Сорока-ворона. 59. Милая Нина!

В тот день, 16 октября, была умеренно прохладная осенняя погода. После обеда температура воздуха поднялась до шестнадцати градусов.

Я ждал Нину напротив гостиницы.

Она опаздывала, и я начинал нервничать.

Я не допускал мысли, что ее могло что-то задержать, какое-то важное дело, даже такая мелочь, как разговор с Лизой, которую она встретила, когда спустилась по лестнице на первый этаж.  В конце концов, ее мог остановить ветер, который неизвестно откуда взялся и, подбирая бумажки и сухие листья, наконец, пыль, поднимал их кверху и бросался ими, а то, что ему было не под силу, что он не мог поднять, вроде жестяной банки, тащил по земле, и она, то гремя, то, тарахтя, катилась по асфальту, обращая на себя внимание редких прохожих, или на время замирала, и, казалось, что вот уже она исправилась, но разве она виновата в том, что она здесь растарарахкалась. Нина запросто могла остановиться, повернувшись к ветру боком, чтоб спрятать лицо от пыли. Вверху шумели листья липы. Я отвлекся на некоторое время. Мои мысли понесло вместе с мусором, подняло ветром выше верхушек лип, туда, в голубую прорву, где, в солнечном водовороте, уже пропало полдня. Могло быть миллион причин, почему она опаздывала. Она могла опоздать специально, чтоб помучить его. Я посмотрел на часы, и тут меня больно кольнуло в мозг: «Неужели обманула?»

Ее остановила Лиза, и они проболтали минут двадцать. Говорили обо мне. Нина – о том, что приехал я. Лиза – о том, где, мол, вы будете встречаться. «Напротив гостиницы  «Украины», - сказала Нина. «Нет, не это. Где, вообще, вы будете встречаться?» - переспросила она Нину. «Пока не знаю», - ответила та ей. После небольшой запинки Лиза продолжала выспрашивать: "Так у тебя с ним ничего не было? А в квартире брата в Киеве? Ты еще рассказывала, что там в спальне потолок окрашен в синий цвет и на нем вырезанные из алюминиевой фольги звезды".

Когда я поднял голову, передо мной стояла Нина. Я не узнал ее: куда-то делся ее правильный прекрасный овал лица, и из такой желанной, с свежими, чуть шершавыми, как кожица персика или креп-жоржет, пухлыми щечками, она превратилась в просто женщину, бледную и уставшую, в строгом английском костюме, в котором она казалась худой и выше ростом. Она стояла, прижав руки к груди, и с нескрываемым обожанием смотрела на меня. Затем побежала, как бежит ребенок в открытые объятия, и, обняв меня, прижалась ко мне. «Как это, должно быть, нелепо выглядит со стороны: она, как влюбленная девочка, и я стою, как столб, как какой-то остолоп», - подумал я и посмотрел ей в лицо. Она улыбнулась.

-Ты опоздала,-  сказал я, стараясь быть строгим.

-Неужели?- удивилась она и опять улыбнулась.

-Неужели, - в тон ей произнес я, как бы подтрунивая над ней, таким образом, сведя проблему, которая и не была ею, а, как уже было сказано, стечением обстоятельств, к шутке.

- Ты здесь остановился? Я забронировала тебе номер в другой гостинице. Там работает администратором моя тетя.

-Римма?

-Запомнил. Нет, не тетя Римма. Другая. Папина сестра. А ты уже испугался. Не бойся.

(Я опять поспешил. И хотя я во многом предпочитаю,  так сказать, отдаться на волю рока, но тут опять вмешался, и, нарушив ход событий, все испортил, испортил план Нины. Когда я вмешиваюсь, все идет не так, как надо.)

Тогда уже в следующую минуту мне стало стыдно за себя, за свои мысли о том, что такая Нина, замужем, мне не нужна, ее, дескать, может заменить любая другая женщина, особенно за мое «как это нелепо». Она любила меня, как никого другого не любила, как никто до нее не любил меня.

Милая Нина! Я был холоден с ней, когда сказал, что приехал же. Я это сказал так, как будто делал ей одолжение. 

И почему я взял себе в голову, что она отдает предпочтение мужу? Как это возможно? Но это невозможно. Этого не должно быть. Была такая минута, когда она сказала, что любит его, сколько было этих минут, когда она прощала его, рассчитывая на то, что он исправится, и просто так, жалея его. Она жалела его, когда он мучился во время приступов головной боли, которые были последствием менингита, боялась за него, когда тот дежурил ночами. Тут было другое. Только не любовь. Да и он, когда говорил ей о любви, то неправду (врал), ехидничая, чтоб понравиться ей. В его ухаживании был элемент театральности. Тут он откровенно фальшивил, и до омерзения был откровенен, когда добивался своего.

Да я обиделся! когда она, вроде, только намекнула, что отдала ему предпочтение, ему, не мне. Но это чересчур. Тут было задето мое самолюбие. И это произошло со мной – я ведь чужд был всем этим самомнению, себялюбию, стараясь оставаться честным к себе и к другим.

Неужели она думала, что и я такой, как ее муж? Правду сказать, я иногда ловил себя на мысли о том, что такой, эта мысль и сам я становились мне противными.

Она, казалось, не обратила внимания на мою отстраненность.

-Что будем делать? Я так долго ждала этой встречи.

-Пошли ко мне в номер, – сказал я.

-Нет, - она решила, что если в номер, то на кровать. Но я и не думал о кровати. И потом, не насиловать же я ее приехал. Я ее все еще любил!

-Тогда в ресторан. Я ничего с утра не ел. Утром только чаю выпил.