Поезд жизни 33

Фёдор снова замолчал, смотрел то на Юлю, то переводил взгляд на окно, а потом начал расхаживать по комнате.

- Дело было давно. Прошло несколько лет после революции, так мне отец рассказывал, а ему эту историю мой дед поведал. Звали его Григорием. Был он на всю округу известным кузнецом. Силой своей он своей славился. Но новую власть принял всей душой и всем сердцем. Считал, что всё к лучшему происходит. Радовался, что те, кто, как в "Интернационале" поётся, "был никем, тот станет всем".

Стояла поздняя осень, когда в той деревне, где жил мой дед, появилась женщина на сносях. Как отец мой рассказывал, была она молодой и, судя по её животу, до появления на свет новой жизни оставалось ждать совсем немного. Принесла она деду моему не абы что, а сверток, который к сердцу прижимала. Развернула, а там то, что осталось от креста. Три конца, а четвертый отломан. Где она его взяла, было неизвестно. Как ни пытался мой дед это узнать, женщина ничего не сказала. Обмолвилась, что нашла на руинах, что от храма остались. Взмолилась сохранить святыню:

- Люди сказывали, что вы сами и жена ваша - люди добрые. Видите, что творится. Святыню как изуродовали. Может, вы почините её, восстановите. Наш батюшка этим крестом благословлял нас на добрые дела, я его под обломками нашла.

- Ты что это, женщина, надумала? Не понимаешь, что ли, что мне за это будет? Себя погубить захотела, а заодно и меня за собой потянуть? - сказал дед и попросил женщину ступать с миром, пока он из себя не вышел.

- Куда же мне идти, когда дома у меня нет? Мужа не стало, когда я только узнала, что ребеночка под сердцем ношу. А я варварам тем, что храм уничтожили, всё, что о них думала, в лицо сказала. Не видать им счастья, раз такое устроили. Церковь ведь у нас старинной была, намоленной. Люди лет сто, а может, и больше, ходили в неё, молились Всевышнему, а здесь такое бесчинство. Я сейчас к родне иду. Тетка у меня в двадцати километрах отсюда живет. Утром путь и продолжу, а сейчас пусти, добрый человек, переночевать. Если придут и спросят обо мне, скажи, что никого не видел, - взмолилась женщина.

Дед стоял в растерянности, не зная, верить ей или нет. В то время и шпионов было полно. Подумал он, а потом в сарай её пустил, дом свой открыть побоялся.

- Боюсь я тебя к себе впускать, ведь жена моя, как и ты, ребенка ждет. Хлопец у нас с ней уже растет, а сейчас у него брат или сестра появится. Не нужно, чтобы моя жена волноваться начала. Здесь тепло, так что можешь располагаться, а я тебе принесу одеяло, постелю, чтобы ещё теплее было. А железку эту оставь. Теперь ходить с ней опасно. Я из неё что-нибудь полезное сделаю. Это ведь железка обычная. Вот для дела и пригодится.

- Да ты что? Это же святыня, и трогать её нельзя! Если посмеешь, то сгинешь до поры. И дети твои, и внуки - всем достанется. Любая радость горем обернется. Когда-нибудь вспомнишь мои слова. Раз крест животворящий железом считаешь, то оно твоей погибелью станет. Так что лучше почини крест или совсем к нему не прикасайся, не трогай. А я завтра утром пойду и с собой его заберу. Не оставлю святыню.

Дед, как и обещал, принес женщине той и тулуп, чтобы теплее было, и одеяло. Ещё и затирки поесть дал. А утром, когда пришел, глазам своим не поверил. Увидел, что не жива та женщина и ребенок её. Лежат в луже кро...ви...Видно, роды ночью начались, но что-то пошло не так. Почему она на помощь не позвала, этого дед не знал. Хотя, может, и звала, но только её голоса дед, конечно же, не услышал...

... Фёдор замолчал, а затем сказал, что ему нужно выпить колодезной воды, ведь в горле пересохло. Юля осталась в комнате, теряясь в догадках, что же было дальше.

