Лаборатория

Лаборатория

Август 1979 года выдался в тайге довольно переменчивым. Утром солнце припекало сквозь кроны лиственниц, нагревало мох и выгоняло из низин белёсый туман, а к полудню откуда-то с востока наползала хмарь, и приходилось уже кутаться в штормовки и поглядывать на небо с опаской.

Наша группа была сборной: четверо студентов-третьекурсников Ленинградского горного института и я, аспирант кафедры геофизики, приставленный к ним в качестве куратора на время полевой практики.

Мы добирались сюда сначала поездом до Красноярска, потом тряским бортовым «Уралом» до леспромхоза, а последние тридцать километров шли пешком, с рюкзаками, набитыми образцами, геологическими молотками, а также банками военной тушёнки и сгущёнки. Задача перед нами стояла простая, как всё в советской науке, когда она ещё не упиралась в бюрократические барьеры: отобрать пробы грунта в районе перспективного рудопроявления, нанести на карту выходы коренных пород и вернуться на базу к началу учебного года. Никто из нас тогда не знал, что возвращаться придётся не всем.

Дождь налетел внезапно. Мы как раз закончили отбор проб у русла пересохшего ручья, когда первые порывы ветра принялись гнуть вершины лиственниц и швырять в лица колючую труху.

Я помню, как Толя, наш штатный балагур и главный пессимист в одном флаконе, поднял голову, прищурился и произнёс с расстановкой:

— Ну что, геологи, сейчас нам устроят кизяк. Вон та хмарь, она непростая, она даст дрозда.

Он не ошибся. Через пятнадцать минут тайга потемнела до сумеречного состояния, а ещё через пять по головам забарабанило с приличной силой. Мы побросали инструменты в рюкзаки, второпях свернули лагерь, натягивая капюшоны штормовок до самых бровей. Оля стояла рядом со мной, помогая упаковывать геологические молотки, и я видел, как капли стекают по её коротким тёмным волосам, по лицу. Она хмурилась как-то уж слишком сосредоточенно, по-деловому, поджимая губы, и в этом движении читалось нечто большее, чем просто досада на погоду.

— Вить, мы успеем спуститься к распадку? — спросила она, поднимая на меня большие красивые глаза.

Вопрос прозвучал без паники, а скорее с холодным расчётом, и это было в её духе. Оля вообще редко поддавалась эмоциям на людях.

Я покачал головой.

— Не успеем. Склон сейчас поплывёт. Там глина с дресвой, так что через полчаса будет болото. Надо искать укрытие выше.

Игорь, возвышавшийся над всеми на голову, закинул на плечо два рюкзака разом, легко, будто те были набиты не образцами пород, а тряпьём, и кивнул в сторону сопки, чей бок уже оплывал грязевыми потоками.

— Там, на северо-восточном склоне, я что-то заприметил, когда мы шли. Похоже на вентиляционный оголовок. Бетон, не то труба, не то колодец. Может, старая штольня или погреб какой.

— Или военный объект, — подал голос Толя из-под низко надвинутого капюшона. — Тут таких по картам нет, а на самом деле они есть, и раскиданы в различных местах. Может, закрытая зона, сами понимаете.

Соня, до этого молчавшая и кутавшаяся в штормовку, зябко передёрнула плечами.

— А если правда военный? Нас же могут… ну, вы понимаете. Самовольное проникновение. Статья.

— Нас могут размыть этим ливнем вместе с образцами, Сонь, — отозвался я, поправляя лямку рюкзака. — Выбирай.

Соня ничего не ответила. Она только вздохнула коротко и натянула капюшон ещё глубже.

Мы двинулись вверх, и почти сразу стало ясно, что Игорь был прав. Склон, ещё утром казавшийся монолитным, теперь превратился в месиво из рыжей глины, щебня и вывороченных корней. Сапоги скользили, чавкали, проваливались по щиколотку, и каждый шаг давался с усилием. Ветер усилился до такой степени, что приходилось наклоняться вперёд, чтобы не потерять равновесие. Капли секли по щекам, затекали за воротник, одежда набухла влагой и прилипла к телу противной холодной плёнкой.

Я шёл вторым, пропустив Игоря вперёд, потому что у него лучше всех получалось прокладывать путь, а сам старался держаться рядом с Олей. Не навязчиво, нет, а просто в пределах досягаемости, чтобы в нужный момент подать руку, если она оступится. Но Оля, к моему большому сожалению, не оступалась. Двигалась она с какой-то механической точностью, ставя ногу туда, где меньше шансов сорваться, не делала лишних движений. Меня это одновременно восхищало и немного огорчало, потому что хотелось хоть раз почувствовать себя полезным именно для неё, а не просто старшим группы.

Через двадцать минут, показавшихся мне двумя часами, мы вышли к тому самому месту. Сначала из пелены дождя проступил тёмный прямоугольник, потом он обрёл очертания массивной бетонной надстройки, почти полностью поглощённой разросшимся кустарником. Сами кусты багульника и молодой берёзовой поросли оплетали его со всех сторон, но геометрическая правильность, чуждая таёжному хаосу, выдавала рукотворное происхождение. Это был оголовок шахты или входа в подземное сооружение, квадратный, метра три в поперечнике, с наклонной крышей и ржавой металлической дверью, утопленной в бетонную раму. Дверь стояла приоткрытой, примерно на ширину ладони, и в эту щель со свистом затягивало воздух.

— Я же говорил, — произнёс Игорь, сбрасывая рюкзаки на землю.

Он подошёл к двери, упёрся плечом и надавил. Металл заскрежетал, застонал, но подался, открывая чёрный зев прохода.

Из глубины пахнуло сухим, спёртым воздухом с примесью мазута, пыли и неуловимо медицинского, почти аптечного. Никакой затхлости и плесени, которую ожидаешь от заброшенного подземелья. Только холод и стерильность.

Толя присвистнул, почесав мокрый лоб.

— Ну и духотища. Как в анатомичке.

— Много ты в анатомичке бывал, — хмыкнул Игорь, отцепляяс пояса тяжёлый металлический фонарь на трёх «бочонках».

Он щёлкнул выключателем, луч прорезал темноту, выхватив из мрака первые ступени бетонной лестницы, уходящей вертикально вниз. Ступени были крутые, с металлическими скобами по бокам, и вели они в непроглядную глубину.

— Предлагаю переждать здесь, — проговорила Соня, обхватывая себя руками.

Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и зубы её выбивали мелкую дробь.

— У двери. Тут хотя бы дождь не заливает. А если мы туда полезем, то мало ли… Это же государственный объект, правда ведь? Потом проблем не оберёшься.

— Соня права, — поддержала Оля, но взглянула не на меня, а на темнеющий проём. — Мы не знаем, что там. Может, склады, может, законсервированная лаборатория. Вторгаться без разрешения — это подсудное дело, Виктор.

Я понимал их опасения. Понимал, но также понимал и другое. Стоять на сквозняке, мокрыми до нитки, когда температура падает, означало к утру заполучить как минимум бронхит. Тайга ошибок не прощает, а аптечка у нас была рассчитана на ссадины и растяжения, но не на воспаление лёгких.

— Послушайте, — произнёс я. — Мы сейчас на ветру, температура, дай бог, градусов десять, и она будет падать. Одежда мокрая. Если останемся здесь, то к полуночи начнём дубеть. А там сухо. И, судя по запаху, есть вентиляция. Мы спустимся, найдём помещение поближе к поверхности, разведём примус, просушимся и переждём, пока буря уляжется. Если кто-то спросит, то скажем, что спасались от стихии. Это не кража и не шпионаж.

— А если там что-то охраняется? — не унималась Соня. — Ну, военное что-нибудь? Часовые? Собаки?

— Объект заброшен, — подал голос Толя, рассматривая бетонную раму. — Смотрите, пломба на двери сорвана, причём давно, ржавчина съела края. И вон, видите, клеммы на сигнальном кабеле откушены. Лет пять минимум. Если тут что и было, то эвакуировали и залили каким-нибудь консервантом. Так что часовых не предвидится.

— И откуда ты такой умный? — спросила Соня с лёгким раздражением в голосе.

— Инженерное образование, — пожал плечами Толя. — И любопытство. Две вещи, которые не стоило совмещать.

Игорь, слушавший перепалку молча, вдруг хлопнул себя по колену, поднялся с корточек и решительно произнёс:

— Хватит дискутировать. Толку от мокрых споров ноль. Виктор прав, спускаемся, сушимся, ждём. Кто боится, остаётся здесь, но я бы не советовал. К утру закоченеете.

С этими словами он шагнул в проём и начал спускаться по лестнице, подсвечивая себе фонарём. Луч заметался по бетонным стенам, выхватывая из мрака потеки конденсата, кабельные лотки и ржавые скобы. Через несколько секунд его голос донёсся снизу, искажённый эхом:

— Тут площадка и коридор! Спускайтесь, ход крепкий, не обвалится!

Я пропустил вперёд девушек, потом пошёл сам, замыкающим двинулся Толя. Ступени оказались скользкими от металлической пыли и какой-то маслянистой плёнки, но перила, пусть и проржавевшие, держали вес. На площадке, куда мы вышли, стоял запах чего-то сладковатого, напоминающего эфирные остатки коллодия.

Я провёл лучом фонаря по стенам. Бетон, качественный, вибрированный, с характерными следами опалубки. На высоте человеческого роста тянулись кабельные короба, частью сорванные, с торчащими обрывками проводов. Под ногами хрустела штукатурка и мелкие осколки стекла.

— Смотрите, — указала на стену Оля, где под слоем пыли угадывался выцветший плакат.

Я подошёл ближе, смахнул ладонью грязь.

«ВНИМАНИЕ! ЗОНА КАРАНТИНА. РАБОТА С ОСОБО ОПАСНЫМИ ИНФЕКЦИЯМИ (ООИ) ТРЕБУЕТ ИЗОЛИРУЮЩЕГО КОСТЮМА!»

Буквы были стандартные, рубленые, отпечатанные типографским способом на плотной бумаге. Ниже шла инструкция в семь пунктов с иллюстрациями, изображавшими человека в противогазе и герметичном комбинезоне.

— Биологические агенты? — переспросила Соня, и голос её заметно дрогнул. — Это что значит? Вирусы? Бактерии?

— Или что похуже, — пробормотал Толя, снимая с плеча рюкзак. — Вить, может, и правда не стоило сюда лезть? Посидели бы у площадки, там, сверху.

