Nostalgija

      
Когда я слышу слово Ностальгия,
Всплывают сразу годы молодые.
Они на мыльные похожи пузыри:
В них только пустота, не более, внутри,
А вся вселенная – снаружи,
Готовая заполнить пустоту.
Когда пузырь вдруг лопнет на лету,
Становится не шире мир не уже –
Он просто во владения свои
Меня вбирает: нужен я, не нужен?
Но Ангел мой спустившийся с небес,
Отбросив лишние плетения словес,
Всё объяснит, меня здесь обнаружив.
И конь-огонь нести уже стреножен
Нести туда – неведомо куда –
Под облака, что плыли надо мною,
Где била вверх артезианская вода,
Насыщенная силою земною.
Гнездились по планете города,
В них люд, как саранча, гнездился –
Невольник рабского труда,
Считающий, что он освободился. 
А предо мной вставал дремучий лес:
Кому-то просто лес, кому-то – Крест.
И Крест, и Лес в сценарии заложен.
И то, к чему был больше расположен
Мне тоже было нужно по зарез,
Где сердце в унисон с планетой билось,
Вплетаясь в колокольный перезвон,
В какое лето это всё случилось? –
Скажи, мой Ангел. Это ж не приснилось.
Я понимал, на всё есть Божья милость.
В моей крови бродил тестостерон.

Подглядывала в окна среди ночи.
Дурманящая белая сирень,
Луна привычно рисовала тень
От слов, от запятых и точек,
Снимая на ночь бремя полномочий,
Дневной звезды, что освещает день.
И приходили сны без проволочек, 
Запоминать те сны мне было лень.
Не лень мне было ничего не делать,
Баклуши бить, в припрыжку бегать,
Не наводя и тени на плетень,
Даже тогда – когда на мартовские иды,
Мной возводились в мыслях пирамиды
Повыше тех, что в Гизе, пирамид.
Летели в цель стремительно болиды,
Нарушив скорости предписанный лимит,
Печать снимая с кантовых иллюзий,
Свалившихся на голову аллюзий,
И рой словесных идиом.
Наверное, я в чём-то идиот,
Что, в общем-то, не так и плохо,
Поскольку идиоты ближе к Богу.
Все тащат в дом, а я тащу из дома,
Поскольку честолюбия лишён,
Мне многое казалось незнакомо,
И многое знакомым я нашёл.

Ведь всё-таки не зря сюда пришёл.
Не зря из самовара с дядей Петей
Мы пили чай на мяте с чабрецом,
И не было чаёв вкусней на свете
После которых молодел лицом,
И тётя Тоня, выйдя на крыльцо,
Не узнавала ни меня, ни дядю Петю,
Не зная толком, что к чаям винцо
Тайком мы взяли у неё в буфете.
И пили вместе с местным чабрецом,
И сидя под раскидистою вишней,
Решили, что не будет лишне
Добавить, чтоб не дрогнула рука,
Поскольку знали мы наверняка,
Что мы в ответе с ним за всю Россию,
Ещё хотели жахнуть чабреца
Уже не просто, а под музыку Россини,
Чтоб статус поддержать борца,
Идущего до самого конца
Спасать Великую Россию…

В сенях перебирая старый хлам,          
Чинить собрался крышу дядя Петя.            
Она съезжала не по дням, а по часам,
Есть у него и дранка* на примете,         
И оцинкованный для этой цели гвоздь 
И не один, а целая их горсть.               
Прибить ту дранку только и осталось,               
А дядя Петя говорит: «Постойте малость, 
Вот упадёт, тогда её прибьём,
Чтоб сохранить имевшийся объём,
Не перепутать чтоб, где верх, где низ,
Где дверь, где потолок и где карниз»,
И для работы в робу одевался,
Но молоток его куда-то затерялся…
Он только и сказал: «Каков сюрприз!»
               
