Царь, царевич. Отрывок из четвёртой части

Запах пыльных трав, одуряющий, щекочущий ноздри. Никита приоткрыл щелочку глаз. Да, светает. Чихнул вполголоса. Ошмётки сонливости окончательно разлетелись по степи, раздвигая её бескрайние пределы. Он поднял голову, всмотрелся в темный небосклон с иной стороны от полосы рассвета. Там — дом, там — свои. Там его ждут. Горечь тяжело уселась на него. Откинув с себя драные овечьи шкуры, но не её саму, он сел. Почесался. Зевнул, прощаясь с безмятежностью сна — и поднялся в рабские хлопоты дня.
     Разжечь огонь. Принести миску с мукой и кувшин с кислым молоком. Он замешивает тесто, продолжая позёвывать. Спиной чует распахивающийся полог юрты, чуть шаркающие шаги. Это хозяйка. Первым делом она, сердито бормоча, обходит их становище, проверяя, не случилось ли чего за ночь. Он оставляет готовое тесто — печь лепёшки на камнях должна старшая женщина — и ковыляет в загон, кормить, поить и доить овец, кобыл и странного, нехристианского вида корову. Занятие это долгое; когда он, наконец, встаёт с чурбана, с гудящими руками и постанывающей поясницей, в становище вовсю шумит жизнь. Малец и две отроковицы со счастливым визгом носятся вокруг юрты, перескакивая через радующихся случившейся забаве щенков. Хозяин со старшим сыном, скрестив ноги, с жейми в одной руке и чашкой чея с кумысом в другой по-своему наслаждаются жизнью. Младшая жена хозяина и невестка время от времени наперегонки подносят им новые лепёшки, посмеиваются, соблазнительно играют пальцами и запястьями. Никита поглядывает на хозяйку, которая с шаманской сосредоточенностью священнодействует у очага; пытается разобраться, сколько же лепёшек достанется ему. От запаха степного хлеба урчит брюхо, щёки истекают слюной. Подхватив надоенное, он осторожно несёт свой груз к деревянной кадке, в которой уже выстаивается кумыс. Выливает туда, возвращается в загон, чистить его.
     Двигается он по-медвежьи, вперевалочку, наступая на внешние стороны ступней. Ещё осенью, когда только попал в эту семью, пробовал убежать. Полдня просидел в илистом озере, дыша через трубочку. Когда стемнело, выбрался и зашагал, держа Кол-звезду справа от себя. Его поймали. Крепко избили, после же разрезали кожу на обеих ступнях, засунули туда конский волос и зашили рану. После ходить по-человечески Никита уже не мог: подошву ног жгло огнём изнутри.
     Ему досталось две жейми, одна из которых подгорела по краю. Кроме того, он приучился ловить ладонью струю молока из вымени и втягивать с неё губами, делая вид, что зевает, прикрывая рот. Уловка проста и до сих пор неизменно срабатывает, ведь сами ногайские татары свежее молоко считают не едой, но отравой. Хозяин взмахом руки указал ему на бадью с вымокавшей со вчерашнего дня бараньей шкурой. Никита вытащил её, огляделся в поисках рамы. Нашёл, уселся по-татарски на землю, натянул шкуру, принялся скребком её мездрить. Ноздри щекотал запах — не то, что противный, но будто бы съедобный. Здесь ему почти всегда хотелось есть.
     Рядом на корточки уселся малец; с медленно раскрывшимся ртом неотрывно внимал движениям его рук. Никита усмехнулся, потом сделал движение, будто собирался скребком пройтись по тыльной части ладони мальца. Тот отдёрнул её, захохотав. Из начинающегося жара дня тут же вынырнула младшая жена хозяина, Алсу. Стараясь не глядеть на неё, Никита принялся напевать мальцу татарскую песенку своего детства. Алсу он опасался больше всех. Некогда в церкви — Господи, как же давно он не слыхал колокольного звона! — проповедовали о египетских мытарствах Иосифа из-за порочной жены его хозяина.
     Алсу стояла рядом, дышала; подол её платья подрагивал на ветру. Вдруг она коршуном подхватила сына, понесла его в тень от юрты. Малец выглядывал из-за плеча матери, продолжая следить за мездрой. Никита перевёл дух, крепко ощутив, как его тело не желает помогать ему в деле собственной же безопасности.
      Предполуденное солнце вряд ли кого может узреть с высоты своих небес: все стараются спрятаться от него, взъярившегося, в хоть какой тенёк. И всё же старший сын, выпрямившись, держа ладонь козырьком, вглядывается куда-то вдаль. Короткий разговор с подошедшим отцом; тот, всмотревшись, велит резать барашка. Хозяйка, недовольно ворча, достаёт казан для плова. Гости, не частые, но гости в этой бескрайней, безбожно высохшей степи.