Я не ответил, потому что в эту секунду снаружи донёсся низкий, утробный гул. Это ветер ударил в склон с такой силой, что бетонный оголовок завибрировал, и с потолка посыпалась пыль. Дождь превратился в сплошной водяной поток, и я подумал, что даже если бы мы захотели выйти сейчас наружу, сделать это без риска быть смытыми по склону уже невозможно. Путь назад отрезан. Оставалось одно, идти вперёд.

— Всё, вопрос решён, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Углубляемся. Ищем сухое помещение. Толя, примус у тебя?

— Нет, у тебя.

— Ладно. Игорь, свети.

И мы пошли. Коридор тянулся прямо, без ответвлений, метров пятьдесят, потом упирался в массивную герметичную переборку с колесом запора, похожую на корабельную. Колесо было выкручено до упора, и переборка стояла открытой, обнажая следующий отсек. Пол здесь покрывал рифлёный металл, а стены были выкрашены в тусклый зелёный цвет, местами вздувшийся и отслоившийся чешуйками. Коридор расширился, превратившись в некое подобие холла с расходящимися в три стороны проходами. На стене висела выцветшая табличка: «Сектор Б. Лабораторный комплекс. Посторонним вход воспрещён».

— Сектор Б, — произнёс Игорь задумчиво. — Значит, есть ещё сектор А, а может, и В. Интересно, что они тут исследовали?

— Судя по плакату, что-то такое, от чего нужно защищаться, — отозвалась Оля. — Может, вакцины? Или средства химзащиты?

— Или наоборот, — вставил Толя, и в его голосе прозвучала та особая интонация, которая появлялась у него всегда, когда он собирался изречь нечто неприятное. — Может, они это самое биологическое оружие и разрабатывали. А мы тут бродим, дышим.

— Прекрати, — оборвала его Соня. — Не каркай.

— А чё сразу не каркай?

Оля взглянула на меня, и я заметил, как она машинально прикусила нижнюю губу. Жест, который выдавал её внутреннее напряжение. Мне захотелось сказать что-то ободряющее, но я сдержался. Оля не любила, когда её утешали. Она предпочитала факты.

— Идём по левому коридору, — предложил я. — Там, кажется, дверь с табличкой. Может, какое-то подсобное помещение. Переночуем, а утром, когда дождь стихнет, выберемся.

Мы двинулись влево. Коридор здесь был уже, с низким потолком, и по стенам тянулись трубы разного диаметра, обмотанные остатками теплоизоляции. Где-то вверху мерно гудел вентилятор, разгоняемый сквозняком, и от этого звука становилось немного спокойнее. Он заглушал вой бури, оставшейся на поверхности. Я шёл, автоматически отмечая детали. Вот брошенный разводной ключ на полу, вот пустая колба из толстого стекла, вот груда тряпья, оказавшаяся истлевшим брезентовым чехлом. Объект явно покидали в спешке, но организованно. Не бежали, а уходили согласно плану, забирая с собой ценное оборудование и документацию.

Дверь, к которой мы подошли, оказалась самой обычной, деревянной, обитой по краям дерматином, с пластиковой табличкой «Аппаратная №3». Игорь толкнул её, и та подалась со скрипом. Мы вошли внутрь. Помещение было небольшим, метров пятнадцать квадратных, где вдоль стен стояли металлические шкафы с распахнутыми дверцами, а в углу громоздился осциллограф с разбитым экраном, а у дальней стены высилась барокамера, массивный цилиндр с иллюминатором из толстого оргстекла, покрытого сетью трещин. От камеры отходили трубы, соединявшие её с баллонной рампой, на которой ещё оставались два баллона, покрытых серой эмалью и маркировкой, неразборчивой под слоем пыли.

— Ну вот, почти курорт, — хмыкнул Толя, опуская рюкзак на пол. — Крыша над головой есть, сквозняка нет. Предлагаю зажигать примус и греться.

Игорь хозяином прошёлся по комнате, осмотрел шкафы, заглянул в дальний угол и вдруг нагнулся, поднимая что-то с пола.

— Глядите, — протянул он нам находку.

Это была жестяная коробка из-под армейского сухого пайка, но внутри лежали не галеты, а пачка старых, пожелтевших листов с машинописным текстом и несколько перфокарт.

— Бумаги какие-то. Может, разберёмся, чем они тут занимались?

— Потом, — отмахнулся я, чувствуя, как холод и усталость наваливаются разом. — Сначала обогрев. Оля, Соня, как вы?

— Нормально, — отозвалась Оля, но голос её прозвучал неуверенно.

Она стояла, привалившись к косяку, и растирала кисти рук, пытаясь восстановить кровообращение. И я с удивлением в который раз подумал о её сходстве с Настенькой из сказки-фильма «Морозко».

— Только пальцы совсем замёрзли. И пить хочется.

— Сейчас вскипятим чай, — пообещал я, развязывая рюкзак и доставая примус.

Толя уже раскладывал на полу спальные мешки, создавая подобие лагеря, а Соня, всё ещё кутавшаяся в штормовку, присела на корточки и заворожённо смотрела на барокамеру, на её треснувший иллюминатор, за которым темнела пустота.

Игорь между тем подошёл к баллонной рампе, провёл рукой по вентилю, потрогал манометр, чья стрелка застыла на нулевой отметке, и вдруг нахмурился.

— Слушайте, а тут один баллон не до конца закручен. Резьба сорвана, что ли…

Он наклонился ближе, пытаясь рассмотреть соединение, протягивая руку, стирая пыль.

— О, тут кажется что-то даже написано. Сейчас…

И в этот момент из-под вентиля с тихим, едва слышным шипением вырвалась струйка бесцветного пара. Она рассеивалась быстро, почти мгновенно смешиваясь с воздухом, и я скорее почувствовал, чем увидел её. В помещении распространился приторный, удушливо-сладкий запах, напоминающий одновременно горелый сахар, ацетон и что-то неуловимо медицинское, больничное.

— Газ! — крикнул Толя, первым сообразив, что происходит. — Закрывайте лица!

Я рванул ворот штормовки вверх, прижимая ткань к носу и рту, и успел заметить, как остальные делают то же самое. Все, кроме Игоря. Сам же Игорь стоял прямо над местом утечки, наклонившись, и когда облачко вырвалось, он вдохнул его полной грудью, чисто рефлекторно, не успев среагировать.

Товарищ выпрямился, пошатнулся, схватился за рампу, и я услышал, как он сухо, надсадно закашлялся, сгибаясь пополам. Кашель был глубокий, лающий, сотрясавший всё его крупное тело.

— Твою мать!

— Игорь! — бросилась к нему Оля, но я перехватил её за плечо.

— Не подходи, там ещё может быть концентрат!

Кашель стих так же внезапно, как начался. Игорь вытер губы тыльной стороной ладони, разогнулся, повёл плечами, будто пробуя мышцы на прочность, и произнёс хрипловато:

— Нормально. Всё нормально. Только голова немного… кружится. И сладкий привкус во рту, противный такой, будто сахару наелся.

Он улыбнулся, попытался изобразить свою обычную беспечную гримасу, но улыбка вышла кривоватой, и я заметил, как зрачки его расширились, став почти во всю радужку, нехарактерно для тусклого освещения аппаратной.

«Странно. При отравлении фосфорорганикой они должны были сузиться до точек. Что же он тогда вдохнул?»

— Точно в порядке? — спросил я, пристально вглядываясь в его лицо. — Может, присядешь?

— Да говорю же, нормально.

Он отмахнулся, отлепился от рампы и сделал шаг к центру комнаты. Походка его была чуть неуверенной, но не шаткой, как будто он ступал по палубе качающегося судна и пытался приноровиться к ритму.

Я переглянулся с Толей. Тот едва заметно качнул головой, и я понял его без слов: «Ничего хорошего. Надо следить».

— Уходим из этой комнаты, — распорядился я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Здесь вентиляция слабая, газ мог разойтись. Найдём другое помещение, подальше от баллонов.

— Согласен, — кивнул Толя, уже закидывая рюкзак на плечо. — Тут вся рампа дышит на ладан. Ещё рванёт чего доброго.

Мы собрались за минуту. Я заметил, что Игорь двигается чуть медленнее обычного, но списывал это на шок и переутомление. Оля взяла его за локоть, и он не отстранился, что было на него непохоже. Обычно он стеснялся подобных жестов, считая их проявлением слабости. А сейчас позволил. И это встревожило меня больше, чем сам факт утечки.

Мы вышли в коридор, и я повёл группу дальше, вглубь сектора Б, надеясь отыскать безопасное убежище. Коридор ветвился, поворачивал, уводил в какие-то залы со стеллажами, заставленными пустыми колбами и пробирками, в комнаты с опрокинутыми кульманами и рассыпанными по полу чертежами. Везде царил один и тот же запах, сухой и химический, с неизменной сладковатой нотой, которая теперь казалась мне зловещей.

Тишина стояла глубокая, нарушаемая лишь нашими шагами и отдалённым гулом вентиляции. Но в этой тишине, в этом лабиринте бетонных переходов и ржавых переборок, начинало зарождаться нечто, чему я пока не мог подобрать названия. Тревога, пока ещё глухая, смутная, без чётких очертаний, уже ворочалась на краю сознания, и я ловил себя на том, что непроизвольно прислушиваюсь к каждому скрипу, к каждой капле, срывавшейся где-то в глубине заброшенного комплекса.

А ещё я ловил себя, что всё чаще поглядываю на Игоря. На то, как он идёт, опустив голову и глядит в пол. Как его пальцы то сжимаются в кулаки, то разжимаются, словно сами по себе.

***

Мы продвигались вглубь сектора Б уже около пары минут, и с каждым поворотом коридора я всё отчётливее понимал, что объект этот гораздо масштабнее, чем можно было предположить с поверхности. Он уходил не только в горизонталь, но и вниз, соединяя уровни пологими пандусами и узкими техническими лестницами. Стены здесь были сложены из того же вибрированного бетона, но кое-где сквозь краску проступала более старая кладка, кирпичная, с характерным дореволюционным клеймом. Значит, строили не на пустом месте, а надстраивали и углубляли уже существовавшее убежище, возможно, ещё военных лет.

Мой фонарь выхватывал из темноты всё новые детали. Сорванные со стен распределительные щиты с вывороченными автоматами. Брошенный на полу противогаз с запылёнными стёклами очков. Обрывки кабелей, свисающие с потолка, словно лианы в каменных джунглях. И вездесущая пыль, мелкая, как мука, оседавшая на голове и одежде.