- Дед женщину ту и её ребенка предал земле, а бабушка, как узнала, что он "тяжёлую" домой не впустил, плакала навзрыд и сказала, что и её не станет, когда она рожать будет. Так и вышло. Не стало моей бабушки - и дед с моим папкой остался. От злости закинул куда-то крест тот, а потом его использовал как железо. На что именно оно пошло, он и сам не помнил.

Слова женщины той сбылись скоро. Папка мой только на свой хлеб пошел, как с отцом его, моим дедом Григорием, беда случилась. Шел он из города в деревню по рельсам. Ветер был в тот день такой силы, что не услышал дед гудка тепловоза. И всё. По кускам собирали... В общем, как папка мой говорил, железный конь деда жизни лишил. В то время железным конем не только трактор называли, но и поезд. Видишь, всё вышло так, как женщина та предсказала.

- Но ведь отец твой вроде заболел... - несмело подала голос Юля. - Его "уход" с железом никак не связан.

- Это да, но и здесь женщина та не ошиблась. Сказала ведь она, что любая горем обернется. Отец заболел сразу, как мама Лиду, сестру мою родила. Не успел отец дочку понянчить, как узнал, что болен. И болел долго. Болезнь то отступала, то снова возвращалась. И мама так переживала за него, что не стало её спустя год. Мы с Лидой тогда в Ромашково и перебрались, решили, что сменим место жительства - и всё у нас по-другому будет. Верили, что жизнь наладится, но нет, не вышло. Я женился и думал, что всё хорошо у меня будет. Но жена покойная только родила сынишку, как не стало сначала её, а потом и его. И двух недель сын мой на свете не прожил. Вышло, что снова радость горем обернулась. Лиду сосватал за своего армейского приятеля. Признаюсь: радовался тому, что она так далеко уехала, думал, что счастье хоть ей улыбнется. И оно вроде улыбнулось. Степушка родился, но сама знаешь, как всё обернулось... - голос Фёдора задрожал. Не мог он вспоминать сестру без слез. - Понимаешь теперь, Юленька, что всё это не просто совпадения, а самое настоящее проклятие. Как только радоваться кто-то из нашей семьи соберется, как только счастье в дом постучится, так обязательно что-то происходит. Это железный крест нашего рода. Наверное, мне его и нести придется до конца своих дней. Поэтому я думаю, что, может, всё и к лучшему. Есть у нас Степка - его и будем на ноги ставить. И ты, и я к нему душой прикипели. Любим как своего родного, что нам ещё надо? А если ещё один ребенок родится, то боюсь, что или ты без меня останешься, или я без тебя. А я, Юля, не переживу, если с тобой что-то случится. И не хочу, чтобы тебе пришлось одной двоих детей поднимать. Понятно, что у тебя мама "мировая". Она не оставит, но нет, не хочу тебе вдовьей доли!

Юля долго молчала, обдумывая слова мужа. Одна её половина верила в проклятье, но вторая говорила, что им ничего не грозит.

- Знаешь, а я думаю, что всё уже в прошлом, - наконец-то произнесла она. - Я ведь тоже в поезде пострадала, но жива, к счастью, осталась. А потом мне аппарат помог, а он ведь тоже металлический. На меня, а значит, и на нашу с тобой семью, всё это не распространяется. И вообще, я считаю, что будет в жизни то, во что ты веришь. Если постоянно слова этой женщины повторять, то ничего хорошего не будет. А если жить и о хорошем думать, то никакое проклятье нашему счастью не помеха.

- Может, ты и права, Юленька, но всё-таки боязно мне. Не за себя, а за тебя и за Стёпушку, - не согласился Фёдор.

- Будем жить так, как жили, а там как Бог даст. Если суждено нам ещё одного ребеночка на ноги поднять, значит, он у нас будет. Если нет, то вся наша любовь, вся забота Степушке достанутся, - сказала Юля. - Я люблю его больше жизни.

- А я вас обоих больше жизни люблю, - признался Фёдор и заключил Юлю в свои крепкие объятия...

Продолжение следует