     Никита не сразу замечает Федуна среди роскошно наряженных всадников. Тот тоже в седле, в не богатой, но целой одежде с чужого плеча. Лицо — обветренное, кирпично-красное, в розовых пятнах облазящей кожи на лбу, на щеках, на остром носу. Они вглядывались друг в друга, забыв обо всём на свете, две души в одном аду.
     Хозяин прикрикнул на него, вернув к работе. А под навесом у входа в юрту закрутилось торжество приветствий, обмен новостями, шутливые беседы. Когда внимание татар перехватил парующий плов, Федун оторвался от своего хозяина, двинулся к Никите, неспешно — а куда спешить? — занимающимся всё той бараньей шкурой.
     — Наши, остальные, что про них знаешь? — с надеждой глянул Никита на Федуна, выросшего перед ним.
     Постояв, тот сообразил, передвинувшись, закрыть его от солнца своей головой в войлочной шапке.
     — Ни про кого не ведаю, — вздохнул Федун. — Вроде тогда на базар отвели. (Он перечислил некоторые имена). Я и про тебя, Никита Михалыч, ничего не знал. Мой хозяин, он-баши Туруз, — вон тот, в шапке с соболиным отворотом — выведал от меня, к кому нас послали. А он потом возьми и начни тебя искать.
     — Так он… ради меня, что ли? — закусил губу Никита.
     — Вроде да, — беспечно ответил Федун. — Но что ему от тебя надо, мне неведомо.
      Татарское застолье с беседами, с разгадыванием загадок, с игрой на домбре продолжалось до вечера. Несмотря на слова Федуна, им, Никитой, никто не интересовался. Он вытащил у Федуна всё, что тот знал, и про его хозяина, и про события вокруг. Его он-баши частенько заезжал в городок на Волге, в опьяняющий базарный гам. Там Федун услыхал про вернувшегося в Москву Никифора Басенкова, да не просто так, а с невиданным успехом: крымский хан, Чингизид и Джучид, гляди-ка, признал московского Ивана своим братом! На базаре кипчаки, калмыки, ногаи, башкиры цокали языками и опасались совместного похода тех на Ахмата, который нарушил бы им торговлю.
     От Федуна были и иные новости. Ногайский бей Муса заключил союз с бухарским ханом Махмудом Шейбани, признав его владыкой всей Казацкой степи. Астраханский хан Саид-Махмуд, младший брат Ахмата, по слухам, тоже поднял голову, почуяв для себя возможность перетянуть себе всё отцовское наследство. Турки, огромным войском, отправились громить Молдовлахию, за то, что Стефан отказывается платить им дань. Никите хотелось плакать: ему приходится за овцами чистить, вместо того, чтобы направлять в нужную сторону зарождающуюся в степи бурю.
     Утром хозяин, поглаживая жирную после вчерашнего бороду, непривычно многословно объявил, что отныне принадлежать ему он-баши Турузу. Сам Туруз, позёвывая, собирался со своими в обратную дорогу. Никита подковылял к кобыле, предусмотрительно захваченной для него, принялся её седлать. Пальцы дрожали. К нему подскочил малец, с любопытством задрал голову. Никита подмигнул ему — и обернулся к гневно застывшей Алсу. Впервые он мог, не опасаясь, поразглядывать её. Чёрные глаза под соколиным разлётом бровей, скуластое лицо с узким подбородком, трепещущие, будто парус, ноздри. Никита снисходительно ухмыльнулся ей; даже, может, с какой-то вдруг появившейся жалостью. Запрыгнул на коня; по телу хлынула волна воли — неуместная, преждевременная, и всё же такая живительная. Он хватал воздух всей грудью, поглаживал холку удивлённо прядавшей ушами лошади, носками чувствовал твёрдость стремян, способную превратиться в буйную скачку, только ж подожми колени и хлопни ладонью по крупу...
     Первый день пути он почти ни с кем не разговаривал, даже с Федуном. Они двигались в сторону Волги, не встречая ни одного городка, пусть и саманного — только юрты и загоны становищ. По тому, что он-баши ни разу толком не принялся задавать ему вопросы, догадался, что везут его к кому-то иному. К кому, выяснилось, когда они добрались до Сарая, уже успевшему оправиться от вятского разорения.
     Каменные дворцы, мечети с высоченными минаретами, огромный базар, оседлавший берег Ахтубы. Городские укрепления, которые не слишком помогли прошлый раз. Никита оглядывал Сарай, в котором ему как-то доводилось бывать, но очень давно. Сарай, пыльный и вонючий, не стал ни краше, ни больше. Туруз завёз его в один из дворцов, а сам, вместе с Федуном, отправился обратно, в степь.