Толя шёл рядом со мной, подсвечивая себе дорогу фонарём, и время от времени издавал короткие, задумчивые звуки, означавшие, что его инженерный ум пытается классифицировать увиденное.

— Ты глянь, Витя, — произнёс он, указывая лучом на потолочные короба. — Тут три независимые системы вентиляции. Основная приточная, вытяжная и ещё какая-то, третья, с фильтрами тонкой очистки. Такую ставят, когда работают с летучими агентами. Химия, биология. Чтобы ни одна молекула не просочилась наружу.

— Или внутрь, — отозвался я.

— Или внутрь, — согласился он и замолчал, потому что впереди, метрах в десяти, Игорь остановился и поднял руку.

Он стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок, и всматривался в тёмный проём очередной двери, над которой висела эмалированная табличка с надписью «Центральный архив. Сектор Б. Допуск А». Буквы были нанесены чёрной эмалью по белому, ровные, уставные.

— Тут, видимо, что-то важное, — произнёс Игорь, и голос его звучал чуть хрипловато, необычно. — Слышите? Там гудит. Как будто трансформатор работает.

Я прислушался и действительно различил низкочастотный гул, доносящийся из-за приоткрытой двери.

— Может, там дизель-генератор или аккумуляторная, — с заметной тревогой предположила Оля. — Если гудит, значит, ещё есть энергия.

— Откуда здесь генератор? — усомнился Игорь. — Это вряд ли.

— Похоже скорее на вентиляцию, — буркнула Соня, но Оля уже шагнула к двери и потянула за ручку.

Дверь подалась легко, без скрипа, и мы вошли в просторное помещение, которое разительно отличалось от всего, что видели до этого. Здесь не было следов разрухи. Ни осыпавшейся штукатурки, ни сорванных панелей, ни разбитых приборов. Комната выглядела так, словно её покинули вчера. Впрочем, ничего удивительного, если учесть, что она была закрытая, почти герметичная.

Вдоль стен высились стеллажи с валявшимися картонными папками и канцелярскими скоросшивателями. Посередине стоял массивный металлический стол, на нём аккуратной стопкой лежали журналы в коленкоровых переплётах, стояла лампа под зелёным абажуром и покоился ленточный магнитофон, массивный, с бобинами, покрытый тёмно-серой эмалью. Кажется, «Романтика». Рядом с магнитофоном лежала стопка рентгеновских снимков в бумажных конвертах.

— Говорила же, что это вентиляция, — буркнула Соня.

— Архив? — спросила скорее саму себя Оля, подходя к стеллажам.

— Вот только почему его не вывезли? — задался я вопросом вслух.

— Может, частичная эвокуация, — предположил Толя. — Или забыли. Или оставили до лучших времён. Навряд ли мы узнаем. Да и все-таки что-то вывезли. Вон какой беспорядок на полках.

Оля провела пальцем по корешкам оставшихся папок, стирая пыль, и я увидел, как напряглось её тело.

— Тут всё под грифом «Секретно». Смотрите. «Спецприёмка МО СССР», «Особая важность», «Экз. №2». Вить, это не просто лаборатория. Это закрытый военный проект.

— Тем лучше, — подал голос Толя, опуская рюкзак на пол. — Значит, нас никто не хватится. Кому нужен заброшенный архив, если всё, что тут было ценного, давно вывезли?

— А если не вывезли? — тихо спросила Соня, и в её голосе прозвучала та самая интонация, от которой у меня обычно начинало тревожно свербеть где-то глубоко внутри. — Если тут потому и бросили всё, что случилось что-то… нехорошее?

Никто не ответил. Игорь тем временем подошёл к столу, сел на край и принялся рассматривать рентгеновские снимки, поднося их к свету от фонаря. Я видел, как его широкие плечи напряглись, как замерли пальцы, державшие картонную рамку.

— Что там? — спросил я, подходя ближе.

— Сам посмотри.

Он протянул мне снимок. Я подсветил фонарём. Это был рентген человеческой кисти, но изображение заставило меня вздрогнуть и поднести пластину почти вплотную к глазам, чтобы убедиться, что я не ошибаюсь. Фаланги пальцев оказались деформированы, суставные щели почти отсутствовали, а концевые фаланги утолщены и заострены, словно костная ткань продолжала расти уже после того, как скелет сформировался окончательно. Кости запястья срослись в сплошной конгломерат, и общий силуэт кисти напоминал не человеческую руку, а скорее птичью лапу, обтянутую плотью.

— Это какая-то патология? — спросил я, хотя уже понимал, что ответ будет иным.

— Дальше смотри, — протянул мне второй снимок товарищ.

На этот раз это был череп. Человеческий, но с изменениями, которые не укладывались ни в одну известную мне медицинскую картину. Челюстные кости были выдвинуты вперёд и утолщены, скуловые дуги гипертрофированы, а лобная кость несла на себе костные наросты, образующие подобие гребня. Зубы, точнее, то, что от них осталось, сместились, образовав неровный, но сплошной ряд, лишённый привычных промежутков.

— Что это, Вить?

Голос Оли прозвучал совсем рядом, от чего я дёрнулся от неожиданности. Она подошла неслышно и теперь смотрела на снимки через моё плечо. Я ощутил тепло её тела, и как бы случайно придвинулся ближе, чтобы дать ей лучше разглядеть.

— Это врождённое?

— Нет. При таких врождённых деформациях человек не доживает до взрослого возраста. А это снимок взрослой особи. Видишь, швы черепа заросли. И зубы мудрости прорезались. Этому субъекту было минимум двадцать пять лет, когда делали снимок.

— Субъекту? — переспросила Соня, и я осёкся, поняв, что употребил слово, которое никак не вязалось с медицинской практикой, но удивительно точно соответствовало антуражу этой комнаты.

Толя взял один из журналов, раскрыл наугад, перелистывая его без какого-либо интереса, и остановившись на одной странице, начал читать вслух, но быстро осёкся, поняв, что текст перенасыщен формулами и специальной терминологией. Он ещё пролистал несколько страниц, бормоча себе под нос, пока не наткнулся на что-то, написанное от руки, размашистым, но чётким почерком.

— Вот, слушайте. Это резюме какого-то отчёта. «Серия испытаний №17. Препарат АТ-7 показал устойчивую способность проникать через гематоэнцефалический барьер и вызывать каскадную деградацию корковых структур. Подопытные приматы демонстрировали десятикратное увеличение мышечной силы, полное подавление болевых рецепторов и регенерацию тканей, многократно превышающую естественные показатели. Однако все особи утратили способность к обучению, перестали реагировать на внешние раздражители, не связанные с агрессией, и проявляли немотивированную жестокость по отношению друг к другу. Рекомендована полная консервация проекта и перевод лаборатории в режим ликвидации».

Он замолчал, и тишина в комнате стала плотной, неприятной.

— Это они ведь на обезьянах испытывали, да? — спросила Соня с надеждой в голосе. — Написано же: приматы. Значит, обезьяны.

— На первых этапах, — отозвался я, вспоминая снимки. — А рентген делали уже людям. Человеческая кисть, Соня. Человеческий череп.

— Но это же запрещено!

Она почти выкрикнула эти слова.

— Испытания на людях! Это международная конвенция, это же…

Игорь слушал этот разговор, не поворачивая головы. Он продолжал перебирать снимки, и я заметил, что его пальцы слегка подрагивают, а дыхание участилось. Товарищ дышал ртом, короткими, поверхностными вдохами, и на лбу у него выступила испарина.

— Игорь, ты как? — шагнула к нему Оля, но он выставил вперёд ладонь, останавливая её.

— Жарко, — произнёс он отрывисто. — Душно тут. И сладость эта во рту, всё никак не проходит.

— Это может быть реакция на газ, — предположил я. — Нужно промыть слизистую, выпить воды. Толя, у тебя фляга с собой?

Приятель уже расстёгивал рюкзак, когда магнитофон на столе внезапно издал короткий щелчок. Мы все замерли. Аппарат стоял без движения, но индикатор питания на его панели вдруг загорелся зелёным огоньком, и я понял, что кто-то из нас, возможно, задел тумблер включения, когда клал на стол снимки. И этим кто-то оказалась Соня.

«Интересно, откуда здесь электричество? — подумалось мне. — Хотя, скорее всего, обычные батарейки».

— Он рабочий, — прошептала Оля. — Там бобина заправлена. Можно включить воспроизведение.

— Не нужно, — быстро затрясла головой Соня. — Зачем нам это слушать?

— Нужно, — возразил я, хотя сам не до конца понимал, что движет мной в эту минуту. Любопытство исследователя? Или смутное, ещё не оформившееся предчувствие, что в этих записях кроется объяснение того, что мы увидели на снимках, и того, что, возможно, уже начало происходить с Игорем?

Я подошёл к магнитофону, нашёл клавишу воспроизведения и нажал её. Бобины начали вращаться, лента поползла по головкам, и из динамика, после короткого шипения и потрескивания, раздался голос. Глуховатый, с характерным профессорским придыханием, но при этом спокойный и размеренный, словно человек, которому он принадлежал, диктовал рутинный протокол.

— Протокол номер сорок два. Субъект три. Сто сороковые сутки после введения препарата АТ-семь. Костная ткань продолжает уплотняться. Остеогенез идёт с превышением нормы в триста сорок процентов. Сухожилия приобрели твёрдость, сравнимую с ароматическими полиамидами. Попытка хирургического иссечения скальпелем номер пятнадцать не дала результата, лезвие деформировалось. Болевой шок отсутствует полностью, субъект не реагирует на термические и механические раздражители. Психика демонстрирует полный распад. Субъект не узнаёт персонал, не реагирует на речь, на свет, на команды. Попытки установить контакт привели к нападению, в результате которого погиб лаборант Петренко. Требую немедленной ликвидации и консервации объекта. Конец протокола.

Щелчок. Тишина. Бобины продолжали вращаться вхолостую.

— Господи, — выдохнула Соня и прижала ладонь ко рту.

Оля не произнесла ни слова, но её лицо, обычно спокойное, побледнело, и я увидел, как сжались её губы. Она смотрела на Игоря, и в её взгляде читалось то же, что я чувствовал внутри себя. Леденящее, парализующее осознание, которое ещё не готово было оформиться в слова, но уже тревогой пульсировало где-то в мозгу.