И через крышу свет на нас вливался,
В крови он быстро растворялся
Заставив сердце биться веселей.
И наступало в мире озаренье,
О, сколько было озарённых лиц!
Девчонки щебетали вместо птиц,
Играя за забором в салки,
И дядя Петя в робе на рыбалку,
Шагал, чтоб рыбу поудить,
Вместо того, чтоб крышу починить.
А наш сосед любил нагородить
Историй разных полную охапку.
Он безусловно был умён,
Знал дату окончания времён,
Рассказывал всё с толком, с расстановкой,
Бывало, одевал противогаз,
И получив очередную сводку,
Кричал, натруживая глотку,
Зачитывая срочный нам приказ.
«Внимание! В квадрате нашем газ!»
И пил стаканами портвейн и самогонку,
Своим дыханьем защищая нас,
Как антидот от газовой атаки,
Забыв исполнить нам под занавес Сиртаки.
Он был красив, небрит и смуглолиц,
Не знающий для подвигов границ,
Всегда плывущий супротив теченья,
Он угощал нас шахматным печеньем,
Шло от него какое-то свеченье.
И жизнь светилась всюду, где ни глянь,
И с нами были Инь, и Янь,
А между ними – одухотворенье.

Не знали мы, ни скуки, ни печали
И бабочки-капустницы порхали
На огороде в бархатную рань,
Стояла в доме на окне – герань,
А за окном на лавочке старухи
Который раз перетирали слухи,
Они смотрели на 100 лет вперёд:
Когда пускать козла в свой огород,
Куда девать несобранный буряк…      
Похрюкивал в сарае жирный хряк,
А в воздухе чарующие звуки
Неслись с небес, не властные науке,
Небесных струн касались чьи-то руки:
На лунных струнах некто взял аккорд.
Приёмник под названием «Рекорд»
В углу стоял вместо иконы,
В «Рекорде» куда надо электроны
Текли по очень медным проводам,
С базара раздавался шум и гам:
Поймали там немецкого шпиона,
Он контрабандной водкой торговал,
И предлагал в нагрузку шампиньоны.
Никто таких не видел отродясь,
Шпион конкретный, и к гадалке не ходи,
Тут хошь-нехошь, а Конституцию блюди:
Под руки взяли, отвели его в кутузку,
Где было сыро, холодно и узко.
В итоге оказался чисто русским,
Имеющим к грибным культурам страсть,
Коломенский мужик из-под Коломны…
Бывает – ну, подумали шпион,
Теперь мы знаем, кто такие шампиньоны.
И тем не менее, во всю цвели пионы.
Чтобы шедевр природы не увял   
Из лейки каждый день их поливал,
Чтобы смотрелись в фирменном букете,
И походя искусству обучал
Пилить, строгать и делать всё на свете
Единственный неповторимый дядя Петя.
Он гвозди гвоздодёром выдирал,
Что было не легко, но не в запрете,
Потом их выпрямлял и забивал
Да ловко так, никто и не заметил,
Как крышу он в итоге поменял,
И погулять высвистывал меня
Товарищ мой по имени Валера,
Похож он был на флибустьера,
Но больше на ретивого коня,
Сбежавшего с закрытого вольера.
На танцах находил себе подруг,
Изображал чарльстон и буги-вуги,
Вертясь быстрей, чем смазанный вертлюг,
С ума сходили все от буг и вуг
Аж патефон плясал под эти звуки.
Сквозь шум глушилок нужных нам частот
Подслушивали голоса свобод,
Зимой у печки русской грели руки.

Ножи точил хозяин о брусок,
И слышались ночные стуки:
То домовой, наверное, от скуки
Бил чем-то деревянным в потолок,
Да так, что вздрагивали внуки,
Уложенные дедушкой в рядок.
Сверчки скворчали за лежанкой.
А на дворе дворовый пёс Кандей
С испугу лаял спозаранку,
Пугая непроснувшихся гостей,
И возомнив себя немецкою овчаркой.
Как по команде, голосил петух,
А мы бежали к озеру купаться,
Кривой тропинкой через росный луг,
И шар земной не уставал вращаться.
Нам оставалось только разогнаться,
И, оттолкнувшись, в озеро – бултых,
Кто головой, кто извиваясь будто в танце.
Мне так хотелось в этом прошлом оставаться,
Где нет ни точек, ни тире, ни запятых,
И каждый день в кого-нибудь влюбляться.

