63. Квартира на Суворовском

Пока я училась, возникла серьёзная проблема, и её надо было решать, иначе я рисковала расстаться с мужем – так стоял вопрос. Я испугалась, тем более, что в последнее время он часто вечерами ходил в библиотеку, и я понимала, что у него там роман.
Муж заявил, что его родители старые и больные и нуждаются в помощи. У его отца было больное сердце, мать перенесла инсульт и ходила с трудом. Вариантов решения было несколько: или муж уезжает жить в квартиру родителей, или мы забираем их к себе. Но мои родители были в том же возрасте и уезжать от них я не хотела. Оставалось только съехаться всем в одну большую квартиру. Мой отец не возражал, мама была против.
В конце 70-ых годов квартиры ещё не покупались и продавались, они все являлись  собственностью государства. Возможен был только обмен жилья на равноценное, размен большой квартиры на две маленькие, или наоборот.
У нас была трёхкомнатная, в которой мы жили, а у его родителей – двухкомнатная. Для обмена можно было найти большую пятикомнатную квартиру. Мы искали год по всему Ленинграду, и вдруг нашли вариант, который показался нам шуткой: за шестикомнатную квартиру просили двухкомнатную и однокомнатную. Мы съездили, посмотрели. Оказалось, что в той семье почти одновременно умерли пожилые родители двух немолодых сестёр, и в квартире осталось прописано всего три человека: незамужняя женщина около 40-ка лет, её сестра, которая жила в квартире мужа, а также  старик, дядя этих женщин. Что их ждало – уплотнение, то есть подселение жильцов и превращение квартиры в коммунальную.
Избежать этого можно было только путём размена.
Квартира нас устраивала, но наши квартиры были для них велики, их там просто не пропишут – такие правила, определённое количество квадратных метров на человека.
Мудрая моя мама предложила сделать тройной обмен – маленькую двухкомнатную Верину с Юрой квартиру обменять на нашу трёхкомнатную, а женщинам из шестикомнатной отдать две двухкомнатные. Их пропишут, потому что замужняя сестра ждала ребёнка, а старшая будет жить с дядей. Вот только так, когда Юра получал часть родительской площади, мама согласилась жить в одной квартире со сватами..
Переезда ждали ещё почти год, пока женщина родит и пока дядя, жизнь которого была под угрозой, выздоровеет. Поскольку обмен был не совсем равноценный, его могли не разрешить, но Юра уладил этот вопрос через партийные органы.

Мы переехали на Суворовский проспект в 1979-м году.
Я смеялась и плакала от счастья – я вернулась домой, в Санкт-Петербург! Купчино, с его безликими бетонными коробками – это было ужасно, это была ссылка…
Дом великолепный, модерн начала 20-го века. Квартира уникальная – она находится в носике громадного дома-утюга, одна сторона которого выходит на Суворовский проспект (6 окон), другая – на Таврическую улицу (6 окон), а огромное центральное окно смотрит в створ проспекта, который впереди делает лёгкий изгиб. Квартира опять на втором этаже, как и в Купчино, как и на Глинки. Лестница парадная с лифтом и окнами, выходящими в двор-колодец. На верхних этажах лестничные окна были ещё с витражами, а внизу цветные стёкла были разбиты и заменены простым стеклом.
Когда-то бывшая здесь угловая квартира состояла из многих комнат, но при советской власти её разделили на три квартиры, причём две из них имеют общий вход с лестницы. Сначала входишь в маленькое помещение, откуда ведут две двери – направо в нашу шестикомнатную, налево в трёхкомнатную коммунальную квартиру. Тогда, когда мы въехали, одну из комнат в соседней квартире занимал дореволюционный владелец всей квартиры. Это был бывший инженер машиностроительного завода, маленький худенький еврей, ему было уже за 90-сто лет, и жил он вдвоём с давно парализованной женой. Как помню, звали его Давид Львович Грановский, но возможно я ошибаюсь. Папа попытался с ним побеседовать о прошедших временах, но Давид Львович  не стал, махнул рукой и отвернулся.
Шестикомнатной наша квартира стала после того, как в советское время три комнаты, по 40 метров каждая, разделили перегородками на шесть комнат, прихожую, кухню, ванную и туалет. Мои родители заняли двадцатиметровую комнату с окнами на Таврическую улицу, родители мужа две смежные по 12 метров, а нам досталась анфилада: 15, 20 и 15 квадратных метров вдоль окон на Суворовский.
Про окна надо сказать отдельно, такие окна редкость: 120см. в ширину и более 2-х метров в высоту, сплошное толстое стекло. Деревянные рамы наверху образовывают пологую  дугу, все окна, несмотря на возраст здания, легко открывались и закрывались. Но вот механизм для защёлкивания уже не работал, хотя красивые ручки сохранились. Проветривание устроено также, как в квартире на Кронверкской -  отверстия в стенах с форточками.
Квартира никогда не была коммунальной, в ней жила одна семья. Сохранились печи – такой же традиционный набор, как на Глинки: две  высокие белые изразцовые печи - в рабочем состоянии, одна круглая маленькая, которую мы вскоре разобрали, и уже не работавшая плита на кухне. В одной из комнат была блокадная метка – обожжённый паркет там, где в войну стояла буржуйка.
Во всех комнатах сохранился деревянный паркет в шашечку.

Ещё нам были оставлены подарки – старинная мебель: два больших письменных стола, два дубовых с резьбой платяных шкафа, изящный буфет с орнаментом в стиле модерн, и огромный дубовый обеденный стол, раздвигающийся на всю длину комнаты, плюс ещё деревянные карнизы для штор на некоторых окнах. Весь этот антиквариат, кроме письменных столов и карнизов, мы постепенно продали в перестройку за большие деньги.

Въехали, привезли всё, даже металлический стеллаж (куда же ещё ставить книги?), и мой стол на ножках из лыж. Заполнили все 120 квадратных метров.
Знакомые пугали нас – старики уйдут, получится избыток площади, вам подселят и сделают вашу квартиру коммунальной! Мы отшучивались – нарожаем ещё детей!
Не нарожали. К тому времени, когда стариков не стало, законы изменились, и мы приватизировали квартиру.