нужен куриный бульон, но только из домашней курицы. При том дефиците продуктов, который был тогда на Урале, купить домашнюю курицу было проблематично. Но мы втроем я и две Люды бегали по частному сектору Среднеуральска в поисках курицы. Нашлась добрая бабушка, которая пообещала зарезать своего «горластого петуха». И хотя потрошить мы его не умели, все же справились с задачей и принесли Нэле спасительный бульон.
Когда закончились работы на Среднеуральской ГРЭС, зимой 1970 года нас откомандировали в Тюмень на строительство Тюменской ТЭЦ. Были предложения и на другие объекты, но в Тюмени жила мама, мы надеялись на первых порах пожить у нее. В Тюмени обещали сдать дом, в котором мы должны были получить квартиру. Весной 1970 года в Тюмени было сильное наводнение. Люди остались без крова, и все новые жилые дома город передал на отселение потерпевших. Надежды получить жилье в короткие сроки не стало. Мы снова должны были решать проблему с жильем, т.к. жить у мамы было крайне сложно. И вот тогда Дубинин Н.Ф. предложил нам поехать в Демократическую Республику Вьетнам в командировку на восстановление после бомбежки ТЭС Уонг Би недалеко от Ханоя.
Часть 6. Сквозь призму времени
 (70-е годы. Демократическая Республика Вьетнам.)
Вьетнам. Совершенно неизвестный и таинственный. Мы никогда раньше не выезжали из Советского Союза. Было страшно принять решение о работе в ДРВ. Там шла война. Американцы бомбили непрерывно. Но мы были молодые. Хотелось жить хорошо, а во время работы во Вьетнаме сохранялась зарплата по месту работы и оплата в валюте по контракту. Сереже было почти 6 лет, но детей брать с собой не разрешали. Там и женщин-то не было, работали только мужчины. А нам дали два направления, мы могли оба работать и зарабатывать. Мама согласилась оставить у себя Сережу при условии ежемесячных дотаций на его содержание. В свою квартиру в Среднеуральске на время нашего отъезда мы поселили девушку с нашей работы с условием, что она будет следить за порядком и платить за коммунальные услуги.
И мы поехали в Москву в «Загранэнерго» оформлять документы. Поселили нас в гостинице «Россия», окна в номере выходили прямо на Спасскую башню Кремля. Вид из окна был завораживающий. Всю ночь слышали бой курантов, любовались ночной Москвой. В «Загранэнерго» мне «со скрипом» оформили оплату контракта только 50%. Возражать было бесполезно, советских женщин – специалистов во Вьетнаме не было.
У нас был контракт на 2 года. Через 2 дня нам дали билеты на рейс Москва – Ханой. Улетали из Шереметьево на самолете Аэрофлота. А перелет был длинный 30 часов в пути, 9500 км: Москва – Ташкент – Карачи - Калькутта – Пномпень – Ханой. ИЛ-18, конечно, был не для таких перелетов: сильная вибрация, плохая шумоизоляция, неудобные кресла. Запомнилась стоянка в Карачи (Пакистан), где нам не разрешили даже выйти из самолета, а вокруг самолета стояли вооруженные солдаты. В Пномпене в аэропорту мы впервые увидели мужчин в юбках (национальная одежда). В Калькутте поразил влажный и горячий воздух, а у нас была еще зима.
В Ханое нас встретил советник посольства СССР в ДРВ. Был очень удивлен, что приехала женщина – специалист. Откровенно говоря, весь самолет был как мужская кают-компания, мужчины все в одинаковых ботинках и коротко стриженные. По всему было видно, что едут военные в гражданской одежде. Нас увезли в Посольство, оформили документы, и мы поехали к месту своей работы на ТЭС Уонг Би.
Кстати, послом СССР во Вьетнаме в то время был наш однофамилец Щербаков Илья Сергеевич. Но об этом я узнала позже, когда «За образцовое выполнение заданий Родины, активное участие в общественной жизни советского коллектива в Демократической Республике Вьетнам» была награждена Почетной Грамотой Посла СССР в ДРВ.
Уонг Би – небольшой населенный пункт, расположенный в 120 км к юго-востоку от Ханоя. Ехали часа два. Непривычно гудели со всех сторон автомобили, это такой шик был у вьетнамских водителей. Советские специалисты жили в небольшом поместье за забором с колючей проволокой, с проходной и вооруженной охраной. «Это бывшая «резиденция французских колонизаторов», - пояснил переводчик. Там жили геологи, строители, нефтяники, энергетики. Всего около 100 человек. Руководителем группы советских специалистов был Владимир Иванович Журавлев. Вместе со своей женой Галиной они жили в 3-х этажном особняке. Таким образом, женщин было двое – я и жена Журавлева. Но она не работала, а мне предстояло работать на полуразрушенной электростанции.
Нас поселили в длинный каменный дом с бетонными полами, в котором жили энергетики. Никаких кондиционеров не было и в помине, только вентилятор под потолком. Огромная кровать посредине комнаты под плотным пологом от москитов, стол и 2 стула – вот и вся наша обстановка. Холодильник один на всех в длинном коридоре, один на весь корпус душ. А впереди было лето с его муссонными дождями, 100% влажностью и жарой.