Игорь вдохнул газ. Полной грудью. В том баллоне, возможно, находился не инертный консервант, а именно то, что описывал профессорский голос с плёнки. Препарат АТ-7, мутаген, психостимулятор, назовите как угодно, но суть одна, и суть эта ужасала.

— Игорь, — позвал я осторожно. — Сядь. Тебе нужно сесть.

Он довольно резко повернулся ко мне, и в тусклом свете аварийной лампы я увидел его глаза. Зрачки были расширены настолько, что радужка превратилась в узкий серый ободок. Склеры покраснели, полопались капилляры, и от этого взгляд казался воспалённым, звериным. Но хуже всего было выражение. Это не был взгляд человека, испытывающего боль или страх. Это был взгляд существа, которое прислушивается к чему-то внутри себя, к каким-то новым, незнакомым ощущениям, и эти ощущения ему не нравятся.

— Там внутри жжёт, — произнёс он, и голос его изменился, став ниже, более грудным, словно голосовые связки набухли. — Как будто кислоту в вены залили. Оно течёт, Виктор, понимаешь? Течёт по рукам, по ногам, поднимается к голове…

Он встал со стола, и движение это было неестественно плавным, лишённым привычной человеческой угловатости. Штормовка натянулась на плечах, и я услышал, как затрещали швы, не выдерживая напряжения.

— Игорь, успокойся.

Толя выступил вперёд, выставив перед собой раскрытые ладони.

— Это паника. У тебя паническая атака от стресса и газа. Такое бывает. Сейчас пройдёт. Просто дыши спокойно.

— Не пройдёт, — покачал головой товарищ, и движение это было каким-то дёрганым, механическим. — Я чувствую, как оно растёт. Во мне. Ему тесно. Ему нужно выйти.

— Чему выйти? — спросила Оля, и её голос, обычно чуть дрожащий, тонкий, дал трещину. — Игорь, ты о чём?

Он не ответил. Его тело вдруг содрогнулось, выгнулось дугой, и из горла вырвался звук, которого я никогда раньше не слышал от человека. Не крик, не стон, а низкое, утробное рычание, родившееся где-то в глубине грудной клетки и прошедшее через голосовые связки, уже начавшие менять свою структуру.

А потом началось то, что я до сих пор, спустя столько времени, не могу вспоминать без внутреннего содрогания.

Мышцы Игоря пришли в движение. Не метафорически, а буквально. Под кожей, под тканью штормовки, заходили бугры, будто под поверхность тела запустили сотни червей. Плечи раздались вширь, рукава затрещали по швам, обнажая вздувшиеся, перевитые венами предплечья. Кожа приобрела неестественный, серовато-синюшный оттенок, как у мертвеца, натянувшись до предела, как у туго набитого мешка. Пальцы скрючились, ногти, ещё минуту назад обычные, коротко стриженные, начали темнеть у основания и загибаться, принимая форму, которую я видел на рентгеновском снимке. Костные наросты, формировавшиеся с чудовищной скоростью, толкали ногтевые пластины вверх, и те трескались, пропуская сквозь себя острые, желтоватые концы новообразований.

Игорь упал на колени, ударился лбом о бетонный пол, но тут же снова выгнулся, и я услышал влажный, тошнотворный хруст, с которым его позвоночник перестраивался, приспосабливаясь к новой мускулатуре. Штормовка лопнула на спине, обнажив глянцевую, блестящую от пота поверхность, на которой проступали очертания рёбер, ставших шире и толще.

— Бежим, — выдохнула Оля, и слово это прозвучало как удар хлыста, как команда.

Соня закричала, пронзительно, тонко, и этот крик, отражённый бетонными стенами, заметался по комнате, сливаясь с рычанием, которое уже не было человеческим. Я рванулся к двери, увлекая за собой Олю, но краем глаза видел, как Игорь, точнее, то, что ещё недавно было Игорем, поднимается с колен.

Он встал во весь рост, и рост этот теперь превышал мой на добрых две головы. Пропорции тела нарушились, плечи стали непомерно широкими, шея почти исчезла, голова ушла вперёд и вниз, как у зверя, приготовившегося к броску. Черты лица ещё угадывались, но уже были искажены до неузнаваемости. Надбровные дуги нависли, челюсть выдвинулась, обнажив дёсны, из которых торчали осколки старых зубов и уже прорезались новые, конические, расположенные в два ряда.

Он сделал шаг. Металлический стол, стоявший на пути, был отброшен в сторону, словно картонный. Он ударился о стену и замер, погнутый и смятый. С него посыпались журналы, рентгеновские снимки, и магнитофон, сорвавшись с края, грохнулся на пол, разлетевшись на куски.

Я вытолкнул Олю в коридор, закричал Толе, чтобы уводил Соню, и бросился следом, захлопывая за собой дверь. Металл жалобно зазвенел, но я понимал, что эта дверь не задержит надолго то, что осталось в архивной комнате. Она была рассчитана на людей.

— Вон туда! — скомандовал я, хватая Олю за руку. — К выходу!

Мы побежали по коридору, и за спиной у нас, нарастая, раздавался ритмичный, тяжёлый грохот ударов. Существо, бывшее Игорем, ломилось сквозь дверь, и по звуку я понимал, что металл уже начал поддаваться.

Но главное, в панике, как мы поняли спустя минуту, я перепутал направление и теперь уводил не к выходу, а наоборот в глубь.

***

Мы бежали по коридору, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Воздух в лёгких горел, но не от усталости, а от чего-то иного. Возможно, от животного, липкого страха, который я никогда раньше не испытывал с такой оголённой, парализующей волю силой. Сзади, из архивной комнаты, доносились ритмичные удары, и каждый такой удар сопровождался скрежетом разрываемого металла, скрежетом, от которого мысли путались в голове, превращаясь в бессвязный, панический поток.

Оля бежала впереди. Её короткие волосы слиплись, штормовка на спине потемнела от пота, и я видел, как напряжены её плечи, как она сжимает в руке геологический молоток, единственное, что успела схватить из рюкзака. Соня спотыкалась, всхлипывала, Толя почти волок её за локоть, а его фонарь метался из стороны в сторону, выхватывая из мрака то ржавые трубы, то осыпавшуюся штукатурку, то чёрные провалы боковых ответвлений.

Коридор уходил вниз, превращаясь в пандус с рифлёным металлическим покрытием, и под ногами загрохотало. Мы выскочили в просторное помещение, похожее на распределительный зал. Вдоль стен тянулись ряды электрощитов с вывороченными внутренностями, под потолком висели кабельные лотки, с которых свисали обрывки проводов, а в центре, на бетонном постаменте, громоздился массивный дизель-генератор, покрытый слоем пыли и потёками масла. От генератора отходили толстые, в палец толщиной, силовые кабели, уходящие в стену и дальше, в недра объекта.

Толя захлопнул за нами дверь, железную, с массивными петлями, и задвинул засов, тяжело дыша и упираясь спиной в холодный металл.

— Эта продержит, — выдохнул он, но в голосе уверенности не было. — Тут сталь толстая, не архивная дверка.

— Ты видел его?

Соня сползла по стене, обхватив колени руками. Её била крупная дрожь, зубы стучали, а лицо в тусклом свете фонарей казалось белее мела.

— Ты видел, что с ним стало? Это не Игорь. Это не может быть Игорь.

— Это был газ, — произнёс я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски срывался. — Тот самый, из баллона. Препарат АТ-семь. Он проник в кровь и начал перестраивать ткани. То, что мы видели на снимках, происходит сейчас с ним.

— Но это невозможно, — прошептала Соня. — Так быстро не бывает. Человек не может измениться за несколько минут. Это какая-то ошибка.

— Не ошибка, — отозвалась Оля.

Она стояла у генератора, прижавшись спиной к его холодному боку, и смотрела на меня, и в её взгляде читалось то, что редко появлялось на этом лице, страх, смешанный с отчаянием.

— Ты слышал протокол. Субъекты теряли человеческий облик за считанные часы после введения препарата. А тут концентрация была аварийной, полный выброс. Он вдохнул столько, сколько, возможно, не вводили даже подопытным.

— Значит, у нас есть время, — сказал я. — Если у подопытных процесс занимал часы, то у Игоря он тоже не завершён. Он ещё меняется. И пока он меняется, мы можем попытаться найти выход или добраться до рации.

— Рация осталась наверху, — напомнил Толя. — В архивной комнате, в рюкзаке. И даже если бы она была здесь, сигнал из-под земли не пройдёт. Сам знаешь, экранирование бетоном и арматурой. Мы отрезаны.

— Тогда нам нужно оружие, — обвёл я торопливым бегающим взглядом зал. — Что-нибудь тяжёлое. Тут полно инструментов.

Я подошёл к верстаку, втиснутому в угол между генератором и стеной. На верстаке лежали слесарные принадлежности. Разводной ключ, массивный, сантиметров сорок длиной, весь в застарелой смазке. Монтировка с загнутым концом, тяжёлая, литая. Ещё один молоток, побольше того, что был у Оли, с бойком, покрытым зазубринами. Я взял монтировку, взвесил в руке, ощущая холод металла и его успокаивающую тяжесть. Толя схватил разводной ключ, Оля осталась с молотком, а Соня так и сидела у стены на корточках, обхватив себя за плечи.

— Соня, — позвал я. — Возьми что-нибудь. Вон, хотя бы обрезок трубы.

Она покачала головой, не поднимая глаз.

— Это бесполезно. Ты слышал, что говорил профессор. Их не брали скальпели. Лезвия гнулись. Что ему наш ключ?

— Но он чувствует боль, — возразила Оля. — Вернее, не чувствует, но ткани-то уязвимы. Кости, мышцы, сухожилия, их можно повредить, даже если он не кричит. И насколько я понимаю, превращение ещё не завершено.

— Чтобы повредить, нужно подойти, — пробормотал Толя. — А подходить к этому… к нему… я бы не хотел. И никому бы это не советовал бы делать.

В этот момент дверь, в которую мы вошли, содрогнулась от удара снаружи. Глухого, мощного, от которого с потолка посыпалась бетонная крошка. Мы замерли. Второй удар. Третий. Металл застонал. На поверхности двери появилась вмятина, и я увидел, как засов начал медленно выгибаться наружу.

— Он здесь, — выдохнула Соня и вскочила на ноги.

— В дальний конец зала, — скомандовал я. — Там обычно должен быть второй выход!