     Никита просидел до конца дня в какой-то хозяйской пристройке. Его покормили, куда веселее, чем прежде. Он спал, впервые за долгое время, под крышей, отмахивался от назойливых комаров, вздрагивал от клоповьих укусов, перекидывался с бока на бок. Надежда, пушистым щенком, носилась его телом, мешая толком заснуть. Иногда на него накатывал страх, и сон вообще бежал.
     Утро уверенно превращалось в день, когда за ним пришли. По виду это был не воин, но хорошо одетый слуга с внимательными глазами на блестящем от пота лице. Они отправились куда-то мешаниной пристроек; проводник недовольно останавливался, дожидаясь, пока Никита не доковыляет до него. Потом окружающее стало просторнее, и дорожкой из разноцветных камней они вошли в тенистый цветущий садик, истинную роскошь этой сухой степной земли. Там, у изысканной мраморной чаши, из середины которой на полпяди вверх бил ключ воды, на коврах и подушках возлежал поджарый мужчина лет сорока, в лёгком шёлковом одеянии и белом тюрбане. Неподалёку, скрещёнными ногами, сидел писец. Чуть дальше шустроглазый мальчонка мерно дёргал верёвку, от чего гоняло ветер опахало из павлиньих перьев над головой хозяина. Прохлаждаться здесь мог только сам владелец этого дворца, Кара-Кучук, мурза хана Ахмата. Никита простёрся перед ним.
     Кара-Кучук опустил ладонь в каменную выемку, куда из чаши струилась вода. Подержав её там задумчиво, пальцами несколько раз сбрызнул лицо.
     — Холоп моего хана, Иван, отправил тебя в Бухару, к Махмуду Шейбани, — с усталостью всезнания произнёс он. — Холоп хотел соединиться с мятежником против моего хана.
     Внутренне дрожа, Никита поднялся. Голос мурзы не содержал вопроса, и он решился промолчать. Стоял с опущенной головой; отпираться было бессмысленною. Ещё со вчерашнего дня, узнав, куда его привезли, он пробовал догадаться, чего же от него хотят и как ему отвечать.
     — Так сказал твой гаскэри, — чуть по-иному продолжил мурза. — Только дорога, где вас поймали, идёт в Астрахань.
     Не сдержавшись, Никита мельком глянул на него. Ну да, тем путём можно добраться и до низовий Волги. Верно, до Бухары та тропа не самая хоженая — потому-то он её и выбрал.
     — Я шёл в Бухару, — коротко и кротко сказал он; ему вдруг пришло в голову, что Кара-Кучук решил поймать его на лжи. Нет уж: его вина перед Ахматом, с точки зрения мурзы, и так ясна. Добавлять ещё что-то в неё совсем не хотелось.
     Кара-Кучук подал лёгкий знак, куда-то за спину Никиты. Он скосил глаза за плечо; тут же на него со знакомым свистом обрушилась молния боли. Что происходит, окончательно понял только после второго протягивания плетью. Его рот разрезал беззвучный крик, по нижней губе потекла струйка слюны. Третий всхлёст.
     Кажется, на этом всё, но он долго не мог этому поверить. Закашлялся, обретя дыхание; сердце колотилось, собираясь проломить рёбра.
     — Так к кому тебя послали? — вкрадчиво произнёс голос.
     — К хану Махмуду Шейбани, — зажмурился Никита, сжался.
     Ещё раз, другой. Чернота перед глазами взрывалась яркими пятнами света, спина пылала.
     — И? — та же вкрадчивость в новой обманчивой тишине.
     Мысли метались в ловушке. Он может и дальше говорить правду — а что же ему ещё говорить? Но сколько времени ленивому голосу понадобится, чтобы это принять?
     — К Саид-Махмуду ездили до меня, — хрипнул он, пытаясь ухватить за хвост мелькнувшую мысль, придумывая, соображая, веря тому, что говорит. — Позапрошлым летом. Данилка Тверич.
     Его вдруг обуял ужас: если его сейчас поймают на лжи… Но страх хана Ахмата, который он вдруг разобрал в том голосе; страх, что Иван и Саид-Махмуд сговорятся через голову Ахмата — придал мужества.
     — И что он привёз Ивану? — спросил голос.
     — Откуда ж мне знать, — почти обижено шепнул Никита; воображение роскошно летело впереди разума. — Но по слухам… Доволен был великий князь. Хорошо одарил Данилку.