Угольную тепловую электростанцию ТЭС Уонг Би называют во Вьетнаме колыбелью промышленного производства электричества, строительство которой началось еще в начале 60-х годов. Первая очередь станции, состоящая из 2-х агрегатов по 12 МВт, была введена в эксплуатацию в ноябре 1964 года. Во время Вьетнамской войны 22 декабря 1965 года станция подверглась сильной бомбардировке ста самолетов США.
Что представляла собой эта электростанция к моменту нашего приезда в 1971 году? Полуразрушенный машинный зал, полностью разрушенная труба, без которой не может работать станция, работающая на угле. Но на военное время не распространяются установленные стандарты. Новую трубу еще строили, но станция работала и весь персонал, включая и советских специалистов, работал в масках, чтобы избежать отравления угарным газом.
Регламент работы был тоже непривычным: рабочий день начинался в 6 утра, с 10 часов до 15 часов был перерыв, а с 15 часов рабочий день продолжался до 19 часов. Такой режим работы был вызван климатическими условиями, 30-ти градусной жарой и 100% влажностью воздуха.
Не буду описывать подробности нашей работы на станции. Отношения с вьетнамскими специалистами сложились хорошие. Некоторые из них учились в СССР и говорили по-русски, что значительно облегчало работу, т.к. переводчики не были технарями и переводили плохо. Некоторые специалисты учились в Китае, знали английский или французский язык. Вообще, французским языком в той или иной степени владели многие, т.к. Вьетнам был раньше французской колонией. Угнетала нищета. Вьетнамцы с утра были всегда голодные, пока не получали на работе свою миску риса.
Советских специалистов кормили в небольшом ресторане на территории нашего лагеря. Много овощей, экзотических фруктов типа папайи, помело, манго, бананов, ананасов, лаймы, маракуйя и драконьего глаза. Сладковатый батат вместо нашей родной картошки, из мяса только свинина, и почему-то угнетало полное отсутствие яблок и винограда. Я тут сразу вспомнила, как возвращаясь из Вьетнама домой, при пересадке в Ташкенте чуть не заплакала в ресторане, увидев эти «деликатесы».
К каждому советскому специалисту был прикреплен переводчик, который сопровождал нас повсюду. На станцию нас возили на машине, как правило это был прикрепленный за нами советский ГАЗик. Раз в месяц мы ездили в Ханой в Посольство СССР во Вьетнаме. Там был магазин, где продавали советские продукты: консервы. сгущенное молоко, икру и многое другое. В Посольстве были свои врачи и при необходимости можно было пойти к ним на прием. Ездили мы на этой машине вместе с переводчиками и в ханойские магазины, правда, покупать там особо было нечего. Запомнились великолепные серебряные изделия ручной работы, очень красивый фарфор и яркие дорогие ткани. Но все баснословно дорого!
Улицы Ханоя возле рынков как полноводные реки, переполненные людьми, велосипедами, редкими машинами. Шум, гвалт, громкая речь, визг тормозов, резкие звуки клаксонов. Кругом традиционные для Вьетнама головные уборы конусом, перекинутые через плечи бамбуковые палки как русские коромысла, на которых висели тяжелые плетеные корзины с товаром. Вообще вьетнамские рынки поражают своим ассортиментом, особенно морепродуктов. Все продается «живьем»: рыба, крабы, креветки, мидии, улитки, какие-то длинные черви, которые собирают на берегу после морских приливов. От этого изобилия живности стоит ужасный запах, от которого с непривычки хочется скорее убежать. Мы покупали огромного живого краба, лангустов  или креветки. Краба несли в машину живьем, держа за клешню.
Обычно мы экономили деньги, хотелось по приезду купить машину. Но после получения мной 100%-го контракта с валютой стало посвободнее. Мы смогли купить фарфор и серебряные изделия, а также стали чаще ездить по выходным на побережье залива Халонг, где были отличные песчаные пляжи, гостиницы и европейский сервис.
Халонг – бухта Тонкинского залива Южно-Китайского моря. Входит в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Климат тропический, влажный, с двумя сезонами, жаркое влажное лето и сухая холодная зима. Среднегодовая температура около 20 градусов. В год выпадает 2200мм осадков. Соленость воды до 35%. Отдых на морском побережье был подарком судьбы.
Письма от мамы были счастьем, но она нас не баловала, хорошо, если писала раз в месяц. Иногда от ее писем рыдала по неделе, а один раз она написала, что Сережа упал, и его увезли на скорой. А следующее письмо пришло только через месяц. Она уже забыла, что Сережа был в больнице, и только косвенно можно было понять, что все у него нормально. А я готова была все бросить и уехать домой!
Через 10 месяцев мне дали 2-х недельный отпуск и я поехала домой. Спасибо за это Журавлевым, т.к. отпуск по 2-х годичному контракту вообще не положен.