Мы побежали, петляя между электрощитами и брошенными агрегатами. Позади, с четвёртого удара, дверь слетела с петель и рухнула на пол с оглушительным грохотом, подняв облако пыли. И из этого облака выступила фигура. В неверном свете метавшихся лучей от фонарей я впервые увидел его целиком.

Существо, когда-то бывшее нашим товарищем, больше не имело с человеком почти ничего общего. Ростом оно было под два с половиной метра, плечи раздались до такой степени, что ключицы, казалось, вот-вот прорвут кожу, руки свисали ниже колен, заканчиваясь теми самыми когтистыми кистями, что я видел на снимках. Ноги, напротив, стали короче, но массивнее, ступни развернулись наружу, и передвигалось оно не шагами, а какими-то прыжками, толчками, отталкиваясь от пола неестественно мощными лапами. От прежнего Игоря остались только обрывки одежды, всё ещё висевшие на плечах и поясе, да пряжка ремня, тускло блестевшая на остатках брюк. Лицо утратило человеческую симметрию. Челюсть ушла вперёд, обнажив двойной ряд конических зубов, надбровья нависли, а глаза, лишённые век, горели воспалённым, мутным безумием, в котором не осталось ни искры разума.

Оно остановилось на пороге, повело головой из стороны в сторону, принюхиваясь. Ноздри, превратившиеся в вертикальные щели, раздувались, втягивая воздух. Оно искало нас по запаху, не по звуку и не по свету, а по тому невидимому шлейфу, который оставляет за собой каждое живое существо.

— Не двигайтесь, — прошептал я, хватая Олю за руку и прижимая её к стене за массивным распределительным шкафом. Толя и Соня замерли рядом, втиснувшись в узкое пространство между стеной и ржавым трансформатором.

Существо издало звук. Низкий, вибрирующий гул, который я ощутил не столько ушами, сколько всем телом, грудной клеткой, зубами. Гул перешёл в рычание, прерывистое и хриплое, а затем оно двинулось вперёд, и каждый его шаг отдавался в бетонном полу дрожью, которую я чувствовал подошвами сапог.

Оно прошло мимо нас, в двух метрах, и я смог рассмотреть его при свете упавшего Сониного фонаря, который она выронила, в деталях, от которых желудок сжался в тугой, болезненный комок. Кожа на спине лопнула в нескольких местах, и из трещин сочилась не кровь, а какая-то желтоватая, маслянистая жидкость, пахнущая всё той же приторной сладостью, только теперь усиленной, концентрированной. Под лопатками проступали очертания новых костных образований, словно организм спешно отращивал дополнительный панцирь. Позвоночник выпирал наружу гребнем. Каждый позвонок был виден как отдельный бугор, и весь силуэт напоминал какую-нибудь доисторическую рептилию, вставшую на задние лапы.

Оно двигалось к дизель-генератору, и я понял, что мы не успеем добежать до дальнего выхода, даже если он там есть. Существо перекрывало путь, а его скорость, учитывая длину конечностей и взрывную мощь мышц, в разы превышала нашу.

— Что будем делать? — одними губами спросила Оля, наклонившись к моему уху.

Её дыхание мягко коснулось моей щеки, горячее и частое, и в этот миг я ощутил острую, почти невыносимую нежность пополам с яростью. Я не имел права позволить этой твари добраться до неё. До кого бы то ни было из нас.

— Ждать, — так же беззвучно ответил я. — Если оно уйдёт в дальний конец зала, то мы вернёмся через разгромленную дверь и попробуем найти другой путь.

Существо между тем остановилось возле генератора, склонило голову набок, разглядывая агрегат с каким-то подобием тупого любопытства. Потом ударило по нему лапой, просто так, пробуя силу, и металлический кожух генератора с жалобным скрежетом смялся, как консервная банка. Удар был небрежным, почти ленивым, но сила, стоявшая за ним, превосходила всё, что я мог вообразить.

«Что же они создавали в этой лаборатории?» — подумалось мне в который раз.

И тут Соня совершила ошибку. Она, как не зажимала себе рот ладонями, не выдержала напряжения, всхлипнула, слишком громко, на грани слышимости, и звук этот, отразившись от бетонных стен, достиг ушей существа. Оно развернулось мгновенно, с той неестественной, змеиной быстротой, которую я уже видел раньше, и его мутные глаза уставились прямо в наше укрытие.

— Бежим! — закричал я, отталкиваясь от стены.

Мы бросились врассыпную, инстинктивно, не сговариваясь, и это спасло нас, потому что существо на долю секунды замешкалось, выбирая цель. Этой доли хватило, чтобы мы успели прыснуть в разные стороны. Я рванул влево, к опрокинутому электрощиту, Оля метнулась вправо, Толя потащил Соню к дальней стене, где виднелась лестница, уходящая вверх, на какие-то технические мостки.

Существо выбрало ближайшую цель. Меня.

Оно прыгнуло, покрыв расстояние в несколько метров одним чудовищным скачком, и я успел только выставить перед собой монтировку, понимая, что это бесполезно, что стальной прут не остановит массу в двести с лишним килограммов, несущуюся с ускорением локомотива. Но в последний миг я поскользнулся на масляном пятне, нога ушла в сторону, и я упал на спину, больно ударившись затылком о бетон. Существо пронеслось надо мной, врезалось в электрощит, смяв его, и на секунду запуталось в кабелях, которые опутали его руки и плечи, как стальные силки.

Эта секунда дала мне шанс. Я перекатился, вскочил, бросился к лестнице, где уже скрылись Толя и Соня, и краем глаза увидел, как Оля, вместо того чтобы бежать, стоит у верстака и что-то делает.

— Оля, уходи! — заорал я, но она не слушала.

Она схватила с верстака банку с растворителем, сорвала крышку и швырнула её прямо в морду существу, которое уже освободилось от кабелей и разворачивалось ко мне. Банка попала в плечо, растворитель выплеснулся, залив лицо и грудь твари, и на секунду оно замерло, мотая головой, пытаясь стряхнуть раздражающую жидкость. А Оля уже метнулась к лестнице, и я подхватил её на бегу, почти забросил на первые ступени, и мы полезли вверх, на металлические мостки, тянувшиеся под самым потолком зала.

Мостки были узкими, рассчитанными на одного человека, с хлипкими перилами и решётчатым настилом, сквозь который виднелся бетонный пол внизу. Мы ползли, пригибаясь, потому что потолок нависал низко, и каждый шаг отзывался гулким эхом. Толя и Соня уже добрались до середины мостков и теперь махали нам, подсвечивая фонарём.

— Сюда! Тут дверь, технический люк!

Существо внизу оправилось от замешательства и подняло голову, высматривая нас. Тварь не умела лазать по лестницам. Её тело, перестроенное для грубой силы, утратило ловкость и гибкость, и это давало нам кое-какое преимущество. Но оно не собиралось сдаваться. Создание подошло к опоре мостков, толстой металлической балке, и ударило по ней лапой. Мостки зашатались, заскрипели, и я понял, что конструкция не выдержит долго.

— Быстрее! — подтолкнул я Олю вперёд, и мы почти бегом преодолели оставшееся расстояние до люка.

Толя уже откинул крышку, помог Соне забраться внутрь, потом протянул руку Оле, и через несколько секунд мы все четверо оказались в тесном техническом помещении, заставленном вентиляционными коробами и трубами парового отопления.

Я захлопнул люк, защёлкнул эксцентриковые замки, и почти сразу снизу раздался грохот, от которого всё помещение содрогнулось. Это мостки рухнули, не выдержав ударов. Существо осталось внизу, и пока что мы были в безопасности, но я понимал, что эта безопасность временна. Оно найдёт другой путь. Оно будет искать, потому что теперь у него не осталось ничего, кроме инстинкта, а инстинкт требовал одного, найти и уничтожить.

Толя сидел на корточках, привалившись спиной к вентиляционному коробу, и тяжело дышал, вытирая лицо рукавом. Соня беззвучно плакала. Слёзы текли по её щекам, оставляя грязные дорожки. Оля стояла рядом со мной, и я заметил, что она прижимает к груди руку. На тыльной стороне ладони краснело раздражение. Кожа шелушилась. Видимо, попал растворитель, когда она срывала крышку.

— Дай посмотрю, — попросил я, протягивая руку.

Она покачала головой.

— Потом. Сейчас не до этого. Нужно понять, куда мы попали и есть ли отсюда выход на поверхность.

— Это вентиляционная камера, — поднял голову Толя, подсвечивая фонарём, оглядываясь. — Видите, короба расходятся в три стороны. Основная магистраль и два ответвления. По ним, думаю, можно добраться до шахт, а шахты ведут наверх, к оголовкам. Если найдём вертикальный ствол, сможем выбраться.

— Но там решётки, — возразила Соня сквозь слёзы. — И вентиляторы. Мы не пройдём.

— Значит, будем искать аварийный выход. На каждом объекте такого класса должен быть аварийный выход.

Я кивнул, но мыслями был далеко. Я думал об Игоре. О том, что он сказал перед тем, как началась трансформация. «Оно течёт, Витя. Оно растёт. Ему тесно». Он чувствовал, как препарат захватывает его тело, как чуждая биология переписывает каждую клетку, и ничего не мог сделать. И теперь он, точнее, то, во что он превратился, бродит где-то внизу, в лабиринте коридоров, и ждёт. Или ищет.

— Нам нужно вначале отдохнуть, — произнесла Оля, и её голос прозвучал настолько буднично, что я даже взглянул на неё краем глаза. — Хотя бы десять минут. Мы вымотаны, у нас в голове каша. Если сейчас пойдём дальше, то наделаем ошибок.

— Она права, — поддержал Толя. — У меня фонарь почти сел, надо сменить батарейку. И воду раздать. У кого сколько осталось?

Мы подсчитали запасы. Три фляги на четверых, плитка шоколада, пачка галет и ещё одна запасная батарейка к фонарю. Скудный набор, которого хватит на сутки, не больше. А потом придётся либо выбираться, либо искать воду здесь, внутри объекта.

Мы расселись на вентиляционных коробах, прижавшись спинами друг к другу, чтобы сохранить тепло. В камере было холодно, металл отдавал стылостью, и я чувствовал, как озноб пробирается под штормовку, заставляя мышцы мелко подрагивать. Оля сидела рядом, почти касаясь моего плеча, и молча смотрела в темноту. Я хотел сказать ей что-то, что придало бы сил, но не находил слов, потому что любые слова сейчас прозвучали бы фальшиво. Вместо этого я просто сидел рядом и слушал, как внизу, в глубине бункера, гудит вентиляция и где-то далеко, едва слышно, раздаются ритмичные удары, словно огромное сердце бьётся в бетонной груди подземелья.