А ночью, соблюдая тишину,
Смотреть на восходящую луну,
На всё на то, что было непонятно
И лунные стирать ладонью пятна,
И ждать, когда в горах засвищет рак:
От его свиста мёртвые проснутся,
Нам не уйти от этого никак
И души наши вдруг охолонутся
Пока мы спали все без задних ног,
Кидаясь в сон, перешагнув порог,
Не зная наперёд, что нам приснится:
Козёл ли в огороде, Феникс-птица.
Кому-то в руку сон, кому-то впрок,
А если впрок, тогда сильнее спится.
Ну кто ещё подумать только мог
Что явит нам картины эти Бог,
Нам оставалось только лишь дивиться.

Бывало, днём давали стрекача,
Чтоб ГТО* досдать дневную норму.
И чтобы верным быть заветам Ильича –
Читали «Правду» задом наперёд,
Просиживая на толчке в уборной,
Мы узнавали, чем же дышит мир
И счёт какой у нашей первой сборной.
Мы переделали уборную в сортир,
Так было благозвучнее и ближе,
Ведь это ж в Невеле всё было, не в Париже,
Сортир вам не стрелковый тир,
К нему всегда идёшь дорогой торной.

Мы отмечали день и Павла, и Петра,
Если точнее, день Петра и Павла,
В стаканы брага лилась без конца,
От ней к столу клонились буйны главы,
Гармонь играла, пели Гоп-ца-ца,
А кто был трезв, мазурку танцевали,
Валера, мой приятель без сандалий,
Остатки браги из стаканов допивал,
Из-под стола почти не вылезая,
Чтобы не видели, какой он пролетарий,
Он был герой, почти пассионарий,
В пятнадцать лет пристрастный к питию,
Как бородатый бывший полицмейстер,
Имевший шестиместную ладью,
Легко ходившую под встречный южный ветер.
На ней мы уплывали то в Дубки,
То в Плиссы. На подъём всегда легки
Мы были, что под утро, что под вечер.
Не тёрли нам мозоли сапоги,
Они до осени заброшены за печкой.
Мы радовались каждой новой встрече
С хорошими и добрыми людьми,
Как мой отец и как наш дядя Петя,
Пусть не святыми, но на них похожих.
Кончался пир чаями без пирожных,
Какой-то гость их в магазине позабыл,
Подсчитывая сколько он пропил бы,
Если чего-то он на свете помнил,
Но яблочный пирог от тёти Тони
Все сдобы принесённые затмил.
А именинники сидели, как на троне,
Что дядя Петя, что отец мой Павел –
Простые люди самых честных правил.
Я их таких в уме своём храню,
Таких я в своём сердце и оставил,
О них я свою память берегу,
И Бог наверняка их в рай направил,
Согласно выбранному Им календарю.

Не белой ниткой, а суровой дратвой
Прошиты были будничные дни,
И это было истинною правдой,
Другой мы правды знать и не могли,
Поскольку доверяли только фактам,
И верили советским космонавтам
А верили им абсолютно все,
Они крутились словно белка в колесе
Вокруг земли не раз, а многократно,
Мечтая о копчёной колбасе
И о горилке с украинским салом,
А здесь питаться приходилось даром.
Мы первыми готовы быть везде:
Как и в большом, так и в чертовски малом:
Или лететь к намеченной звезде,
Иль расщепить на части твёрдый атом,

Как ни крути, прекрасен был тот мир,
И мы подобно нашим космонавтам
Пытались оторваться от земли
С крутого берега (забыл какой реки),
Кидались вниз, казалось, безвозвратно.
Старухи сплетни, как метлой, мели,
От этих сплетен дерева качались,
Шальные мухи в комнате метались,
Свершая в воздухе бесцельные круги.
Чему-то мы всё время улыбались,
И это что-то улыбалось нам.
Всё было так. Быть не могло иначе.
Нам Вышний всё это назначил.
Всё лучшее делили пополам,
И хлеб насущный Он же подавал,
Шёл от Него на первой передаче
И все углы с буханки обгрызал
Зубами крепкими как бивень у нарвала,
Но мать меня не укоряла,
Поскольку я был честен и не врал.
Она ножом обгрызки те срезала,
Давала мне, и я их доедал.
Макая в рыбий жир посоленный и с луком:
Казалось ей, что будет мне наука.
А для меня была то лучшая еда,
Спасавшая от всех семи недугов,
Названия которым я не знал.
Соль стоила копейки, как и лук,
Почти бесплатно рыбий жир в аптеке,
В итоге взять могли бы под опеку
Больных собак, и брошенных старух,
Чтоб напоить их рыбьим жиром с луком,
Заполнив их пустой досуг,
Чтоб каждый каждому товарищ был и друг,
Чтоб каждый в этом мире не был лишний:
И богатей, и нищий, кто не туда направил дышло,
И генерал, и токарь, и хирург.
Из этого как бы чего не вышло…
И вышло… Сами знаете чего.