     Он снова замер. Тишина, блаженная тишина. Осмелился разжать спекшиеся глаза. Поморгал, стирая остатки тех пятен, снова начиная различать Божий свет. Чтобы тишина не прервалась новым вопросом, сам принялся её заполнять, жалобным напевом:
     — А я ведь тоже хотел новое поместье. Старого-то едва на прокорм хватает. Жена же новое платье просит да о жемчуге мечтает. Вот я сам и вызвался, съездить. В Бухару-то, — добавил он. — Там шёлк дёшев. Но не судьба ей, видать, перед соседками нос задирать.
     По лицу мурзы скользнуло отвращение. Не говоря ни слова, он отмахнулся ладонью. Никита несоразмерно вздрогнул от хлопка по плечу, повернулся к проводнику. Его отвели в тот чулан, оставили наедине с полосой вяленой конины.
     В тот же день пришёл перс со служкой, по виду — лекарь. Махнул ему стянуть чёботы, лечь на живот. Служка уселся на поясницу, руками прижав икры к земле. Лекарь разрезал ступню, повозился там, посипывая, и принялся зашивать рану. Затем перешёл ко второй ноге. Никита вздрагивал, не столько от боли, сколько от предвкушения изменения в своей судьбе. Пару раз всё же тонул в забытии.
     То, что закончилось, он понял, когда вдруг исчезла тяжесть с поясницы. Борясь с нахлынувшей тошнотой, поднял голову, поворотил её, выглядывая извлечённый из него конский волос. Вон он: две кровавые кучки, отброшенные в сторону. Служка сунул ему под губы миску с вонючим питьём. Никита сделал несколько глотков, тут же мучительно попросил воды. Подали и её. Собрав свои вещи, лекарь и его служка ушли.
     Голова ходила кругами, до тошноты; мысли едва выныривали на поверхность сознания. И всё же, он со всех сторон перебрал разговор с мурзой, покрутил возможные объяснения появления лекаря. Надежда, надежда взмахивала широкими крылами в его душе, подымала его и над тоской, и над болью.
     Однажды надежда сгустилась в почти уверенность, в Никифора Басенкова, величественно вступившего в его чулан. Басенков постоял в полосе света, затем, сделав несколько неуверенных шагов, сел на корточки рядом с ним.
     — Ага, всё-таки ты, — проговорил он, с любопытством рассматривая его, лежащего на боку. — Весело ты съездил.
     Никита оглядел его, сытого, потного, в почти боярском одеянии.
     — Дома у меня всё ли ладно?
     — Выезжал, было так.
     — А ты сам, Никифор Фёдорович, что здесь?
     — Посол я к Ахмату. Ну а что, не всё ж воевать. Иногда с Ордой и торговать договариваешься. Кони с нами обратно пойдут, на продажу, сорок тыщ коней!
     — И дань хану привёз?
     — Вот ещё, — осерчал Басенков. — Подарки — да, как положено, но не дань!
     Он встал, сердито попыхивая. Впрочем, быстро остыл. Снова присел на корточки, хитро вглядываясь в его лицо.
     — Хан, знаком своего расположения Иванасиличу, возвращает тебя ему. Так что поедешь обратно с нами.
     Откинувшись, Никита упёрся взглядом в столь уже измотавший его паутинный узор шестов и кож над головой. Он вернётся домой. Это уже не догадка, не надежда. Это знание. Вспомнилось, как мать с их работницей решают у печи, спёкся хлеб или ещё подождать. Подросшая дочурка опять будет дичиться его, пока не вспомнит. Он полжизни в разъездах: что в их московском дворе, что в поместье чувствует себя скорее гостем, так и не привыкнув к хозяйской уверенности. Но раньше ему всегда удавалось возвращаться. И сейчас Господь рассудил на то же.
     — Федун, — вспомнил он. — У он-баши Туруза. Остальные, не знаю где и у кого.
     Басенков почесал щёку, буркнул «угу».
     — А где и как вас схватили? — спросил он.
     Никита рассказал; в нескольких словах добавил и своё бытие рабом в семье степных кочевников.
     — Ну хоть жив остался, — удовлетворённо буркнул Басенков. — И дурь, надеюсь, ушла.
     Усевшись на земляном полу, Никита подтянул к себе обёрнутые в ткань ступни. Лекарь каждый день приходил к нему, снимал перевязку, чем-то смазывал заживающие раны.
     — Латинянка-то дочерью Иванасилича уже одарила. Анной окрестили. Гулянье устроили. Как положено.
     Никита молчал, не отрывая взгляда от изучения, сможет ли он сам сейчас идти.
     — Ну, я сейчас пришлю тебе дворян. Помогут, — крякнул Басенков, вставая на колоды своих ног.