***

Тишина в вентиляционной камере не была нормальной тишиной. Она дышала, гудела, постанывала на разные голоса. Где-то в глубине коробов воздух проходил сквозь фильтры, и звук этот напоминал вдох и выдох огромного, утомлённого зверя. А где-то капала вода, размеренно, через равные промежутки, и каждая такая капля отдавалась в металле тонким, протяжным звоном. Но после грохота рухнувших мостков, после рёва и скрежета, оставшихся внизу, в генераторном зале, даже эти звуки казались почти мирными.

Я сидел, привалившись спиной к холодному вентиляционному коробу, и пытался унять дрожь в руках. Адреналин уходил, оставляя после себя ватную слабость и ощущение нереальности происходящего. Мозг отказывался принимать случившееся как данность, прокручивая снова и снова одну и ту же картинку. Игорь, склонившийся над баллонной рампой, облачко бесцветного пара, его кашель, его расширенные зрачки. А потом вторая картина, гораздо страшнее первой. Существо в дверном проёме, деформированное, чужое, с мутными глазами, в которых не осталось ничего от прежнего товарища, кроме, может быть, пряжки ремня, тускло блестевшей на остатках брюк.

Оля сидела рядом, почти касаясь моего плеча, и обрабатывала ожог на тыльной стороне ладони. Она достала из аптечки пузырёк с перекисью водорода, смочила ватку, приложила к покрасневшей коже. Перекись зашипела, вспенилась, и Оля поморщилась, но не издала ни звука. Она вообще редко позволяла себе жаловаться. Эта невысокая на вид хрупкая брюнетка с каре, таскала рюкзак с образцами наравне с парнями и никогда не просила о помощи. Я смотрел, как она бинтует руку полоской марли, затягивая узел зубами, и чувствовал, как внутри поднимается волна нежности, смешанной со страхом. Страхом за неё, за всех нас, за то, что мы можем не выбраться.

— Сильно болит? — спросил я участливо.

— Терпимо.

Она не подняла глаз, закончив перевязку и спрятав остатки бинта обратно в аптечку.

— Растворитель, так, поверхностно. Даже волдырей не будет. Повезло.

— Это ты ему хорошо в морду плеснула, — подал голос Толя, сидевший на корточках у дальней стены и копавшийся в своём рюкзаке, который успел схватить при поспешном бегстве. — Если бы не ты, Виктор бы сейчас лежал там, внизу, с переломанным хребтом.

— Да ладно. Всё случилось, как должно было случиться.

Соня молчала. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку, туда, где вентиляционный короб уходил в стену, теряясь в темноте. Губы её шевелились, но слов не было слышно. Я видел, что она всё ещё там, в генераторном зале, всё ещё слышит грохот рушащихся мостков и видит, как существо поворачивает к ней свою кошмарную голову. Её лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, а пальцы, сжимавшие колени, побелели от напряжения.

— Сонь, — позвал я негромко. — Выпей воды. У тебя фляга с собой?

Она не ответила, только покачала головой. Толя, отложив рюкзак, подошёл к ней, присел рядом, протянул свою флягу. Он не говорил ничего, просто сидел, и через некоторое время Соня, всё ещё не глядя на него, взяла флягу и сделала несколько глотков. Вода потекла по подбородку, закапала на штормовку, но она этого, кажется, не замечала.

— Нам нужно понять, где мы находимся, — произнёс я, поднимаясь.

Ноги затекли, и я потянулся, разгоняя кровь.

— Толя, ты говорил, что это вентиляционная камера. Тут есть какой-нибудь план? Схема коммуникаций?

Товарищ вернулся к стене, заставленной коробами, и принялся шарить по ней лучом фонаря, смахивая пыль и отслоившуюся краску. Луч выхватывал из мрака ржавые хомуты, обрывки изоляции, старые подтёки, похожие на засохшую кровь. Потом он издал короткий удовлетворённый возглас.

— Есть. Я знал, что тут должно быть. Смотрите.

Мы подошли. На стене, под слоем грязи, проступала выцветшая схема, наклеенная на бетон и частично залитая каким-то старым составом, пожелтевшим и потрескавшимся. Края обтрепались, часть обозначений выцвела до полной нечитаемости, но общая структура ещё просматривалась.

— Объект «Горизонт-четыре», — прочитал Толя, водя пальцем по схеме. — Три уровня. Верхний, где мы вошли, это технический и складской сектор. Средний, где архив и генераторная, лабораторный комплекс. А нижний уровень самый глубокий, и смотрите, что тут.

Он указал на прямоугольник в нижней части схемы, от которого отходил длинный пунктир, уходящий за край листа, и несколько обозначений, нанесённых от руки.

— Геологоразведочная скважина. Она здесь, на схеме, обозначена как «Ствол №1». Видите, её обвели красным. Это значит, что вокруг неё и строили бункер. Углубляли уже готовую шахту. А вот здесь, рядом со скважиной, аварийный подъёмник. Грузовая клеть, которая выходит на поверхность через отдельный ствол.

— Она работает? — спросила Оля, заглядывая через моё плечо.

— Вряд ли. Электричества нет, лебёдка обесточена. Но там должна быть техническая лестница, вдоль направляющих. По ней можно подняться на поверхность. Если она не завалена и не перекрыта.

— Значит, нам нужно на нижний уровень, — подытожил я. — К скважине и подъёмнику.

— Да, так будет ближе, чем возвращаться прежним путём. Но есть проблема.

Толя обернулся, и лицо его в тусклом свете фонаря выглядело осунувшимся, постаревшим на десяток лет.

— Чтобы попасть на нижний уровень, нужно спуститься обратно. Через генераторную. Или искать обходной путь. А обходные пути на схеме не обозначены.

Соня подняла голову. В её глазах, только что пустых и отсутствующих, промелькнуло что-то живое, похожее на проблеск сознания.

— Обратно? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Мы не можем вернуться обратно. Он там. В генераторной. Он ждёт.

— Мы не знаем этого, — возразил я.

— Знаем.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде читалась уверенность, от которой у меня всё похолодело внутри.

— Ты видел его глаза, Виктор. Он не успокоится. Он будет искать нас, пока не найдёт. Он уже ищет. Или ждёт.

— Вот именно поэтому мы не можем сидеть на месте, — сказала Оля, и её голос прозвучал довольно твёрдо, почти уверенно. — Чем дольше ждём, тем меньше у нас сил и тем выше шанс, что он доберётся сюда. Толя, на схеме есть другие технические проходы?

Товарищ снова склонился над планом, подсвечивая себе фонарём.

— Вентиляционные шахты. Они идут через все уровни, от верхнего до нижнего. Если двигаться по коробам, то можно миновать генераторную. Но короба узкие, а некоторые могут быть перекрыты заслонками или обвалами.

— Значит, проверим.

Я подошёл к ответвлению вентиляционного короба, тому, что уходил вниз, и прислушался. Внутри гудело, но этот гул был ровным, без перепадов и турбулентности. Это означало, что проход свободен, по крайней мере на какое-то расстояние.

— Попробуем здесь. Двигаемся цепочкой, я первый, за мной Оля, потом Соня, Толя замыкает.

— Там темно, как в могиле, — испуганно прошептала Соня.

— Там везде темно, Сонь. Привыкай.

Толя снял решётку, закрывавшую вход в короб, отставил её в сторону и посветил внутрь. Луч фонаря выхватил ржавые стенки, покрытые каплями конденсата, обрывки изоляции, свисающие с потолка, и уходящую вниз, в темноту, шахту с металлическими скобами.

— Тут скобы, — сообщил он. — Как на трапе. Можно спускаться.

— Значит, спускаемся.

Я проверил фонарь, висевший на поясе, затянул лямки рюкзака и первым полез в короб. Металл под ладонями был холодным и влажным, скобы прогибались под весом, но держали. Я спускался медленно, ощупывая ногой каждую следующую скобу, прежде чем перенести на неё вес. За мной, стараясь не шуметь, лезла Оля. Потом, после долгой паузы и Толиных уговоров, Соня. Толя замыкал, и я слышал, как он ворчит себе под нос, протискивая широкие плечи сквозь узкий проём.

Спуск занял, наверное, пару минут, хотя мне показалось, что прошёл час. В замкнутом пространстве время текло иначе, растягивалось, и каждый скрип металла, каждый шорох осыпающейся ржавчины отдавался в ушах грохотом. Я боялся, что существо услышит нас. Боялся, что оно уже нашло обходной путь и ждёт внизу, у выхода. Но когда я наконец спрыгнул на бетонный пол и осветил фонарём пространство вокруг, то с облегчением выдохнул, увидев лишь пустой коридор, уходящий в обе стороны.

Мы выбрались из короба по одному. Отряхнулись, осмотрелись. Коридор был узким, с низким потолком и стенами, выложенными старым кирпичом. Кое-где кирпич выкрошился, и на полу лежали груды обломков и пыли. Под ногами хрустела штукатурка, и я заметил, что пол здесь не бетонный, а земляной, плотно утоптанный, почти спрессованный в камень. На нём виднелись следы, старые, застывшие, оставленные много лет назад и впитавшиеся в грунт намертво.

— Следы эвакуации, — определила Оля, присев на корточки. — Грузовые тележки, сапоги. Они вывозили оборудование отсюда. Вон, видите, колея от колёс и следы волочения.

— Значит, мы на правильном пути, — подбодрил я. — Если здесь проходила эвакуация, то и аварийный выход где-то рядом.

— Или наоборот, — пробормотал Толя. — Если здесь проходила эвакуация, то выход могли за собой замуровать. Чтобы никто не вошёл. Или не вышел.

— Не каркай.

Мы двинулись по коридору, ориентируясь на схему, которую товарищ оторвал от стены и теперь нёс с собой. Коридор петлял, раздваивался, пересекался с другими ходами, и постепенно у меня начало складываться ощущение, что нижний уровень гораздо обширнее, чем можно было предположить по схеме. Он разветвлялся, как корневая система гигантского дерева, уходил вбок и вниз, и в этой каменной паутине легко было заблудиться навсегда.