Мы утром налегали на яишню,
Как минимум яиц из десяти,
Что успевали за ночь курицы снести,
Парное пили с пенкой молоко,
В обед супец с грибами не был лишним.
Пустой стакан держал в руке сосед,
От недопития он строен был и сед,
Дрожали руки за ногами вслед.
Просил налить он голосом осипшим.
В саду цвели и яблони, и вишни,
А в трёхлитровой банке свежий мёд
Стоял за притолокой в нише,
И керосинка, выжимая гарь и пот,
Коптила так, что разбегались мыши,
За керосинкой примус, керогаз
Вошли в наш дом, потом – и телевизор
С названьем непонятным КВН
Которого не спутаешь ни с чем:
Он был с большой увеличительною линзой,
Чтобы не портить при просмотре глаз.
Вино из яблок появлялось в нужный час,
И мы стакан соседу наполняли,
И он пускался в произвольный пляс,
Руками в воздухе усиленно махая.
И мы учились танцу у него,
Ещё не ведая про косинус и синус,
И становилось на душе легко,
Не зная, что бюджет уходит в минус,
И по каким законам движется трамвай,
И сколько зайцев спас весной Мазай?
Чем поливать большой домашний фикус,
И где находится на глобусе Тайвань,
Как распознать, куда девался вирус,
Какие снадобья готовит нам провизор?
Как выглядит предписанный нам рай?
Как в головах рождаются пустыни,
И почему вопросы все простые
Решаются так сложно иногда,
Откуда и куда приходят мысли,
Которые в извилинах зависли,
Иль радость неожиданно откуда,
Где обитает рыба барракуда,
Зачем за вторником всегда идёт среда,
И почему работает плацебо,
И тянутся стальные провода
Меж вышек Эйфелевых башен,
И с молниями гром нам был не страшен,
Разряды молний протыкали небо,
И нам казалось – это ерунда,
Его заштопает в четверг к обеду
Сосед пришедший с бодуна,
Взяв у Лукиничны сапожную иглу
И разного сечения шпагаты,
Которыми мы были так богаты,
Поскольку сами те шпагаты и плели.
Сосед же сытно пообедав,
Действительно, все дыры залатал,
Швом парусным стянув заплаты.
Эх, поучиться у него тогда бы!
Я парусник тогда бы оседлал
И кинулся на нём в регату,
И паруса ветрами наполнял.
А здесь вопросы кто-то задавал
Про космос, ирреальные виденья
И прочие неявные явленья,
И почему на телеграфе провода
Гудят-гудят от нетерпенья,
И почему кругом одна вода,
Когда я слил её по щучьему веленью.
Однажды Пушкина открыл я первый том,
(Он камер-юнкером назначен был царём.
Да, было время, были юнкера!).
И я читаю про «очей очарованье»,
Про «вас любил, любовь ещё быть может»
Мне захотелось написать так тоже,
Но я увидел с нашего двора,
Как сразу рожь в полях заколосилась,
И ярче солнце стало в небе голубом,
И незнакомка мне прекрасная явилась,
То ли во сне опять. А, может, наяву?
Неужто Пушкина так слово проявилось
На этот раз. Никак я не пойму.
Как ни верти, была здесь Божья милость.
Я говорить стал внятным языком,
Хорошим ли, или плохим, не знаю,
С Эвтерпой я был шапочно знаком,
О том не помнит и сама Эвтерпа.
Спасибо Пушкину, наверное, на том.
Не зря открыл тогда я первый том.
Не портить чтоб натянутые нервы,
Судите сами праведным судом,
Присяжных алиби моим не напрягая.
Где алиби? Перед тобой оно – читай!
А я пока присяду у сарая,
За тыном скособочился сарай,
Да, нам всего хватало через край.
Я вспоминаю тот ушедший рай,
Устроенный для нас Всевышним,
Подаренным как будто невзначай.

