Соломотряс и масло

          Мне нравится слово урочище — рисуется выразительный силуэт пейзажа, как в Камбар-Карасу, или  что-то особенное, как солончаковые пашни в Улмоконь. Эти земли лежали далеко на отшибе от основного хозяйства, засевали их подсолнечником и пшеницей — не самыми благодарными культурами для таких мест. Но было даже отдельное гумно для просушки и сортировки зерна. Ехали туда засветло грузовиком под тентом, минуя пастушьи аулы с редкими всадниками у порогов бедных домушек, возвращались затемно, едва успев умыться. Старик Мякинин держался за канистру моторного масла, которого ему едва хватало на две смены работы в поле с комбайном, бригадир вез телевизор, перетянутый одеялом, остальные немедленно закуривали, едва усевшись на дощатую лавку, подложив гибкие накладки от мотовила.  Я еще школьник. Работал на гумне с погрузчиком, перекидывал зерно из кучи в кучу, чтобы оно не «загорелось» в такую жару.

          Вечером бригада съезжалась с полей, гуменные натягивали брезент на зерно, времени оставалось только умыть руки, поужинать и послушать новый телевизор. Сидели, сняв кепки и отсвечивая белыми лбами с прилипшими остатками чубов ровно до линии бровей, вроде флотской ватерлинии. Все, что ниже — подсушено, поджарено и вспахано солнцем зоны рискованного земледелия. В хате слышно, как гудят лампы телевизора и муха перелетает от окна, садится на экран. Хлопнула входная дверь, застучали по коридору сапоги:
— Хули ты мне за масло с соломотрясом нудишь, зерна-то намолотил сколько?

          Муха ползет через весь сорокасемисантиметроаый экран:
— Штирлиц, а Вас я попрошу остаться!
Четыре секунды тишины взорвались вздохами разочарования, грохотом стульев и сапог, грубой благодарностью бригадиру — соломотряс с маслом вернул бригаду на землю, со строгим Режиссером и никогда не дописанным сценарием.