Мы прошли мимо брошенной насосной станции, мимо склада с истлевшими ящиками, мимо какой-то камеры с толстыми стенами и массивной гермодверью, на которой ещё виднелась табличка «Карантин. Вход только в костюмах биозащиты». Я не стал задерживаться и читать, что там написано, а только ускорил шаг, увлекая группу за собой.

Запах вокруг менялся. К сухому химическому духу, который преследовал нас от самого входа, примешивался новый оттенок, сырой и холодный, пахнущий чем-то минеральным. Запах скважины. Я чувствовал его всё отчётливее, и это придавало сил.

А потом впереди, метрах в двадцати, за поворотом, показалась дверь, обитая железом, с табличкой «Химическая лаборатория №2. Вход только в защитных костюмах». Дверь была приоткрыта, и я остановился, жестом приказав остальным замереть.

— Что там? — шёпотом спросила Оля.

— Лаборатория.

Но я остановился совсем по другой причине. Из-за того, что услышал во мраке какой-то подозрительный звук. Вновь волна страха прошлась по телу, поселившись в мозгу.

— Все сюда. Быстро.

— Что…

— Не разговаривать. Сюда.

Я толкнул дверь и вошёл первым. Лаборатория оказалась просторным помещением, заставленным стеллажами с химической посудой. Вдоль стен тянулись вытяжные шкафы с разбитыми стёклами, на столах громоздились колбы, пробирки, спиртовки, штативы. Дальняя стена была занята стеллажом с бутылями тёмного стекла, на которых белели этикетки с химическими формулами. Пахло здесь кислым, уксусным, с примесью чего-то неуловимо едкого, отвратительного.

— Ого, — выдохнул Толя, оглядывая полки. — Тут целый арсенал. Кислоты, щёлочи, растворители. Если то, что сидит в Игоре, имеет органическую природу, то концентрированная щёлочь может…

— Тихо, — шикнул я.

— А чё…

Он не договорил. Потому что в этот момент дверь, через которую мы вошли, содрогнулась от удара снаружи. Глухого, мощного, от которого задребезжали колбы на стеллажах.

Мы замерли. Второй удар. Третий. Дверь, обитая железом, выдержала, но на поверхности появилась глубокая вмятина, и засов начал выгибаться.

— Он здесь, — прошептала Соня, пятясь к дальней стене. — Он шёл за нами. По коридору. Всё это время шёл за нами.

— Баррикадируем дверь! — скомандовал я. — Толя, помоги!

Мы навалились на тяжёлый металлический шкаф, сдвинули его, припёрли к двери. Потом второй шкаф, потом ещё один стол. Оля тем временем осматривала помещение в поисках второго выхода.

— Здесь раздаточное окно! — крикнула она. — В смежную комнату!

Я подбежал к ней. В дальней стене, над широким лабораторным столом, темнел проём, перекрытый стальной заслонкой на петлях. Окно было узким, но достаточным, чтобы пролезть человеку.

— Толя, сюда!

Я налёг на заслонку, и товарищ налёг с другой стороны. Металл заскрежетал, подался, пополз вверх, открывая проём сантиметров сорок в высоту. За ним угадывалось тёмное помещение, и оттуда тянуло всё тем же химическим запахом, но более резким, концентрированным.

— Сначала Оля, — сказал я. — Ты самая лёгкая, проверишь, что там. Если есть выход, сразу сообщи.

Оля кивнула, подтянулась на руках и легко, гибко скользнула в проём. Через несколько секунд раздался её приглушённый голос:

— Тут комната, стеллажи с каким-то оборудованием. Дверь есть, похоже в другой коридор. Открыта.

— Хорошо, — повернулся я к остальным. — Соня, теперь ты.

Соня стояла у стены, прижимая к груди руки, и смотрела на дверь. На дверь, которая уже начала трещать под ударами, несмотря на баррикаду из шкафов. Я видел её лицо, белое как мел, с остановившимися, расширенными до предела зрачками. Она снова впадала в ступор, тот самый, что парализовал её в генераторной, и я понимал, что времени на уговоры нет.

— Соня, твою мать! — схватил я её за плечо, встряхнул. — Лезь в окно! Сейчас же!

Она не реагировала. Взгляд её остекленел, тело одеревенело, и я понял, что ещё секунда, и будет поздно. Мы глупо погибнем все. Как раз дверь с грохотом сорвалась с одной петли, шкафы поехали по полу, и в образовавшуюся щель просунулась серая лапа с чёрными когтями, скребущая по косяку.

Я рванул Соню к окну, но она упёрлась, замотала головой, и тогда, теряя драгоценные мгновения, я подпрыгнул, подтянулся и пролез в проём сам, больно ударившись плечом о стальной край. Оля помогла мне спрыгнуть на пол.

— А Соня? — выдохнула она, заглядывая мне за спину.

И в этот момент Соня очнулась. Словно внутри щёлкнул рубильник, и оцепенение сменилось паникой, заставившей её броситься к окну. Она подпрыгнула, ухватилась за край проёма, подтянулась, просунула голову и плечи на нашу сторону. Толя, оставшийся в лаборатории, подсаживал её снизу, подталкивал, матерясь от страха. Я схватил Соню за руки, Оля вцепилась в ворот штормовки, и мы потянули изо всех сил.

Она продвигалась. Плечи. Грудь. Живот. Пояс. Ещё немного, и мы бы вытащили её целиком. Я уже видел её лицо, искажённое ужасом, но живое, сфокусированное, и в глубине зрачков теплилась искра надежды.

А потом дверь лаборатории рухнула. Шкафы разлетелись в стороны, и в проёме выросла знакомая фигура, огромная, деформированная, с мутными глазами, горящими в темноте воспалённым огнём бешенства. Существо ворвалось в лабораторию и одним движением отшвырнуло Толю в сторону, как тряпичную куклу. Товарищ ударился о стеллаж, рухнул на пол, и колбы дождём посыпались на него.

Существо повернулось к окну. К Соне.

— Давай, чёрт возьми. Давай.

Я тянул её за руки, упираясь ногами в стену. Оля тянула за ворот. Но существо уже вцепилось в Соню, в её нижнюю половину, которая ещё оставалась там, в лаборатории, по ту сторону проёма. Я почувствовал, как натяжение резко возросло, как тело Сони дёрнулось, и услышал её крик, пронзительный, захлёбывающийся.

— Тянем! — заорал я. — Тянем!

Мы тянули. Существо тянуло в обратную сторону. Соня кричала, и крик её перешёл в визг, в хрип, в булькающий стон. А потом раздался звук, который я не забуду никогда. Влажный, рвущийся, резкий, как будто мокрую ткань раздирали пополам. Натяжение исчезло мгновенно, и мы с Олей отлетели назад, всё ещё сжимая руки Сони.

На нас рухнуло тело. Вернее, половина тела. От пояса и выше. В перепачканной штормовке, с всё ещё открытыми глазами, в которых застыло выражение, не поддающееся описанию. Из разорванных сосудов хлестала кровь, фонтанирующая, пульсирующая, заливающая всё вокруг, стены, пол, наши лица, наши руки. Горячая, липкая, с характерным запахом, которого мне никогда не забыть.

Оля закричала. Пронзительно, тонко, срывая голос. Она отползла к стене, выставив перед собой перепачканные ладони, и продолжала кричать, глядя на то, что лежало на полу. Рот Сони ещё открывался, закрывался, издавая булькающие звуки, но глаза уже остекленели, утратили фокус, и через несколько секунд веки дрогнули и опустились.

«Не верю, — пытался я внушить самому себе. — Просто не верю. Мне всё снится».

Я сидел на полу, всё ещё сжимая мёртвые пальцы, и не мог пошевелиться. Кровь заливала мои колени, стекала по рукам, капала с подбородка. Я смотрел на верхнюю половину Сони, на её штормовку с эмблемой университета, на её волосы, слипшиеся от пота и крови, и не мог осознать, что ещё минуту назад она была целой. Живой. Дышащей.

Существо на той стороне окна издало низкий, утробный звук, похожий на отрыжку. Потом раздались шаги, тяжёлые, удаляющиеся. Оно уходило. Насытилось или потеряло интерес к той части добычи, которая осталась в лаборатории, но уходило.

— Витя, — прорвался сквозь мутную красную пелену голос Оли, глухой, надтреснутый. — Виктор, надо уходить. Пожалуйста, вставай.

Я поднял голову. Оля стояла надо мной, протягивая руку. Лицо её было залито кровью, но глаза, тёмные, огромные на бледном лице, смотрели осмысленно. Она уже взяла себя в руки. Или заставила себя взять.

— А Толя? — спросил я, не узнавая собственного голоса.

— Я здесь, — раздался стон из-за окна, из лаборатории.

Товарищ поднялся на ноги, пошатываясь, держась за ушибленное плечо.

— Живой. Ублюдок меня просто отшвырнул, даже не заметил. Или забыл. Соня… я пытался, но я не успел…

— Потом.

Я заставил себя встать, отпустил руки Сони, осторожно опустил их на пол.

— Твою мать! — послышался голос товарища с той стороны. — Здесь её… чёрт… ноги!

— Тихо, не ори.

— А где…

— Тихо, я тебе сказал! Оно может вернуться.

Я слышал, как он часто дышал, но не блеванул от ужасного зрелища. Хотя, лично мне, этого очень хотелось, но приходилось сдерживать себя, думая о спасении.

— Толик, ты можешь идти?

— Могу. Вот только окошко перекособочило, так что мне сюда не пролезть теперь. Придётся, наверное, идти прежним коридором. Твою мать!

— Чёрт! Ладно. Тогда поступим так. Иди по коридору. Мы встретимся у скважины. Оля, ты за мной.

— Хорошо. Но ты помнишь путь?

— Примерно.

— Тогда ладно.

— Толя, встретимся у подъёмника. Если кто-то не дойдёт, второй не ждёт, выбирается на поверхность и вызывает помощь. Договорились?

— Договорились, — отозвался товарищ, и я услышал, как его шаги стихают в глубине лаборатории.

Мы с Олей спешно вышли из комнаты в коридор. Я плотно прикрыл за собой дверь, хотя это ничего не меняло. Ничего уже не могло изменить того, что лежало на полу за этой дверью.

Коридор вёл вглубь нижнего уровня, и мы пошли по нему, держась за стены, потому что ноги подкашивались, а перед глазами всё ещё стояло лицо Сони, её застывший взгляд, рот, открывающийся и закрывающийся в беззвучном крике.