И что на это скажет мой народ?
В своём стремлении идти вперёд,
Когда его подталкивают сзади,
Кружа по кругу в бале-маскараде.
Конечно зрел тогда вопрос:
«Зачем родился, в жизни этой рос?
Потом поняв, что я великоросс,
И если да, то где моё величье?
Когда кругом сплошное безразличье,
Где от других людей отличье,
Где тленью прошлого и аромату роз
Смешаться как-то, где-то удалось,
До этих сложностей ещё я не дорос,
И нечего ловить меня с поличным.
«Как жизнь?» Я отвечал всегда «Отлично!
А будет ещё лучше, не вопрос».
Знать больше, мне казалось неприлично,
Но за вопросом следовал вопрос
Ответ найти за пачку папирос
Пытался я в среде столичной,
Похоже было это на допрос…
Вдруг показалось, что гамак меж двух берёз
Гораздо лучше, чем пытать свой ум незрелый.
И задавать вопросы надоело,
И я пыхтел, как старый паровоз
Из тех болот вытаскивая тело,
В которые не думая залез,
Шатаясь, как медведь-шатун, без дела.
Какой прикол валяться в гамаке!
И кайф читать зачитанную книжку,
Когда девчонки и мальчишки на реке
Раздухарившись, разыгрались слишком,
Но это вовсе не мешало мне,
И я с раскрытым томиком в руке,
В берёзовой и шелестящей роще
Читал Есенина и жизнь казалась проще,
Играло пианино здесь, невдалеке,
И в тишине вдруг становилось тихо,
То сёстры вслух разучивали Грига.
И я разучивать себя не уставал,
В запое был, читая Моби Дика,
Я плыл туда, где кто-то меня ждал –
Туда, где свет земной лучился
Я, как галерный раб, не научился
Грести со всеми в никуда…
Встречал я дев, за ними не влачился,
Скорей они влачились за спиной,
Не понятые почему-то мной:
Женился, жил и разводился,
И снова по инерции женился,
Уже в конце узнав свою Любовь,
К которой был я вовсе не готов,
Скорей Любовь была ко мне готова.
Но всё равно, когда читаю я Толстого
Всегда встаёт язвительный вопрос:
«Зачем Каренина легла под паровоз,
А не под самоходную дрезину,
Ну, в крайнем случае под деревенский воз,
И где тут золотая середина?»
Дурак был Вронский, Анну не увёз,
Не вытащил её из-под колёс
И, сев в вагон, в наш край родимый
Подался бы с букетом алых роз,
Который бы в вагоне подарил ей.
Читатель бы не плакал, а смеялся.
Такой сюжет Толстому не являлся.

Но это, извините, mille pardons.
Ведь я писал, кажись, про ностальгию,
Счастливую из прошлого богиню.
А про Каренину, то это не из детства,
Здесь просто круто замесил я тесто,
Считая над берёзами ворон…

Прошло семь лет и первая невеста,
Сказала: «С глаз долой из сердца вон!»
И я пошёл искать металлолом,
Сдавал его и жил на эти средства,
Чего за годы не было потом!
Всю жизнь искал себе для жизни место,
И находил, всегда теряя, всё ж нашёл,
Себя особо в этой буче не жалея.
Спасибо Богу за надёжных сыновей –
У будущего нет ценней трофея,
И я горжусь, что сыновья мои похожи
На рыцарей Эпохи Водолея.
Не знаю, есть ли что дороже?
За всё спасибо, наш Свидетель Боже.
Родиться здесь, была Твоя идея.