В Тюмени в доме на улице Ленина, где жила мама, начался капитальный ремонт. Дом строили в 40-х годах пленные немцы и, конечно, он давно нуждался в ремонте. Было установлено центральное отопление, появилась ванна и горячая вода, снесли печки в комнатах и на кухне, появилась газовая плита.
Дни отпуска пролетели как одно мгновение. Я вернулась в Москву, до вылета в Ханой оставались сутки. Душа требовала справедливости. Мужчины работали по 100% контракту, а я получала только половину. В «Загранэнерго» никто не собирался решать мои проблемы, и я на свой страх и риск поехала в «Технопромэкспорт». Эта компания занималась строительством энергетических объектов за рубежом. Решила попытаться попасть на прием к руководителю компании Маклакову Александру Сергеевичу.
На удивление легко я прошла со своими документами через 2 поста охраны, вошла в приемную, где была поражена работой секретаря. Это был молодой мужчина. Он одновременно говорил по телефону, работал с факсом и телетайпом, вежливо сказал мне, что руководитель занят, но он доложит, что я ожидаю приема. Было уже темно за окном, а я все сидела и ждала, когда меня пригласят. Наконец, из кабинета вышел немолодой мужчина в пальто и пыжиковой шапке, внимательно посмотрел на меня и сказал: «Я ведь уже ухожу».  В ответ я сказала: «Мне очень нужно поговорить с Вами». Он сбросил одежду на руки секретаря, открыл дверь кабинета и сказал: «Прошу».
Правду говорят, что чем выше должность у человека, тем легче с ним говорить Он выслушал не перебивая. Потом начал задавать вопросы. Его интересовало все: семья, дети, образование, климат и условия жизни во Вьетнаме, отношения в коллективе, военное положение, участие Посольства в обеспечении продуктами. Вышла я из кабинета с его положительной резолюцией. Взяла такси и поехала в магазин «Березка», где торговали по валютным сертификатам. Купила брюки и пару свитеров, добралась до гостиницы и мгновенно уснула. Утром в «Загранэнерго» мне быстро оформили новый контракт, сказав, что с такой резолюцией я могу ногой открывать любую дверь. И я улетела в Ханой. Был ноябрь 1971 года.
Зима во Вьетнаме чем-то похожа на нашу раннюю осень. Температура воздуха не опускается ниже +10 градусов, дождей нет. Погода вполне комфортная, но очень пыльно. Вьетнамцы в этот сезон надевают на улице маски.  Нас попросили работники Посольства помочь на строительстве ГЭС Тхак Ба. На гидроэлектростанциях мы никогда не работали, но решили, что справимся с любым электрооборудованием. Мне пришлось там заниматься наладкой гидрозатвора на плотине.  Схема там была сложная, десятки «клавиш» - блок-контактов для закрытия и открытия плотины. Многотонный гидрозатвор перекрывает или открывает русло реки. Ошибка могла привести к аварии. Сложность была еще в том, что работать приходилось прямо на вершине плотины и подниматься ежедневно на 45 метров по металлической лестнице. И это с моим давлением 90/60.
Была весна 1972 года, уже припекало солнышко и начались муссонные дожди. Река вышла из берегов, началось крупнейшее за много лет наводнение. Дома, в которых жили работники ГЭС находились на возвышении по сравнению с дорогой, вдоль которой они были построены. Дорога эта превратилась в половодную реку, по которой неслась с бешеной скоростью вода, унося с собой всю живность, грязь и мусор. На горку повылезали ящерицы и змеи. Одна даже забралась к нам в комнату и спряталась в шкафу. Мы были отрезаны водой от всех дорог. Начались проблемы с питанием. К счастью, пик наводнения прошел, через неделю вода спала, но тина висела на столбах и деревьях, напоминая о пережитом ужасе.
Мы вернулись в Уонг Би.  В 1972 году стала реальна угроза бомбардировок. Нам сбрасывали с самолетов листовки, чтобы мы уезжали домой. В апреле нас вывезли в джунгли, подальше от объекта. Условия, конечно, были походные, но природа произвела на меня неизгладимое впечатление. Тропическая растительность, разнообразные птицы и бабочки, лес, наполненный теплом и солнцем, - наверно это были самые незабываемые минуты жизни во Вьетнаме. 
За время нашей эвакуации американские самолеты превратили в развалины и наш лагерь, и нашу почти готовую к пуску электростанцию. Меня пригласили в Посольство, оттуда повезли в какое-то правительственное здание в Ханое, наградили медалью «За дружбу» и вместе с женщинами из нашего Посольства вывезли самолетом в Москву. Муж остался во Вьетнаме. Но в конце мая ситуация обострилась настолько, что вывезли всех советских специалистов. Мост Лонгбьен через реку Красная, построенный французами в 1903 году, длиной около 5 км, по дороге к аэропорту, был уже частично поврежден американскими бомбардировками. Взорванные пролеты моста были заменены понтонами, которые периодически размыкали, чтобы пропустить идущие по реке суда. Мужчины с чемоданами шли к аэропорту эти 5 км пешком в невыносимую жару. У Валеры рубашка по приезду в Москву стояла колом от пота. Так закончилась наша загранкомандировка.

Продолжение следует)