Каждый скрип, каждый стук капель о бетон заставлял нас вздрагивать и оглядываться. Но главное, коридор не петлял. Он вёл прямо, постепенно расширяясь, и стены здесь были уже не кирпичные, а бетонные, с характерными следами опалубки. Под ногами захрустела каменная крошка, и запах сырости усилился, смешиваясь с чем-то новым, минеральным, напоминающим запах известняка и глубинных вод. Мы приближались к скважине.

И где-то позади, в глубине коридора, снова раздался стук. Ритмичный, тяжёлый, нарастающий. Оно шло за нами. Снова.

***

Коридор расширился внезапно, словно бетонные стены расступились, и мы выбежали в круглый зал с высоким сводчатым потолком, терявшимся в темноте. Аварийные лампы здесь не горели, и единственным источником света были наши фонари, два дрожащих луча, метавшихся по стенам и выхватывавших из мрака то ржавые перила, то массивные опоры, то какие-то механизмы, замершие навечно.

Посередине зала, огороженная низким бетонным бортиком и покорёженными перилами, зияла скважина. Огромная дыра в полу, метра четыре в диаметре, перекрытая решёткой из толстых стальных прутьев. Сама же решётка проржавела насквозь, местами просела, местами зияла проломами, и сквозь неё снизу поднимался холодный, влажный воздух. Где-то там, на глубине в сотни метров, плескалась подземная река, и звук этот, низкий, монотонный, наполнял зал ровным гулом.

У перил, тяжело дыша и прижимая к боку ушибленную руку, стоял Толя. Он обернулся на звук наших шагов, и в свете фонарей я увидел его лицо, бледное, в ссадинах, но живое. Он добрался первым. Обошёл лабораторию каким-то своим путём и добрался.

— Живы? — спросил он, и в голосе его прозвучало облегчение пополам с удивлением. — Я уж думал, всё, хана.

— Выбрались, — ответил я, подбегая к перилам и осматривая зал. — Где подъёмник?

— Там.

Товарищ махнул рукой в дальний конец зала, где угадывались очертания массивной металлической конструкции, похожей на надшахтный копёр в миниатюре.

— Клеть стоит на месте. Лебёдка обесточена, но лестница вдоль направляющих цела. Я проверил, так что можно подниматься.

— Тогда не ждём. Оля, давай первой.

— А ты?

— Я за тобой. Толя, ты следом.

Оля уже взялась за перекладину лестницы, когда из коридора, из которого мы только что выбежали, донёсся знакомый ритмичный стук. Тяжёлый, неумолимый, нарастающий с каждым ударом. Существо больше не скрывалось. Оно шло по нашему следу, и теперь, когда мы оказались в тупике, ему некуда было спешить.

— Оно уже близко, — произнёс я, и голос мой прозвучал почти обречённо. — Мы не успеем втроём. Лестница узкая, подниматься придётся по одному. Пока первый доберётся до середины, оно будет уже здесь.

Толя посмотрел на меня, потом на Олю, потом на коридор, откуда доносился стук. Лицо его, ещё минуту назад бледное, вдруг обрело какое-то странное, спокойное выражение. Он опустил рюкзак на пол, достал из него разводной ключ, с которым не расставался с самого генераторного зала, и взвесил его в руке.

— Уходите, — произнёс он. — Оба. Я задержу его.

— Не время играть в героя!

— Толя, ты спятил? — шагнула к нему Оля, но он выставил вперёд ладонь.

— Послушайте. Я всё равно не успею подняться. У меня рука сломана. Видимо, повредил в лаборатории. Я даже перекладину толком не удержу. А вы вдвоём быстрее. Если я останусь, оно займётся мной, а вы успеете добраться до люка. Это просто математика, Витя. Чистая инженерия.

— Не глупи, мы что-нибудь обязательно придумаем, — начал я, но Толя перебил меня, впервые за всё время повысив голос:

— Нечего придумывать! Ты сам сказал, оно будет здесь через минуту. А лестница — это пятьдесят метров вертикального подъёма. Кто-то должен остаться. И этот кто-то, Витя, я. Потому что ты нужен ей.

Он кивнул в сторону Оли.

— А я… Я просто инженер с большим любопытством. И мне, если честно, уже всё равно.

Я вспомнил Соню, а также их отношения, которые развивались в последнее время. А сейчас её не было. Где-то там находились две половины…

— Толя…

— Заткнись и уходи.

Он повернулся к коридору, откуда стук стал уже отчётливым, и перехватил ключ поудобнее.

— Давайте, бегом. И не вздумайте оглядываться.

Оля всхлипнула, зажала рот окровавленной ладонью, даже не замечая этого, но я уже тянул её за руку к лестнице, подсаживал, заставлял карабкаться вверх по холодным металлическим перекладинам. Она полезла, сначала неуверенно, потом быстрее, и я полез за ней, а Толя остался внизу, у перил скважины, спиной к нам, лицом к темноте.

— Эй, Игорь! — крикнул он в чёрный провал коридора, и голос его эхом разнёсся под сводами зала. — Или как тебя там теперь? Давай сюда! У меня для тебя подарочек!

Существо вошло в зал. Огромное, деформированное до уродливости. Оно на секунду замерло в проёме, поводя головой из стороны в сторону, принюхиваясь. Толя стоял перед ним, живой, шумный, пахнущий потом и кровью, идеальная мишень.

— Ну же! — ударил ключом по перилам товарищ, и звон металла разлетелся по залу. — Сюда иди! Чего встал, урод?

Существо прыгнуло. Покрыло расстояние до Толи одним чудовищным скачком, и я, уже поднявшись на десяток перекладин, услышал снизу звук удара, хруст, крик, короткий, оборвавшийся на полуноте. Оля тоже услышала, остановилась, вцепилась в лестницу мёртвой хваткой.

— Не смотри, — попросил я, хотя сам смотрел. Не мог не смотреть.

Мне сверху было видно, как Толя ещё двигался. Он лежал на спине, у самого края скважины, и существо нависало над ним, заслоняя свет от валявшегося фонаря. Но друг всё ещё сжимал в руке разводной ключ и бил им, бил наугад, по лапам, по морде, по чему придётся, бил с последней, отчаянной силой человека, которому уже нечего терять. Ключ ударялся о костяные наросты, отлетал, но Толя снова и снова замахивался, и каждое его движение оттягивало внимание твари на себя, давая нам драгоценные секунды.

А потом он просто перестал двигаться. Ключ выпал из разжавшихся пальцев и со звоном покатился по бетону. Существо выпрямилось, отшвырнуло изломанное и разорванное тело в сторону, как отработанный материал, и подняло голову. Его мутные глаза уставились на нас, на лестницу, на две человеческие фигуры, спешно карабкающиеся вверх, к спасительному люку.

Оно рванулось вверх, но лестница затрещала под его весом, и одна из перекладин сломалась. Существо потеряло опору и рухнуло на решётку, перекрывавшую скважину, пытаясь дотянуться до нас снизу, сократить расстояние. И решётка, проржавевшая насквозь, просевшая, подточенная годами сырости и коррозии, не выдержала веса в двести с лишним килограммов.

Раздался скрежет, треск, и опора под лапами провалилась, ушла вниз, увлекая за собой существо. Оно взревело, вцепилось когтями в край провала, заскребло по бетону, выламывая целые куски. Я видел сверху, как его лапы судорожно ищут опору, как мышцы на спине вздуваются от напряжения. Оно пыталось выбраться, подтянуться, но бетон крошился под когтями, и с каждым движением тело сползало всё глубже в чёрный зев скважины.

Затем оно издало последний звук. Не рык, не вой, а что-то среднее, долгое, затихающее, в котором мне на мгновение почудился человеческий голос, голос Игоря, каким он был до того, как всё случилось. А потом когтистые пальцы разжались, и гадина рухнуло в бездну.

Падение, казалось, длилось долго. Я слышал, как тело ударяется о стенки скважины, снова и снова, и каждый удар отдавался низким, утробным эхом. А потом, через бесконечную череду секунд, снизу донёсся далёкий всплеск, и тишина сомкнулась над шахтой.

— Это всё, — выдохнул я, и слово это прозвучало как молитва.

Оля надо мной всхлипывала, но лезла дальше. Я полез за ней, понимая, что, возможно, тварь и не погибла, но главное, она больше не угрожает нам своим присутствием.

Мы поднимались долго. Пятьдесят метров вертикального подъёма по узкой металлической лестнице, скользкой от конденсата, с перекладинами, которые шатались и скрипели под ногами. Руки немели, мышцы сводило судорогой, но мы продолжали карабкаться, потому что внизу была смерть, а наверху, мы верили в это, жизнь.

Когда я нащупал над головой холодный металл люка, то не сразу понял, что это конец пути. Я навалился плечом, повернул запорный механизм, и люк с огромным трудом поддался, открылся, впуская внутрь свежий воздух, холодный до рези в лёгких, пахнущий хвоей, влажной землёй и утром.

Я вылез первым, помог выбраться Оле, и мы упали на траву, мокрую от прошедшего дождя, и лежали так, глядя в небо, которое из чёрного постепенно становилось серым, а потом, на востоке, начало наливаться бледной желтизной. Августовский рассвет над тайгой, тихий, ясный, обещающий погожий день.

Оля села, обхватив колени руками. Штормовка на ней была перепачкана кровью, засохшей и побуревшей, под ногтями чернела грязь, на щеке алела ссадина. Она долго смотрела на лес, на верхушки лиственниц, проступившие из предрассветного тумана.

— Как ты? — спросил я.

Оля не ответила. Она смотрела на просвет, где на фоне светлеющего неба поднималось солнце, и молчала.

— Нам нужно идти, — наконец проговорила она. — До посёлка геологов километров двадцать, если по карте. К вечеру дойдём.

— Дойдём, — согласился я.

Мы поднялись, взялись за руки и двинулись на восток, сквозь мокрый кустарник и высокую траву, оставляя за спиной бетонный оголовок с сорванной пломбой, тёмный зев аварийного люка и всё, что осталось внизу. Толю, который дал нам уйти. Соню, которая не хотела спускаться. Игоря, которого мы потеряли дважды.

Тайга просыпалась. Где-то запела первая птица, робко, неуверенно, пробуя голос после ночной бури. Где-то застучал дятел, размеренно и деловито. И мы шли сквозь этот просыпающийся лес, двое из пятерых, унося с собой память о пережитом кошмаре.