Спасибо и за эту Ностальгию
По детству и по той России,
Которая ушла и не придёт,
Другая, может быть, грядёт,
Её другую вспомнит другой мальчик.
Мир, данный Богом светел и заманчив,
И снова за вопросом шёл вопрос,
Я до ответов так и не дорос,
И в целом был, ну, так себе рассказчик.
И пусть простят меня мои друзья,
Мои похожие на папу сыновья.
Я далеко им не святой образчик.
Я просто показал в какой-то мере,
Хотя бы на моём простом примере,
Насколько передать мне удалось,
Как нам тогда воистину жилось.
Уходит вместе с нами Время,
Закончится и на былое спрос,
У многих вызывая аллергию
Или забытую в суетах Ностальгию.
И зависает в воздухе вопрос:
«Зачем нам помнить, что когда-то было?»
Пусть что-то сбЫлось, что-то не сбылОсь?
Ведь то что было, никогда уже не будет,
А то, что есть, конечно же, не то,
Но сны о прошлом иногда разбудят:
Они похожи на беззвучное кино,
На истекающий из прошлого поток,
Пытаюсь сделать из него глоток –
Там годы сжаты и разбиты на секунды –
Они спрессованы во мне как будто
В один тугонамотанный клубок –
Приходят ночью, даже не спросясь.   
И не спасёт от них анестезия,
Нет – не порвётся давешняя связь.
Даже тогда, когда встаю не с той ноги я,
Ещё не сбросив до конца видений вязь,
Не мог я отойти от Ностальгии.

Ночами зарываясь в сеновал,
Дышал я травами двадцатого столетья,
А между тем на скрипке дядя Петя
Что-то знакомое усердно исполнял:
Так это же Томазо Альбиони!
Его адажио всегда я узнавал:
От дяди Пети шёл девятый вал
В каком-то нереальном белом свете.
Здесь Паганини просто отдыхал
И Айвазовский кисти побросал:
Девятый вал его проигрывал в сюжете.

А что же мы?! Что понимали мы?
Мы были от адажио немы,
Жуя в обед поджаренный картопель,
Так называл его земляк, имевший Opel,
Хотели взять в наскок Константинополь,
А кто возьмёт его ещё, если не мы?
Я вижу здесь превратности судьбы,
Мы данного нам века были дети,
У Бога были все мы на примете
А у милиции – в особом кабинете
Нас знали – покорителей луны
С её обратной тёмной стороны,
Там лес стоял, как лунная причёска,
Лесничий в ней, особо по утрам,
Найти пытался хоть одну берёзку,
И не найдя, кричал: «Всё на дрова!»
И мы пилили лес тот задарма,
И в дровяник охапками носили,
Потом бежали к дому босиком
По чётным дням, а также по нечётным.
Играл в пристенок друг мой пятаком
При этом отбивая в такт чечётку.
Отсчитывал секунды метроном,
Их превращая в годы и столетья,
Скрипели петли на тюремных клетях,
Их открывал во сне счастливый гном,
И узников всех строили поротно,
Готовя их то к миру, то к войне,
И если к миру, где он на земле?
Война же тихо шла бесповоротно –
Война с пришельцами, казалось бы, извне,
Не из Америки и, точно, не Европы,
А из глубин не видных в телескопы –
Из тех глубин, что прячутся во мне,
И в каждом, кто осваивал в окопы
Поближе к матушке Земле.
Но всё равно жить стало лучше, веселей,
Как указал нам всем товарищ Сталин.

И не было так весело досель,
И реки из легированной стали
Текли в нас каждый божий день,
И мы стальными становились сами,
И в танковых колоннах пропадали,
И нам не страшен был истории оскал,
И только потому мы не упали,
Что были крепче вековечных скал
И многое истории прощали –
Она катилась с горем пополам
По нашим бестолковым головам,
Из хаоса гармонию взыская.
И что мы видим здесь? – Сплошной бедлам.
Мы всю историю сто раз перепахали.
И чухал паровоз в небесной дали,
Вселенским эхом чух свой повторяя.
То был единственный небесный паровоз,
Который пробирался между звёзд,
Пыхтя последними горючими парами,
Он за собой вселенную всю вёз,
Цилиндрами своими громыхая,
Тем самым о себе напоминая,
Куда-то плёлся из последних сил
Меж данных нам в наследие светил,
В конце концов куда идти не зная.
И мы не знали стоит ли идти
Налево или сразу же направо,
Не ведая – все сходятся пути
У врат далёкого и близкого нам рая,
Откуда все мы в этот мир пришли,
Куда уйдём на прошлое взирая.
 
******************************